Крымские Вина, Виды, Влюбленности

— Я никогда их так близко не видел, — прошелестел Волков, завороженно уставившись в ночное небо. Скопами сияли звёзды: выпуклые, таинственные, такие чертовски близкие. В городе такого и не встретишь. Там небо дымчато-чёрного цвета воздвигалось высоким холодным стеклом над головой, а звёзды, редкие и блёклые, складывались еле заметно в одно-два созвездия, теряясь в клубах выхлопных газов и смога, которыми дышал Петербург. Здесь же небо пористое. Объёмное. Тяжёлое. Укрывало головы, гладя чернилами по волосам, давило на темечко спокойствием и густым воздухом, которым хотелось мазать на хлеб вместо масла. И звёзды как навязчивые, кричащие блеском дети лезли на глаза, выдёргивая внимание на себя. Мол, я! Я — самая красивая звёздочка! Смотри на меня! Смотри! Завораживало. Негромко шуршало море где-то внизу по склону, облизывая солью дикий пляж. Вода в свете луны казалось перламутровой, словно что-то совсем эфемерное, покрытое воздушной пеной. Дымок с потухшего костра их стоянки подхватывался бризом, раздразнивая ноздри. Кузьмич светил фонариком где-то за их полем зрения в поисках тропинки, матерился, едва не роняя рулон бумаги. Элька и Ромка с мамой ушли в палатку, и теперь их жилище от света внутри казалось приглушенным красным китайским фонариком, из которого доносилась негромкая сказка на ночь. Тишина трещала оркестром цикад. Ночи здесь совсем спокойные. Серёжа лежал рядом, глазами бегая по небосводу. Под тонкой походной пенкой кололись шишки и камушки, отчего Разумовский весь изъерзался, пытаясь удобнее устроиться, но всё не сводя глаз со звёзд. Пыхтел, бурча вялым языком ругательства, вторясь Кузьмичу. Олег закатил глаза, услышав очердное: «ебучая, блядь, галька!» — За что ты так с бедной Галиной? Она тебе ничего не сделала, — Олег усмехнулся краешком губ с собственной шутки, внешне оставаясь спокойным как цветок лотоса у подножия храма Истины. Разумовский всё не унимался, — Серый, угомонись, ты как принцесса на горошине. — Завали, Волков, — фыркнул Разумовский, сдувая со лба прилипшую прядь, выбившуюся из хвоста. Рыкнув от бессилия перед россыпью камушков, он резко сел, выуживая из нагрудного кармана футболки пачку сигарет. — Да стой ты, уж, — его рука стремительно накрыла плечо, ощущая под сжатыми фалангами мгновенное напряжение. Серёжа замер, чувствуя, как от горячей ладони Олега вверх по горлу пополз электрический ком, грозясь сорваться с языка каким-нибудь жгучим комментарием. Разумовский приосанился, выпрямляя спину металлическим прутом, и кинул на Волкова выжидающий взгляд из-под бровей. Меж длинными пальцами патетически зависла неподожжённая сигарета. Свободной рукой Олег откинул край подстилки, размашистым движением сметая все мешающие камушки и мелкие шишки. Дернул лапищей, роняя размаянное Инкерманскими виноградниками тело. Серёжа приложился затылком о ключицу Волкова и недовольно засопел. В череп стучало чужое спокойное сердце. От мускулистого тёплого тела пахло солью, вином и чем-то родным, тянущим рот в сытой улыбке. Руки Олега покалывали от желания запустить пальцы в спутанные рыжие волосы. Хотелось коснуться обгоревших плеч, слушая возмущенное: «Волков!», перехватить его под рёбрами, располагая удобнее, желательно нос к носу, всматриваться в россыпь веснушек на высоких скулах, что от Крымского солнца проступили отчетливее, обсыпав лицо сепийной крапинкой на веках, шее и под нижней губой. Коснуться губами каждой чёртовой веснушки. Желание хмельное, горячее, такое безрассудное парашютом расправилось под грудиной, хлопнув по рёбрам, жглось, отдаваясь в кончики пальцев, что бездумно