И только камелии слышат наши речи

Данте не стал подниматься с колен и просто уткнулся в жесткую охровую ткань длинной рясы, наслаждаясь моментом. То, что происходило сейчас, было священно для него. Руки Куромаку мягко, ласково сомкнулись за спиной Бубнового короля, привлекая к себе. Почему брат пахнет жасмином? Почему от этого тонкого аромата голову ведет как от хорошего вина, испитого натощак? В карточном духе боролись два чувства — желание прижаться сильнее, зарыться носом в седые пряди на плече и бархатистый черный ворот или же отстраниться и узреть, как милый брат улыбается. Данте не мог представить своей жизни без его улыбки. — Я бы вечность не двигался с места. — прошептал Данте. Куромаку ощутил, как горят щеки и опустил голову в смущении. Они никогда не говорили друг с другом о том, что происходит. Это знание передавалось в рваных вздохах, объятиях чуть крепче положенного, почти порочных прикосновениях губ к рукам — отголоскам страсти, замаскированным под сыновнюю почтительность. Куромаку запретил себе желать, а Данте, как всегда, не мог найти храбрости. «Если он обнимет крепче, я сорвусь и воспылаю,» — подумал Данте, жарко выдыхая. — «Но как я могу забрать у мира брата? Закрыть его от посторонних глаз в сени алых камелий? Не смею. А он? Хотел бы он исчезнуть со мною?» «Я не могу его отпустить. Я жаден и алчен до его тепла. Какие безыскусные, уродливые чувства для смиренного меня. Его жар проникает глубоко в мою душу, он обласкал мое ядро и я медленно тлею под тяжестью его тела. Прикрыв глаза, я представляю, что мы не в замке. Мы у пруда, под раскидистыми ветвями, и он ласково проводит мокрыми от студеной воды пальцами по моим волосам. Мы там, пока не пойдет дождь.» Небо за высокими окнами зашумело, забарабанило каплями по сводам оранжереи, по ее рамам и балконам. Куромаку, тяжело вздохнув, опустил руки. Данте тут же отстранился, пряча взгляд. — Ваше Величество, время к ужину подходит. — Да, Курон.