Двое проклятых и отвергнутых

Колдунья выставила вперёд посох, шепнула новое слово и резко дёрнулась, увидев его: — Драгун. Рыцарь в почерневших от времени и магии доспехах перехватил меч удобнее, а колдунья быстро зашептала молитву, пытаясь уловить отклик и ухватиться за него. Чудище, что прорвалось сквозь лес как метко пущенная стрела, повалило молодое деревце, и рыцарю пришлось прыгнуть, чтобы толкнуть ствол, падающий на спутницу. Она продолжала говорить, не смея сдвинуться с места. Да и не сумела бы. Чудище походило на смесь огромной ящерицы и кабана, где от последнего у него морда и строение позвоночника с конечностями. А размер… как трёхмесячный драконий детёныш: больше лошади раза в два-три. Оно моргнуло зелёными глазами, открыло рот, издавая рёв такой силы, что одну из связанных жертв кинуло на спину; вторая потеряла сознание; кони бесновались, близкие к разрыву сердец, но ещё не попадали и не сорвались. Рыцарь повёл плечом, проверяя чувствительность, и без заминки повернулся к чудищу, случайно растоптавшему последних выживших разбойников: крупные ноги с силой топали, переламывая кости и разбрызгивая кровь. Один продолжал кричать, захлёбываясь, у второго ещё дёргалась рука… Животное наклонилось, вдыхая запах, и подняло голову ко всё ещё живым нарушителям. Громкие бряцающие шаги, замах, и рыцарь бросается вперёд, но тварь сжала лезвие пастью, впилась зубами, скребя по металлу. — Дух земли, раскрой свои владенья, пусть новая пища попадёт в твоё чрево… Он дёрнул оружие сильнее, одним движением прорезая кожу щёк и вытаскивая лезвие из тисков. От звука, которым сопровождалось движение, у колдуньи мурашки по коже пробежали: ужасный и раздражающий скрежет клыков, царапающих железо. — …и станет кормом червей… Протянув посох вперёд, описала круг, и земля под ногами дрогнула, разломилась. Чудище открыло пасть, и рыцарь пригнулся, уворачиваясь от укуса, подбил челюсть рукоятью, тем самым закрыв. И существо захлебнулось собственным пламенем, плюясь жидкой магмой. — …и защитой для тех, кто нуждается. Вибрация прошлась, прогудела рогом, чудище, кашляя, вертело головой, разбрызгивая огонь, а под ним проваливалась земля, словно под ней образовалась пустота, подобно песку, затягивающему в себя. Рыцарь не медлил: его меч пробил жёсткую кожу, рассёк мясо, сломал кость и, повинуясь нечеловеческой силе владельца, продолжил резать, пока не вышел из плоти. Кровь лилась, а земля впитывала её и поглощала подношение, взбухая вокруг, пенясь пузырями и хватая дичь грязными руками, утягивая туда, где только темнота, тепло и насекомые — черви, что растащат тело по кусочкам. То, из чего рождается жизнь и где она исчезает; только земля примет всех своих детей, независимо ни от чего: пепел осядет и прорастёт травой, плоть станет гнилью, на которой взрастят новое поколение. — Благодарю. Сказав это, колдунья тянет посох так, словно его что-то удерживает — с трудом и усилиями, провожает взглядом исчезающую в глубине голову всё ещё живого чудища, и когда глубокая яма закрывается и разглаживается, выдыхает почти облегчённо: — Отпускаю. А дух отпускает медленнее, гладит невидимыми руками по голове, ворошит волосы, всё уговаривая спуститься, слиться, сгнить. Но пропадает последними шепотками пыли, градом камней, затихающим вдалеке. — Варк… ты — чёртов псих, — выдыхает колдунья с видимым облегчением, желает упасть здесь и отдохнуть, но всюду только кровь и разруха. Рыцарь отмахивается от её слов и попыток осмотреть пострадавшее плечо, обращая всё своё внимание на девушек: развязывает их, дрожащих осиновыми листьями на ветру, в гнетущем молчании, и пугает больше группы разбойников. И всё, что остаётся колдунье — взмахнуть посохом, чтобы костяные бусины зазвенели, произнести пару слов, заставив светлые силы завертеться над ним невидимым потоком, лечащим