впились в тонкий хлопок чёрной футболки Олега, висящей на Серёже мешком. Тишина становилась слишком ощутимой: — Видишь три яркие звезды, — вставшие комом слова скрежетнули чем-то мягким прямо над ухом. Волков махнул рукой в ночную темень и, получив утвердительный кивок рыжей головы, продолжил, — а рядом еще восемь звезд поменьше? Это созвездие Стрельца. А вот тут, длинная такая хрень, — указательный палец мазнул по воздуху в сторону, повторяя загогулину вереницы звёзд, — это созвездие Скорпиона. — Давно ты стал астрономом? — хмыкнул Серёжа, укутываясь удобнее в обнимающую руку Олега. Лежать на Олеге неудобно, но слезать с него Разумовский не спешил. Напротив, уткнулся носом в загорелое предплечье, вдыхая запах соли и тепла полные лёгкие. — Я, вообще-то, астролог в пятом поколении! — съехидничал Волков, прижимая Серёжу к своей груди крепче, не обращая внимания на немеющие плечи. — Да-а? — протянул в ответ, звуча с почти искренним изумлением. — Так, значит, и будущее предсказывать умеешь? — Конечно, умею, — сважничал Олег, гордо поджав губы. Отобразив на лице напускную задумчивость, он помахал указательным пальцем свободной руки, будто звёзды на небе были кнопками большой вычислительной машины, управлять которой мог только он. — У Вас, Сергей Дмитрич, Венера в ретроградном Меркурии и Марс в восходящем Нептуне. — И что же это значит, Олег Давидыч? — подыграл ему Разумовский, развернувшись и впрямь заинтересованным лицом к Волкову. — Не Олег Давидыч, а Дед Видыч. Это моё астральное имя, прояви уважение. — Ладно-ладно, Дед Видыч, так что же это значит? — Это значит, — с пафосом откликнулся Волков, медленно наведя два пальца аккурат по центру лба Разумовского, — что Вас, Сережёнька, ожидает спидорак жопы. — Волков, блядь! — Разумовский попытался скинуть пальцы со лба под гогот Олега, но тот вновь остановил его. — Стой-стой! Погоди, ужик, звёзды шепчут мне ещё кое-что… хм… завтра тебя ждут непреднамеренные траты во второй половине дня. Звёзды советуют не играть с Кузьмичом в козла на деньги. А вот в любовных делах ждёт успех! Небесные светила рекомендуют отправиться спозаранку на нудистский пляж, любоваться девами младыми. Только с Кузьмичом не столкнись, звёзды предсказывают, что именно там ты с ним и в карты и зарубишься. Серёжа залился смехом. Боже, как же давно Волков не видел его таким расслабленным и счастливым. Пальцы, прислонённые ко лбу, осторожно скользнули вниз, пройдясь вдоль линии брови, стекаясь к высокой скуле и впалой щеке. Разумовский распахнул глаза, чуя, как смех тихо сошёл на нет, уступая место глубокому и тяжёлому дыханию. Касание долгое и красноречивое неловкой электрической цепью замкнуло что-то в головах. Как же это? Господи… В голове Олега ядовитым роем зажужжали метания, вопрошающие «убирать или не убирать». Он, кажется, дышать перестал. Все смотрел в глаза Серёжи, почти лежащего на нём, оперевшись двумя руками у боков Олега, и понять не мог, что делать. — Одно твои звёзды предсказать не смогли, — шепнул Серёжа, чувствуя, как от каждого слова пересыхает в горле пуще, чем от Изабеллы Кузьмича. — Ч-чего? Разумовский подался вперед, коротко клюнув Олега в уголок ухмыляющегося рта. Резко поднялся и замер, обеспокоенно бегая глазами по лицу, выискивая в нем реакцию и пытаясь не паниковать от внезапной развязности. Ухмылка сползла с лица Волкова, глаза его распахнулись, неверяще уставившись на Серёжу. Твою мать… — Олеж, я… Тёплая ладонь бережно накрыла рыжий загривок, стремительно возвращая Разумовского на исходное положение. Олег впился в его губы как дорвавшийся до воды скиталец в пустыне. Жадно. Голодно. Разумовский