успокоение в содеянном

Три года назад. — Восемнадцать лет. Жизнь только начинается, ты дышишь полной грудью и понимаешь, что скоро всё будет немного сложнее, но интереснее. У меня было много планов до моего двадцатилетия: обзавестись друзьями, хорошо проводить выходные и, конечно же, напиться в хлам хоть раз в жизни ради моей лучшей подруги, чтобы потом пообещать себе не притрагиваться к алкоголю. В планы же той самой подруги входило проводить со мной больше времени и поступить в университет мечты, хоть она и была одной из худших учениц в классе, — рассказчица тихо усмехнулась, глотая солёные слёзы, пока люди вокруг перешёптывались. — Но она оптимистка и ближе к выпуску из школы всё больше проводила время дома и вчитывалась в книги. Она молодец. Большая молодец. Жаль, что она умерла. Договорив прощальную речь, Хвиин присела на своё место и повернула голову вправо, где сидела мама покойной и старалась не отводить взгляд от её портрета. Тихий городок, откуда Хвиин родом, редко появлялся в новостях на национальном телевидении. Здесь редки случаи любых беспорядков — от кражи сигарет до убийства. Но, как бы подруга Хвиин не была любима своими родителями, они не разрешили освещать этот случай на телевидении. Ведь не дай бог кто-то узнает, что наша мёртвая дочь жила такой беспорядочной жизнью, из-за чего и умерла. Это не то, чему её учили мы. Это не то, чему её учил бог. — Богоугодные уроды, — выплюнула Хвиин и присела на корточки рядом со зданием, вдыхая свою первую в жизни сигарету и тут же кашляя, но не останавливаясь. Такова правда, что у чистейшего существа на свете, есть в окружении люди, которые могут даже после её смерти закапывать ещё сильнее в могилу. Сколько бы не обдумывала этот вопрос Хвиин, но для неё самая большая мечта была — чтобы на рождение ребёнка у людей было разрешение. Её родители хорошие и мудрые, но их вера сильнее, друзья и подруги Хвиин тоже могли бы этим похвастаться. Община — это просто стадо для неё, как бы это грубо не звучало. Она надеется, что когда-нибудь сможет сказать им всё, что она думает, в лицо, а пока приходится выстаивать своё право на поступление в университет, а позже и вовсе покинуть это место. У её семьи никогда не было цели стать самыми чистыми людьми, с точки зрения религии, но у другой семьи было. После развода родителей Хвиин и повторного обручения её матери с другим мужчиной, они переехали ближе к морю, где, как спустя пару дней узнала Хвиин, проживали свою жизнь самые отчаянные из верующих. В пять лет она впервые посетила церковь и больше её оттуда не выпускали, ведь семья её отчима тоже входили в группу этих отчаянных. Воскресная школа, никакой дружбы с мальчиками и куча других консервативных замашек, которые и к вере то не относятся, и Хвиин это понимала, не понимала только её мать. Единственная её подруга, которая умерла из-за неподходящих таблеток, в попытках сделать аборт самостоятельно от её неизвестного парня, была примерно таких же взглядов. В их головах всегда был запасной план сбежать вдвоём в другую страну, где солнце ярче, разрешается пить алкоголь и гулять ночью, в сопровождении огней города. Но судьба распорядилась иначе. — Чон Хвиин, — послышался спокойный голос из-за угла. Хвиин быстро подняла голову, стараясь сохранить невозмутимость на лице, и медленно поднесла сигарету к губам. За углом здания, где сейчас и проходило мероприятие, стоял их местный пастор. Как и в голосе, так и на лице у него было спокойствие, но, сколько бы у Хвиин не было уважения к этому человеку — мало, но тем не менее — она затянулась ещё раз, не отводя взгляда от его глаз, стараясь не закашлять из-за дыма. Курить она не любит, да и не будет этого делать больше, но знак протеста она должна была показать. Знак протеста может быть в любом — от покрашеных волос до любых других нарушений, но не закона, ведь это уже не протест, а хулиганство. Но прямо сейчас её это мало волнует. Откидывая сигарету на гравий под ногами, Хвиин тушит её ногой, а после огибает пастора, чтобы выйти, и быстро переходит на бег. В голове у Хвиин сейчас многое, что может вылиться позже не в лучшую форму, например, арест. Поэтому ей понадобилась целая пробежка от церкви до дома, чтобы вытрясти все уголовно наказуемые действия из головы. Первым, что приходит в голову — волосы. К длинным волосам она привыкла, но можно привыкнуть и к коротким? Какая разница, когда даже после стрижки она будет жить. Мать и с этим не была согласна, поэтому длина волос, их цвет, в общем внешний вид Хвиин, по ощущениям, был вовсе не её. Нельзя то, нельзя это. И Хвиин улыбается самой счастливой улыбкой, когда видит остатки своих волос в раковине. «Постриглась под мальчика! Мальчик!» — уже звенит у неё в ушах, хотя дома Хвиин одна и это о чём-то говорит. Кажется, ей больше нельзя здесь оставаться. Она смотрит на экран своей раскладушки и понимает, что времени осталось не так много. Чемодана или спортивной сумки у неё нет, есть только школьный пошарпаный рюкзак, который она планировала выкинуть ещё неделю назад, после окончания школы, но мама её отговорила. Возможно, у неё всё-таки осталась какая-то связь с дочерью, на подсознании, которое желает ей всего лучшего. Собрав свои вещи, которых хватит как минимум на месяц, она встаёт лицом к двери, готовая уходить. — С богом! — торжественно говорит Хвиин и, уже выйдя за дверь, плюётся от этих слов.

