Страсти по Калинкину

Мочевой пузырь проснулся раньше него. Что ж, разлепить глаза после попойки - трудная задача, а встать с кровати в таком состоянии порой вообще непосильно, но Васе не привыкать. В комнате темно, простыни приятно холодят кожу, но зов природы оказывается сильнее, и он слегка приподнимается на локтях, свешивая ноги с кровати. Голову ведёт, к горлу подступает тошнота. - Бляяяя-жалобно протягивает он. - А нечего было так надираться! - громкий голос Гришечкиной вызывает желание закрыть голову подушкой, а ещё лучше запустить в бывшую чем-нибудь тяжелым. Стулом, столом, своим похмельем. Наконец, Жене становится жаль Васю, на чьём лице сейчас отражаются все страдания мира. - Аспирин на тумбочке, рядом с водой. Пиво в холодильнике. - Спасибо, - бросает Вася по пути в уборную, -большое. Он ещё придерживается за стену рукой, но после таких новостей от Гришечкиной желание убивать стало чуть меньше. К тому же, он проснулся в ее квартире. Снова, как в старые добрые. Значит, надо проявить хоть чуточку уважения такому гостеприимству. После. Сперва нужно узнать, что случилось после того, как его вырубило. - Женечка, Жень... - Васе стыдно за свой жалобный тон. «Соберись!» командует он себе, но все системы организма отказываются подчиняться. Голос срывается, колено саднит, - Гришечкина, что вчера было? - Вот алкаш! - беззлобно бросает Женя, - напился, чуть не поцапался с каким-то парнем, споткнулся о свои же ноги, испачкал Калинкину новую обувь, а потом вырубился. Мы немного поспорили, с кем ты поедешь домой... - ...каждый хотел забрать меня себе, да? - негромко выражает надежду Вася. - Нет, солнышко, все как раз-таки наоборот, - категорично отрезает Женя, - проиграла я, потому что Калинкин после вчерашнего числится пострадавшим. Плюс у меня есть некий восьмилетний опыт раздевания тебя. И вот ты здесь, хочешь ты этого или нет. Вася жалобно стонет. Прикладывая холодное пиво к голове он думает о том, как низко он пал. Надо позвонить Калинычу, пожалуй. Извиниться. Неловко вышло как-то. *** Холодный душ бодрит. Васе очень хочется расцеловать Гришечкину, но она лишь отмахивается. - Перестань, алкоголик! Ешь лучше, пока не остыло. Подогревать не буду! И когда она из задорной девчонки, готовой к любым приключениям, превратилась в мать-наседку? Наверное, в этом есть его вина, думал Шакулин. А ведь у них даже нет детей. Стало быть, это подтирая сопли ему, тридцатилетнему ребенку, Женя и стала такой серьезной, собранной, ответственной. Осознание этого придавило Васю, вышибло весь воздух из легких. Он невольно закашлялся. - Прости меня, Жень. И за вчера, и вообще за все. Просто прости. Тяжелое молчание даёт ему понять, что он был прав. Еда в тарелке, несмотря на приятный аромат и аппетитный внешний вид, совсем перестаёт казаться привлекательной. Тошнота вновь подступает. Выдох-вдох. Выдох. Глоток воды. Отступает. Ложечку за маму? Только одну. Снова ком в горле. Звенящая тишина в ушах, только Женя помешивает чай ложечколй. Аккуратно, не задевая стенок чашки. Заботится? Или привычку выработала, за столько-то лет? Становится как-то душно, тошно, невыносимо. Вася выбрасывает почти нетронутую яичницу в ведро, обнимает Женю и, бросая на ходу благодарности, спешит в прихожую, одеваться. Вася понимал, насколько малодушно он поступает. Но сил выяснять отношения не было. Женя поймёт, простит. Женя вообще лучше всех, он знал это. Гришечкина знала это. Он никогда бы не бросил ее, будь на то его воля. Но теперь он понял, в чем было дело. Она просто устала носиться с ним как с ребёнком. Надирающимся в хлам, не пропускающим ни одной юбки ребёнком. Внутри стало вдруг так пусто, что захотелось позвонить Калинкину. Пусть хоть накричит на него за кроссовки, что ли. Все лучше, чем жалость Гришечкиной, лучше, чем самоистязание. Лишь бы зарядки хватило. Калинкин на удивление быстро берет трубку. - Жень, - начинает Вася, не давая ему вставить и слова, - прости за вчерашнее. Я такой дурак. Я тебе новые кроссы куплю. Две пары! Хочешь? - Уже протрезвел, чудовище? - в голосе парня слышится