шумно выдохнул, охотно отвечая, толкнувшись пересохшим языком в чужой рот. Пробуя, коснулся языка Олега собственным, несдержанно мыкнув от захлестывающих эмоций. Накрыл ладонями колючие щёки, умирая от того, насколько остро и правильно зубы Волкова впились в его нижнюю губу. Поцелуй винный, смазанный, заглушаемый шуршанием воды и треском цикад, дал понять Волкову, что под зажмуренными веками он увидел звёзды ещё раз. Разумовский не знал, куда деть свои руки. Хотелось всего и сразу. Хотелось гладить Олега по волосам, по подтянутым животу и груди, вжиматься ладонями в его плечи и прижать за шею поближе к себе. С другой стороны, хотелось ещё не потерять равновесие, будучи в очень неудобном положении. Тогда Олег, будто почувствовав его метания, прижал к себе ещё плотнее и одним плавным движением перевернул их, подминая тело Разумовского под себя, не прекращая поцелуй. Глубокий. Мокрый. Задыхающийся. И Серёже уже было плевать на гальку, впившуюся под пенкой в спину. Плевать абсолютно. От укусов в шею звёзды перед глазами поплыли кометами. Колени разъехались в разные стороны сами собой, позволяя Олегу прижать собственное колено к паху. Так интенсивно, плотно, на грани с давящей болью, что подвывать от удовольствия хотелось. Рыжие волосы путались под Олеговыми пальцами, липли к взмокшей от пота шее. Он убирал их нервно, быстро и тут же атаковывал открывшиеся участки кожи губами и зубами. Серёжа просяще заёрзал под ним, притираясь напряжённым пахом к Волкову. И от осознания того, что творил Разумовский, к горлу подкатывал тихий, почти утробный стон, который он заглушил в частом дыхании. Запустил проворные ладони под мешковатую футболку, скользя пальцами по торчащим рёбрам. Ткань липла к телу, мешала, путалась меж фалангами и раздражала. Он почти остервенело задрал футболку, оголяя торс и грудную клетку. Ветер остудил кожу, отчего Разумовский почувствовал, как по животу и бокам ползут колючие и крупные мурашки. Скользнул нетерпеливой ладонью с чернявого затылка ниже, царапая сквозь майку спину, ещё ниже, накрывая подрагивающей ладонью его крепкий, вставший от Серёжиных поцелуев, член. Волков не сдержал тихого стона, выдыхая его в распахнутые и вспухшие губы Разумовского. Тот, поймав его голос где-то краем сознания и моментально теряясь в нем, сжал ладонь крепче, поглаживал с чувственностью, сам умирая от того, как Олег на него реагирует. Как он вдавил колено ещё крепче, заставив Серёжу хныкнуть от душащего удовольствия, как он принялся целовать его злее, жаднее, будто от этого жизнь зависела, не иначе. По венам вместо крови текли чистые эмоции. Голодные, сильные и отчаянные. Весь мир погрузился в вечную темноту, оставляя лишь возможность ощущать прикосновения, опаляющие кожу до мяса, куда более интенсивнее, чем крымское солнце после полудня. От поцелуев голова кружилась. Чертовски сильно хотелось большего. Темноту прорезал луч света от фонарика где-то в уголках глаз. Кузьмич возвращался на стоянку. Они отдёрнулись друг от друга как ошпаренные, услышав неторопливую поступь. Он насвистывал какую-то незамысловатую мелодию и, хвала всем святым, кажется, не заметил того, чем они тут занимались. Прошёл мимо них, осведомляясь, как им тут отдыхается, и получив короткое Волковское: «Заебись», усмехнулся в седой ус и пошел в сторону своего раскладного стульчика и почти затухшего кострища. Сердце в груди чечёткой отплясывало, слышась не только под горлом, но и в животе. Они встретились взглядами. Растерянными, разгоряченными, одинаково просящими. По ощущениям казалось, будто органы внутри местами менялись, распихиваясь и толкаясь, дышать почти