Двое проклятых и отвергнутых

Чертовски неприятно и глупо отдавать своё сердце тому, кому оно, скорее всего, не надо. Чуть раньше у неё существовала надежда, что эти чувства — всего лишь результат возрастных проблем. Но чем дальше, тем больше понимала, что это не так. Наверное, потому, что первым всё же появилась вовсе не похоть. Сначала она его боялась, а следовала за ним больше потому, что больше идти некуда и не к кому: ничего не осталось кроме пепелища и только этому человеку можно довериться, только он — та ниточка, что связывает с прошлым, но идёт настоящим. Учитель говорила, что жёлтые глаза — это проклятье, из-за которого среди людей не будет ни жить, ни покоя. Лала уже видела их милость — второй раз он её спас, сняв с костра и перебив кучу церковников, когда кто-то из «добрых соседей» пожаловался на желтоглазую вертихвостку, поселившуюся рядом. Это, наверное, послужило чем-то вроде красной нитки, обвязавшей их руки. После она долго боялась отходить от Варка, боялась оставаться одна, и этот страх вытеснил тот, другой. Перед ним. Постепенно вид его бугрящегося мышцами огромного тела, покрытого шрамами, стал привычным и даже родным; постепенно этот молчаливый взрослый, умеющий только убивать, превратился в неотъемлемую часть жизни и… души; постепенно проклятый, потерявший всё, что некогда имел, обрёл что-то вновь, а так же научился… заботиться. Желание физическое появилось уже после привязанности сердечной. Лала так долго считала себя обузой, что сейчас её всё чаще одолевало отчаянье и… безнадёжность. День клонился к завершению. Они ехали с ночи без передышки, лошади явно не собирались сегодня уже сдвигаться в путь, а единственное место, пригодное для лагеря — здесь неподалёку, поэтому, собрав вещи и выловив магией пару рыбин, она повела коней обратно. На поляне, выгоревшей и не оставившей следов крови и мертвецов, несчастных жертв сморило от усталости, от стрессов и личных ссор, и сейчас две барышни сидели на своей поклаже, да, видать, головы ломали, что же делать дальше — Лала не смотрела слишком глубоко, не желая влезать в ненужное. Конечно, купчихе не стоит продолжать идти со служанкой, но лучше остаться вдвоём, чем по одиночку здесь, в лесу, из которого недавно вылез монстр, способный затоптать их не заметив, разорвать, снести дерево. Сжечь, в конце концов, драгуны же плюются пламенем. Колдунья махнула посохом, убирая потоком воздуха оставшуюся ненужную пыль, взмахнула снова, пробормотав обращение, и бросила на образовавшийся пустырь, стремительно зарастающий травой, сёдла с сумками, не обращая внимания на неудавшихся жертв своей же глупости. Но их взгляды напрягали. Будь всё иначе, она бы пошла гулять, собирать травы, но вещи на этих двоих оставлять нельзя, тем более лошадей, вот и пришлось оставаться здесь, медленно собирать хворост неподалёку для будущего костра, да поглядывать на них, чувствуя их взгляды на себе. Варк ушёл, и слова не сказав, а ведь ночью наверняка снова не сможет спать: отвар закончился, а пустырника поблизости нет, чтобы сварить новый. Последние две ночи они почти не останавливались, но и это не поможет ему забыться сном. Его гнало предчувствие, а Лала при всей своей силе не понимала, что именно должно случиться. Недавно ей пришло откровение — видение, где с птичьего полёта пылал город, на земли которого она ни разу не ступала, но к чему бы беспокоиться о том, на что не способен повлиять? Золотые острые башни церкви, серебристые колокола, чей звон раздавался в охваченном безумием городе. А ещё свадьба. Почему-то этот момент въелся в память больше всего — пышная свадьба, безликая невеста в прекрасном платье, похожая на торт, в той самой церкви с золотыми куполами, и пожирающее всё пламя. Прямо в святых стенах, где свет переливается оттенками и цветами от витражей. — Девочки… — окликнула, решив поинтересоваться у них, вдруг знают. Те подняли головы, уже чистые, с утёртыми слезами, успокоившиеся, но очень уставшие. Сегодня они уснут раньше, чем поймут, что уже легли, и утром не вспомнят ничего из того, что скажут за короткое время до сна. Она спросила у них прямо, описав церковь так, как запомнила, и даже ворота в город. Горничная только помотала головой, действительно удивлённая вопросом, а вот купчиха почти не думала, ответила сходу, словно только ждала вопроса: — Снигерь. Если бы мы пошли обычным трактом, этим вечером уже спали бы в нём. Там… живёт мой жених. И там же планировали нашу свадьбу. Колдунья отвернулась, чтобы не показать отражённого на лице шока. Но та невеста не похожа на эту. Как минимум цветом волос. — А платье… бежевое, пышное, да? И белые розы. Та кивнула: — Там все свадьбы так проходят: белые розы и невесты, толстые, как торт облитый сметаной и кремом. Похоже, её это не очень радовало. А может, просто не хватило сил на радость, природную… улыбчивость. Лала видела эту девушку как солнышко своими глазами, не способными лгать. — Так вы не только убегали? — спросила, просто чтобы заполнить тишину работы мысли. — Да. Боялись, что стражи на воротах выдадут. Я испортила свои волосы, но они всё равно