***

Весь путь девушки, сбежавшей из дома, можно описать как затянувшийся поход в большой город. За два месяца она спала и в чьём-то подъезде, и на остановке, и под мостом при въезде в её родной городок, пока какой-то дедушка не приютил её, а она оплачивала своё проживание уборкой по дому. Но всё хорошее быстро кончается. Услышав, что она сбежала, он позвонил в полицию и, даже если Хвиин совершеннолетняя и побегом это не назовёшь, она всё равно испугалась и ушла. Теперь она уж точно сама по себе, шастает по неизвестным дорогам, пока мобильник пищит из-за севшей батареи. Последнее шоссе, по которому шла Хвиин, привело её к берегу и, слегка не полюбив море за всю свою жизнь, она, несмотря на это, решает прогуляться. Вдалеке гудят корабли, ещё дальше машины, а на пристани тихо так, что слышно шаги, которые тихим эхом отталкиваются от контейнеров с грузом. Но, уже выходя с пристани, Хвиин чувствует чьё-то присутствие. Помимо своих шагов, она, кажется, слышит и чужие. Конечно, может быть, что это эхо, но шаги настолько тяжёлые, что человек, который их делает, раза в два больше Хвиин. Интерес всегда преобладал в ней, хоть короткая стрижка и синие волосы, которые сейчас отросли — были её протестом, но и интересом тоже. Она спряталась за одним из контейнеров, думая, что лучше не высовываться, и ждёт, пока большая тень не появляется в её поле зрения. Владелец тени тоже большой в своих габаритах, а в руках у него спортивная сумка, в которой, если сильно постараться, то может влезть человек. Хвиин выглядывает чуть сильнее и видит, как мужчина ставит сумку рядом с дверью одного из контейнеров, и открывает её. Глаза Хвиин расширяются, а рот от криков закрывает собственная рука, когда она видит внутри контейнера то, что видела в жизни всего один раз — мёртвых детей. И она бежит. Спотыкается, но потом опять бежит всё быстрее и быстрее, пока не наступает на рыхлую каменную поверхность, где и застревает её левая нога. Наши дни. Много что можно назвать семьёй, Мунбёль бы сказала, что это понятие настолько размыли, что можно даже продукты в холодильнике назвать так. Семья — это близкие люди. А друзья разве не близкие? Семья — это люди, связанные родством. Но бывают люди, чья общая кровь не влияет на то, насколько они любят друг друга. Возможно, семья это просто ярлык, который ты можешь весить не только на родственников, но и на своих подруг. В конце концов, кто Мунбёль запретит? Для неё семья это Хвиин, которая неустанно говорит про новую преподавательницу психологии в своём университете, Хеджин, которая слушает это всё, ни разу не моргнув, и Ёнсон, у которой вопросов к Хвиин больше, чем у рассказчицы ответов. И, возможно, лимон, который никак не приживается к новому горшку, можно сказать, тоже в это немного вписывается. Поэтому она и называет их троих своей семьёй.