невозможно. Серёжа рискнул: — Палатка? — Боже, да, — ответил Волков с явным облегчением на лице, от радости чуть заплетаясь языком. Молния на входе вжикнула слишком громко, заглушая ахнувшего Разумовского, почувствовавшего крепкое касание Волкова, сжавшего его ягодицу и заталкивающего тем самым его в палатку. Ввалившись внутрь и наткнувшись коленкой на брошеный рюкзак, он сквозь зубы сматерился, нетерпеливо шипя. Волков задёрнул молнию изнутри, погружая их двоих в кромешную темноту и духоту. Навалился сверху, стягивая с Серёжи ненавистную футболку, трогал влажными поцелуями плечи и грудь, не в силах насытится им. Разумовский не отставал, помогая Олегу снять майку. Под его телом было жарко, плотно и до безумия хорошо, что ни в какое сравнение не шло с тем, что у него когда-либо было до этого момента. Волков уложил его на лопатки, нетерпеливо стягивая шорты вместе с бельём, в которых Серёжа, торопясь, путался. В темноте различались лишь силуэты, но даже в них Разумовский умудрился понять, как Олег отстранился от него, чтобы хорошенько рассмотреть, насколько позволяло почти никакущее освещение, как он плюнул на руку (Серёжа готов поклясться, что ничего более сексуального он не видел прежде), и как накрыл Серёжин стоящий член рукой, размазывая слюну и естественную смазку от головки до основания. Мозолистые и влажные пальцы умело массировали уздечку так, что Разумовскому в голову закралась подозрительная мысль, а не спиздел ли ему Волков, говоря, что опыта с парнями у него никогда не было. Его выгнуло на жёсткой подстилке палатки, вздувая удовольствие удушающим пузырем, растущим от паха и выталкивающим высокий стон к горлу. Волков спохватился, накрыв свободной рукой его рот, стискивая пальцы, которые Серёжа был готов благословить, на челюсти. — Тише… Тише, Серый, неужто хочешь, чтоб нас услышали? — глаза потихоньку привыкали к темноте, помогая Серёже различить то, как по-скотски Волков улыбался. Разумовский как в бреду замотал головой и подрагивающей ладонью помог Олежиным пальцам на его челюсти оказаться в его рту. Замычал довольно, смакуя фаланги. Волков несдержанно зашипел: — Ах, ты ж… с-сука рыжая. Серёжа довольно хохотнул, не выпуская указательный и средний палец изо рта, и вновь задохнулся в подступающем стоне. Потому что Олег делал ему хорошо. Слишком хорошо. Распаляюще хорошо. Он накрыл кисть Олега, выпуская его пальцы изо рта с громким и пошлым причмокиванием, и сквозь полуоткрытые веки с удовольствием наблюдал за реакцией Волкова на то, как Серёжа медленно спустил его ладонь на собственную шею, как призывно надавил на неё, подсказывая, что сделать дальше. — Ёбнутый, — с восхищением выдохнул Волков, на секунду отрываясь от члена Разумовского, лишь чтобы поправить собственные шорты, больно впившиеся в пах. — Они тебе явно ни к чему, — хрипло прошептал Серёжа, взглядом показывая на шорты. Потом подался вперед, желая избавить Олега от этой тканевой формальности. Попытался расстегнуть пуговицу, но ничего не получалось. Волков принялся помогать. От предвкушения покалывало под грудиной. Едва пуговица поддалась, и Серёжа стянул до коленок мешающие шорты, его рот наполнился слюной. Как блядский условный рефлекс у блядской сутулой собаки. Неспособный придумать по этому поводу уморительную остроту (но он дал себе обещание пошутить об этом как-нибудь потом), коротко впился в его губы и ощутимо толкнул Олега, усаживая его. Сам опустился, развязно мазнув губами по широко расставленным бедрам, снял с него шорты вместе с бельём окончательно. Волков наскоро собрал мешающие волосы, опасливо натянув рыжину в кулаке, отчего у Разумовского едва