выбитое, вывихнутое или просто ушибленное плечо. И пока это пассивное заклинание работает — обыскать, наконец, мертвецов на наличие ценностей. Барышни подвывают, перебирают ногами, отодвигаясь, как только он их освобождает, и дрожат, скулят. Выглядят сейчас совсем противно, но конкретно этот рыцарь редко смотрит на внешность, он бросает им флягу с водой, чтобы напились и перестали икать и всхлипывать. — Больше так не делай, — говорит грубым и хриплым голосом напарнице, присоединяясь к мародёрству. — Что не делать? — уточняет, хоть знает ответ. — Не начинай колдовать, не думая о себе. Та кривится, но молчит: он прав, конечно, его тело выдержит очень многое, не стоит подставлять своё — хрупкое и слабое, когда есть на кого положиться. Но и он так же некогда был человеком, таким же хрупким и слабым, уязвимым и совсем здоровым. — Я справлюсь, — уверяет Варк не в первый раз. — Угу. — Лала, я серьёзно. Колдунья вспыхивает и отворачивается, надувает губы, и когда он подходит и разворачивает её за подбородок — готова просить прощение. Лицо Варка когда-то показалось ей страшным: пара шрамов, короткие чёрные волосы, кожа, потемневшая от солнца, рассечённая бровь и карие глаза; сейчас настолько родное, что не видеть его становится чем-то невыносимым. Потому что, не смотря ни на что, в этих глазах всё ещё теплится человечность и беспокойство за других. И поэтому она выдыхает и возвращается к прерванной работе — стаскивает с белого коня свою накидку и подавляет желание набросить на голову капюшон. Вместо этого осторожно складывает и вешает на седло, освобождая скакуна от нового гипноза. Одежду сменить просто — когда-то на ней красовалась остроконечная шляпа и чёрные хламиды, сейчас — простые штаны, рубаха и ботинки; а вот лицо не переоденешь, как бы смешно это ни звучало; и волосы — выгоревшие в рыжину, ещё не так выделялись, чего не скажешь о жёлтых глазах, выдающих колдунью. Хотя люди всегда путали колдунов, чародеев и ведьм. Эти глаза ей подарили духи, чтобы видеть магию, силы и саму природу, вероятности и мир, чтобы видеть и ведать; они говорили, что человеческие слепы. Над её переносицей знак — руна крови, выдающая более страшную истину — открытый третий глаз, под ямочкой ключиц — перевёрнутый полумесяц, а позади шеи на позвонке полная луна. — Я хотела тебя защитить. Как ты меня. Что не так, Варк? — Её голос глухой, словно обиделась. — То, что тебя может убить простой волчок, а я выживу. Настолько терпимого и спокойного человека сложно встретить — он говорит размеренно и мирно, почти холодно, но к холоду привыкаешь, учишься улавливать почти незаметные интонации, и со временем Варк принимается вполне эмоциональным человеком. — Ладно, извини, я не права, — признаёт она и возвращается к трупу, шарит по карманам и договаривает: — В конце концов, если помру, кто ещё тебя латать станет? Он всегда понижал порог чувствительности и сражался до переломанных костей и большой потери крови. Он выживал в таком состоянии, что она и правда перестала считать его человеком. — А-а-а, что за бедные разбойники? — вознегодовала, не найдя у них ничего, крупнее меди, и пнула одного из них ногой. — Прояви уважение к мёртвым, — буркнул Варк, занявшийся лошадьми. — Как так можно? — едва слышно выдохнула одна из жертв, и колдунья только фыркнула, подцепляя тело, чтобы потянуть к другому, собрать их в кучу и сжечь. Но Варк опередил, отобрав труп: — Не тягай тяжести. Он собрал их в кучу намного быстрее. — Что вы… собираетесь делать? — заикаясь, спросила другая жертва. Лала не объясняла, а когда все мертвецы оказались рядом — достала свой посох из-за пояса, начертила им пару рун, послала импульс, описывая круг, и огненный сгусток упал, зажигая одежду. Он продолжит гореть, пока не закончится вложенная энергия, так что через короткое время останется лишь пепел.