нотка сарказма и Вася облегченно выдыхает. Значит, не сердится. Надо только дать ему время отойти. - Протрезвел, Калиныч. И мне очень стыдно, - Вася решает прибегнуть к запрещённому маневру и жалобно тянет, - я так больше не бууууду. Парень на другом конце провода разражается смехом, похожим на крики чайки и страдающего астмой дельфина во время приступа одновременно, и Вася понимает: пронесло. Он уже не слышит комментариев из разряда «свежо предание» и «зарекалась свинья», он лихорадочно соображает, где можно купить парню обувь, чтобы окончательно смыть это пятно позора со своей репутации. *** Эти слишком белые, а у тех слишком высокая подошва для человека ростом метр девяносто один. Если бы Вася знал, какой трудный выбор ему предстоит, непременно запомнил бы, какого цвета и формы были кроссы, прежде чем он испортил их содержимым своего желудка. Но что было, того не вернуть, витрина перед глазами манила разнообразием моделей и расцветок, а консультанты наперебой предлагали свои услуги. - Спасибо, я сам, - вежливо, но твёрдо Вася пресёк все их попытки помочь. Раз уж заварил эту кашу, решил он, сам и расхлебывать буду. Может, в следующий раз буду думать, с кем и где пить. И в каких количествах. Простояв минут сорок, Вася решил взять две пары. Одни он ни за что не купил бы себе - яркие, голубые, они словно говорили «мы дерзкие, молодые и модные», именно поэтому он решил взять их Калинкину, вечно высмеивающему его стиль одежды. Вторые были нейтральными и сочетались со всем. Вася непременно оставил бы их себе, но чувство вины диктовало иную модель поведения, и вот он уже вызывал такси на женин адрес. *** Вася звонил в домофон, мысленно умоляя Женю быть дома, обнимая одной рукой коробки с покупками. - Кто? - голос хриплый, то ли больной, то ли осипший от сна. - Я, Калиныч. Открой, пожалуйста! Как хорошо, что ты дома. - Куда ж я пойду, без обуви-то, - смешок. Короткая трель - сигнал о том, что Шакулину пора поторопиться и войти уже, наконец, в подъезд. Стоя перед квартирой он долго не решается постучать. Секунды кажутся вечностью, лоб покрывает испарина. Боже, почему так стыдно? Как будто такое с ним впервые! Ну заблевал лучшему другу обувь, ну с кем не бывает? Ведь Женька уже даже и не сердится на него. Черт! За этими мыслями он не заметил, что дверь уже открыта, а Калинкин уставился на него, плохо скрывая ухмылку. - Что стоишь, Вась? Боишься, что снимешь обувь и меня в твои вырвет? Или что я их угоню? Не боись, у нас с тобой размер разный. Вася молчит. Он знает, надо дать другу выговориться. Выпустивший пар Калинкин похож на котенка, думается ему. Большого, тощего голубоглазого котёнка с хитрыми глазами. Его мысли прерывает громкий голос парня: - Ты чего застыл, улыбаешься? Чай пить пошли, тормоз. Разденься только, от тебя холодом веет. Женя зябко поеживается и, приобняв себя за плечи, идёт в кухню, ставить чайник. - Я тут это, в общем, кроссовки тебе купил новые. Ты не серчай, если что. Их сдать можно. Я чеки сохранил, - он спиной чувствует, что Женя закатил глаза, - а ты давай тут без вот этого твоего. Просто примерь. - Голубые кроссовки, Вась? Ты серьезно? Зимой?! - Ну не нравится, давай Вашу отдадим. Ходит как придурок в своих уггах за 20 тысяч и снимать не хочет, модный и молодёжный наш. - Ну уж нет, приехали! Кому ты их купил? Мне! Я их носить и буду, летом. Они к моему голубому худи подойдут. Женя обнял кроссовки и прижал их к груди, словно боясь, что Вася прямо сейчас побежит отдавать их Вашу. - Вторые смотри, - напоминает Вася. Вторые кроссовки приходятся по душе Калинкину и Туче, она тут же просовывает голову в правый и начинает истошно орать. - Странно, я же даже не носил их, зачем так мяукать, - рассуждает Женя, вытаскивая кошку с ошалелыми глазами из обуви и поглаживая ее по спинке, - спасибо, Вась. Теперь точно не пропаду. Считай, прощен. Пошли пить чай. Они так и идут на кухню, втроём. Женя идёт в синих кроссовках, с успокоившейся Тучкой на руках. И Вася, счастливый и обретший покой и прощение. - Руки мой, чудовище! Потом за стол пойдёшь!