получалось сдержать упоительный выдох. Господи, он… Он… Пиздец! Серёжа решил его не щадить — сразу жадно взял до середины, проталкивая толстый (господиблятьбожежтымой) член в узкое горло. Кончить хотелось уже от осознания того, что творится. Бешено стучащее сердце орало под грудиной похоронный марш, плача панихидой, едва Серёжа услышал, как стонет Олег. Натурально (ха-ха, молодец, Серёж), чувственно и пронзительно. Он ощутил, как усилилась хватка на волосах, натягиваясь так правильно и хорошо, подталкивая его взять глубже. — Ты… Ты… — Волков задыхался от ощущения плотно сжимающейся глотки. — Ахуенный, блять. Ахуенный! Разумовский качнул головой, принимая на максимум, и с пошлым причмокиванием выпустил член изо рта лишь для того, чтобы коротко и со скотским самодовольством шепнуть: — Я знаю, Волче. — Не отвлекайся, — Волков насадил его рот обратно на собственный член, отчего Серёжа едва не задохнулся. Башню сносило. Серёжа, естественно, представлял Волкова в постели. Думал о его темпераменте, о том, что он предпочитает на основе полупьяных и полуоткровенных разговоров, что у них были за все годы многолетней дружбы (сильно уж откровенничать Серёжа боялся, потому что думал, что сорвётся и сделает что-нибудь из того, что они уже делают, и тогда Олег-я-натурал-Серёж-честно его бы отпиздил ногами). И Серёже всегда казалось, что Волков за внешней хмуростью и суровостью был супер-нежным и таким, весь-из-себя, мармеладным партнёром, с которым многочисленные барышни могли часами валяться в обнимку, млея от его аккуратных прикосновений. Но Серёжа ошибся. Сильно, блядь, ошибся. Волков трахал его в рот с силой, буквально насаживал, заставляя Разумовского захлебываться слюнями и восторгами. Будто знал, как и куда надо, будто, господи, чувствовал эту тонкую грань подконтрольной жесткости. Смазанный мир сдавливался тонкими тканевыми стенками палатки, душил в пьянящем удовольствии, заставляя убыстряться, подхватив бешеный темп распалившейся, дорвавшейся страсти. Жадной, цепляющейся, голодной. Разумовский почувствовал, как его настойчиво потянули за волосы вверх, заставляя оторваться. Он отстранился почти недовольно, с пьяным веселым вызовом взглянув Олегу в глаза. Тот смял подушечкой большого пальца вспухшую нижнюю губу Серёжи, стирая с неё капли слюны и смазки. А после играючи прикусил за подбородок, заставив Разумовского несдержанно охнуть. И это было так откровенно, развязно и распаляюще, что Серёжа почувствовал, как его сердце сделало кульбит, падая бомбочкой куда-то вниз. Волков явно не хотел останавливаться на простом оральном сексе. И это заводило еще сильнее. Он вновь уложил Серёжу на спину, разведя его ноги, и показательно медленно облизнул собственные пальцы, одним лишь потемневшим взглядом показывая, что он сейчас будет ими делать. К удивлению Олега, Разумовский вдруг извернулся, нашаркивая рукой собственный рюкзак, закопошился, выдохнув заполошное: «Стой… Секунду…», и нервной рукой кинул в него тюбик смазки с презервативом. — Серьёзно? — Волков сверкнул усмешкой во взгляде. — Ты не взял с собой в поход ножа, но взял смазку? — Ты реально хочешь это сейчас обсудить? — нетерпеливо огрызнулся Серёжа, призывно раздвигая ноги шире. Во взгляде читалось явное «Волков, Христос-Аллахом заклинаю, завали ебальник и погнали». Олег хрипло рассмеялся. И, чёрт, до чего же он горяч. Выдавил на пальцы лубрикант, растирая прохладную и вязкую жидкость по подушечкам пальцев, и нагло надавил на сжатые мышцы средним и безымянным пальцами. На пробу попытался протиснуться, отчего Серёжа сильнее заёрзал под ним, зажевав нижнюю губу. — Давай уже! Не сахарный, не растаю. Волков снисходительно хмыкнул. Вдавил пальцы глубже, протискиваясь мозолистыми фалангами на треть длины пальцев и наклонился к Серёже, слизывая с веснушчатой груди соль от пота. — Пиздишь, — рыкнул он, зависая над его лицом и наслаждаясь тем, как Разумовский растянул рот в немом и млеющем «о». — В глаза смотри. Серёжа распахнул замыленный взгляд, пытаясь сфокусироваться на потемневшем волчьем взгляде. Развел ноги ещё шире, цепляясь пальцами в мускулистую спину, принялся насаживаться на пальцы, шипя от жгучего ощущения. Хотелось ещё сильнее, чтобы до боли, до лиловых отметин от зубов на чужой шее. — Чщ-щ, — с издевательским умилением шепнул Волков, вбиваясь пальцами в тело Серёжи, напротив, резче. Как же чертовски упоительно наблюдать, как вечно выёбывающийся и дерзкий Разумовский послушно трясет головой, сдерживаясь от крика, как он весь дрожит, пыхтя в ладонь Олега, накрывшую его рот. Как он весь распластывается под ним, становясь податливым пластилином. Его хоть в бараний рог крути — он с удовольствием завернётся. Делай, что хочешь. Да ещё и постанывать будет в процессе. Так скрипуче и сладко, как никогда Волков и не смел мечтать даже в самой шальной фантазии. О, а о Серёже у него было слишком много фантазий. Сдерживать которые с каждым годом становилось всё труднее, когда они бок о бок находились рядом двадцать четыре на семь. Если б Разумовский знал, сколько раз Олег прокручивал в башке, как он трахал Серёжу — он бы расплакался, осознав, что в этом соревновании безоговорочно проиграл. Потому что Серёжа сидел в подкорке мозгов ядовито-рыжим маяком. Ему не нравились парни. Ему нравился Серёжа. Конкретно он. Весь такой выёбистый, взбалмошный, немного манерный, но при этом временами чертовски жёсткий. Свой. Его Серёжа. Его. Сколько раз он хотел зажать его в коридоре универа. Сколько раз хотел залезть под покрывало ещё в детдоме и вдавить, распластать, распалить, трахнуть так, чтобы у него забавно тряслись ноги. Но сдерживался, понимая, что Серый видел в нём только друга. Хотя кого он обманывал. Видел он всё нормально. Просто боялся. Но сейчас на это было абсолютно похуй. Больно прикусив его губы, Олег отстранился, позволяя Серёже вдохнуть полной грудью, и почти играючи добавил третий палец. — И только попробуй… мне… с-спиздеть, — задыхаясь, пробормотал Серёжа, умирая от ощущений, — что у тебя с-с…парнями… ни-ху-я… не… — Ты реально хочешь это сейчас обсудить? — вернул ему Волков, ухмыляясь в закусанные губы. Увидя, как Серёжа тянется к собственному члену, он перехватил его за запястья, задирая их над рыжей головой. — Руки, блядь. Разумовский протестующе застонал, показушно и высокомерно нахмурившись на Олега. Ну, конечно, даже принимая три пальца, дрожа от манипуляций Волкова, он всё равно останется выёбистым Серёженькой, главной спесивой сукой Петербурга. — Прошу тебя, — сладко протянул Разумовский, кокетливо прогибаясь в спине к нему навстречу, — мне так хочется… — подтянулся к его уху, выдыхая жалобно, — Олеж, пожалуйста…. От такого тона член Олега призывно дёрнулся, напоминая хозяину, что он, блядь, не железный, и пора бы уже. Провернув пальцы под новым углом, Олег поймал стон Разумовского собственными губами и с притворной неохотой ответил: — Ладно… Только смотри мне в глаза, пока я натягиваю презерватив. Серёжа расплылся в предвкушающей улыбке и размял освободившиеся занемевшие кисти рук. Накрыл собственный член ладонью, уделяя ему должное внимание, внимательно наблюдая за тем, как Олег методично раскатывает латекс по стволу. Глаза уже совсем привыкли к темноте, отчего сейчас он мог в полной мере оценить, как же, блядь, он красив. От Олега пёрло такой доминирующей энергией, что даже Серёжа понимал, что его попытки повыёбываться были лишь жалкими понтами. А такое случалось нечасто. Вернее, никогда. У Олега мелко дрожали руки от вида такого разгоряченного Серёжи, не сводящего с него глаз и с удовольствием наяривавшего. Боже, блядь, правый. Он неспешно закинул ноги Серёжи на собственные плечи, наслаждаясь его реакцией. Выдавил ещё немного смазки на пальцы, смазывая их обоих, притёрся тяжёлой головкой ко входу, на секунду замирая. Нравился этот момент непосредственно перед. Всего секунда, а предвкушение, отпечатывающееся на лице, под обратной стороной век прижигалось, въедаясь в память полумраком, духотой и желанием. Первый толчок на пробу, осторожный и сдержанный, ведь Олежа, всё же, не садист, примерно предполагает, каково это. Разумовский призывно завёл руки над головой, Волков послушно вдавил собственную ладонь, переплетаясь с ним пальцами. Еще. Еще! Еще-еще-еще… Серёжа прикусил плечо Олега, втягивая губами солёную кожу, смакуя на языке вкус. Утром след останется. И не один. Въедливо вгрызся в шею, стоило только Олегу убыстрится. Тот скрипуче выдохнул в полустоне, забывая, как правильно вдыхать обратно. Как хорошо, боже. Разумовский подмахивал бёдрами, насколько позволяла поза, расслаблял мышцы как мог, чтобы почувствовать Олега ещё глубже, ещё сильнее. До тех пор, пока ноги не начали покалывать от перенапряжения, что терпеть становилось с каждым толчком всё сложнее. Он чувствовал, как его член, измазанный естественной смазкой, был плотно зажат между собственными бёдрами и торсом Олега, отчего подобраться к нему было практически невозможно. А так хотелось усилить и без того крышесносящие ощущения, чтобы прямо распотрошило от приятных ощущений. — С-стой, — выдохнул он, оставляя на губах Олега смазанный поцелуй, — стой… дай я… перевер-ах-х-нусь. Олег недовольно рыкнул, вытащив. Отстранился, проворча что-то нечленораздельное, схватил его над тазовыми косточками и одним резким движением перевернул, подтянув бёдра выше, так, чтобы Разумовский упёрся коленками в подстилку, оставаясь, при этом, головой вжатым в неё же. Так, чтобы Серёжа был максимально открыт перед ним. Завёл его руки за веснушчатую жилистую спину, заламывая в локтях, и вновь толкнулся. Резко, не осторожничая. Серёжа заскулил, изворачивая одну руку из захвата, уткнулся носом и ртом в изгиб собственного локтя, глуша себя. Зубами прихватил, чтобы не сорваться в сладостный крик. Следы точно останутся. Олег реально брал его. Было что-то в этом первобытное, животное, необузданное. Прекрасное. Выть хотелось на протяжно высокой ноте. Он принялся подмахивать бёдрами навстречу, с упоением слушая, как неприлично громко соприкасаются их тела, глушась и резонируя от тканевых стенок палатки. Он очень наивно надеялся, что они звуконепроницаемы. Первый шлепок, тихий и пробующий, проверяющий, взорвался алой отметиной на бледной коже, растекаясь по мышцам покалывающей болью. — Да! Олег, да, — задохнулся Серёжа, просовывая руку под себя. — Ещё, пожалуйста… — Ох, — игриво мурлыкнул Олег где-то сверху и зажал руку в захвате плотнее, — проси еще, мне нравится. — С-сука ты, бессовестная… — Я сказал, проси, — в голосе просочилась сталь, расплавенная добела. Разумовский хныкнул, дёрнув рукой по собственному члену, и зашептал сбивчиво и задыхаясь: — Ещё, Олеж, пожалуйста… Ещё! Второй шлепок пришёлся на то же место, что и первый, обжигая кожу колючками. Олег принялся врываться ещё глубже, с остервенением, от которого звёзды уголках зажмуренных глаз заискрились. Серёжа ахнул хрипло и довольно, принявшись вести кулаком в ритм Волковских движений. Третий… Четвёртый… Это какое-то блядское безумие. Когда от ягодицы зашпарило жаром, покрытым холодной плёнкой пота, он остановился, несмотря на недовольное мычание Разумовского. Следы, сука, точно останутся. — Твоя очередь, — усмехнулся Олег, целуя его куда-то за ушную раковину. Прикусив хрящ, добавил: — Люблю зрительный контакт, знаешь ли. — Я заметил, — выпалил Серёжа, готовый от переполняющих эмоций заржать как конь. Вновь вытащив, Олег отпустил руку Серёжи из захвата, напоследок помассировав задеревенелые мышцы надплечья, и улёгся лопатками на подстилку. Серёжа немного неуклюже (ноги, сука, дрожали как у школьницы перед старшеклассником) забрался на него, стискивая коленями подтянутые Волковские бёдра. Обхватив его член рукой, направил в себя, осторожничая от нового угла. Качнув бёдрами на пробу пару раз, он куда более развязнее задвигался, задавая собственный темп. Олег пожирал его глазами, стараясь запомнить всё до мельчайшей детали: то, как податливо и охуенно его член входит в разгоряченного Разумовского; то, как покачивались от его движений спутанные рыжие волосы, выбившиеся из хвоста; то, как он смотрел на него в ответ, склонив голову набок с плутовской и сытой улыбкой. То, какой же он, сука-нахуй, красивый на его члене. Какой же ахуенный. Совершенный, блядь! — Какой же ты ахуенный, — выдохнул Волков, сжимая пальцы на бледных бёдрах. Серёжа улыбнулся, увеличивая и убыстряя амплитуду: — Вазимно-ох-х, — он несдержанно запрокинул голову назад, чувствуя, как рука Волкова накрыла его член, принявшись надрачивать в такт. Вторая рука поползла по взмокшему жилистому торсу, размазывая пот, царапая бока в стыках мышц. Слишком хорошо, слишком невероятно, слишком… слишком… — Давай же, Разумовский, покажи, как сильно тебе это нравится. Вот это было слишком. Серёжа принялся сбивчиво то насаживаться, то толкаться в кулак, теряя связь с реальностью. Ещё мгновение и… — Волче, — просяще проскулил Серёжа, забрызгивая его кулак горячим и густым семенем. Ноги задрожали, сбивая с заданного ритма. Олег придержал его чистой рукой, согнул колени, упираясь в пол пятками и принялся долбить (реально долбить) Серёжу так, чтобы тот задрожал весь от переполняющих ощущений. Ощущать член в себе сразу после оргазма — это что-то на грани ебанутой пытки. Удовольствие в этот момент жгучее, почти нестерпимое, то самое, от которого мольбы о пощаде так и вертятся на языке. И чтобы заглушить их, Разумовский потянул перепачканную руку Олега к собственным губам, принявшись старательно слизывать семя с пальцев Волкова, не разрывая зрительный контакт. — Бля-я-дь, — прорычал Олег, знатно ахуев от увиденной картины. Оргазм настиг его удушающей мощной волной, от которой мир ещё какое-то время кружился и куда-то летел. Серёжа вскрикнул, забывая о конфиденциальности, почувствовав последний толчок. Сердце стучало под кадыком, грозясь проползти через трахею и сплюнуться. В палатке было почти светло — видимо, на улице небо занялось зарёй. Серёжа осторожно приподнялся, шипя и матерясь сквозь зубы. Рухнул рядом, на долгие секунды теряясь в не менее ахуевшем взгляде Волкова. Диком, растерянном, бешеном. Его грудная клетка раздувалась от частого дыхания, сигнализируя, что тот ещё немного времени не сможет хоть как-то прокомментировать то, что сейчас произошло. — Ахуенно, — выдохнул Разумовский, мостырясь под теплый и взмокший Волковский бок. Тот кивнул, ловя ртом горячий воздух, пропахший потом, духотой и сексом. — Дай пять? Косматая бровь вздернулась от вида зависшей ладони. Волков из последних сил заржал, но пять, все-таки, отбил.