меня узнают. Устали здесь все: Лала не спала нормально уже целую неделю и от всех этих мыслей, от спешки Варка заразилась нервозностью; а у этих двоих за сутки случилось столько, сколько, наверное, за всю предыдущую жизнь не наберётся. Испортила волосы… да, если присмотреться, в редких местах можно заметить светлые корни волос. Значит, блондинка. Не понятно только плохо это всё или нет. Могла ли судьба так измениться? Эта девушка сбежала со свадьбы, на которой должна погибнуть, и всё кажется достаточно логичным, но Лала слишком долго занималась ворожбой, чтобы этому поверить. Если чему-то суждено случиться — это случится. Сейчас, если продолжат объезжать по заброшенной дороге, минуют тот город. Если в видении появилась именно эта девушка, значит, она важна для этого момента. Если помочь ей сбежать, скорее всего, пожара не случится или всё пройдёт иначе, при условии, что та играет роль в замысле судьбы. Если вернуть её домой, это, скорее всего, произойдёт. Она не знала, когда именно пожар разгорится, поэтому невозможно ни отстрочить его, ни начать раньше — установленного времени нет. Если нет временных рамок — это может случиться как во время плановой свадьбы, так и в отсроченном варианте, учитывающем побег и возвращение. И скоро. Если судить по расположению солнца во сне — в этом месяце. Как сегодня, так и через десять дней. Лала не переживала о надвигающемся несчастье ни когда планировали побывать в этом городе, зайдя с западных врат, для чего и объезжали в попытке избежать внимания стражи, ни сейчас: огонь не так уж и страшен. Они с Варком путешествовали и спрашивали всех кузнецов о том монстре, каким он рубит врагов, всех ведьм и чаровниц о знаках на его спине, но ещё ни разу не нашли хотя бы одну толстую ниточку к правде. — А что? — спросила, вырывая из мыслей, купеческая дочь. И колдунья, устав, кивнула: — Лала. Тебя как звать? — Ингара. А это — Дариха. Лала — настоящее имя? — Лалатина, — скривилась, называя полное. — А город сгорит во время вашей свадьбы. Ингара вздрогнула, её глаза расширись в ужасе, и через несколько мгновений она поднялась на ноги, дрожа настолько сильно, что тело дёргалось в воздухе как кукольное. — Там мой отец… — прошептала севшим голосом, и горничная подпрыгнула на ноги, открыла рот и закрыла его ладонью в немом ужасе, не найдя слов. — Свадьба… запланирована на завтра. И отец бы точно поехал к нему, чтобы извиниться за меня. Чтобы рассказать о побеге… и найти меня. О, боги, они все сгорят! Её щёки покраснели и заблестели от слёз, словно не просыхали с того нападения; сама Ингара упала на колени и зарыдала навзрыд, скрутившись комочком и закрыв лицо руками: спряталась, пригнувшись к самой земле, а Лала отвернулась, не зная, что сказать. Судьба… странная. Если эти двое побегут туда, прямо в руки судьбы — всё раскрутится. Значит, завтра. После полудня, немного после. — Ты хочешь спасти отца… — скорее констатировала, чем спрашивала, — мы можем послать ему письмо. Рыдающая притихла, приподняла лицо, изуродованное горем, и помотала головой, проблеяла едва слышно дрожащим голосом: — Он не поверит. — Но поверит, если ты скажешь, что ждёшь его дома. Что одумалась и готова к свадьбе, но позже. — Не сделает. Да, Лала и сама знала, что это ничего не изменит. — Тогда… Выкуп. Пусть принесёт сотню золотых, сам, лично. Скажем… к следующему городу. Укажем какое-то место и время. Даже если он не поверит — всё равно придёт. Возможно, пожара не случится… Если не будет свадьбы… Почему мог начаться пожар? — Она уже размышляла сама с собой и очень сожалела о том, что нет времени. Достаточно времени нет никогда. Вновь пожар. И вновь там, где они ищут зацепку. Пожар… завистники, революционеры, инквизиция, случайность — зная о причине, можно проследить последовательность и возможность предотвратить. Причина. — Зависть? Почему начался пожар? — Многие против этой свадьбы и у него была невеста до неё. Но не думаю, что они бы пошли на такое, — вмешалась горничная, подсев ближе. — Инквизиция. — Там нет ведьм. — Ведьмы есть везде. Но эти психи тоже не стали бы сжигать столько невинных жителей. Лала думала так напряжённо, что почти упустила очевидное. Но если весь пожар — случайность, то слишком большой размах этой случайности. А поэтому… только целенаправленное сожжение. Не из-за свадьбы. — Варк, возвращайся. Срочно, — позвала в пустоту, словно он мог услышать, и поднялась на ноги. С этой секунды эти двое её больше не волновали. Седлая коней, она игнорировала их вопросы, пока не услышала тяжёлую и громкую, бряцающую походку спутника — Варк появился в деревьях как далёкая колона, что росла и росла по мере приближения; за поводья он вёл двух аккуратных и культурных лошадок, при виде которых девушки воодушевились: — Это же наши! Тени играли на его голой груди, бегали по лицу, превращая в чудовище; каждый момент, когда он вот так приближался, в груди Лалы замирало сердце от восхищения, а когда он брал в руки меч, хотелось с криками поддержки носиться вокруг. Это всегда чертовски отвлекало от боя. — Я нашёл их, — сказал, передавая поводья девушкам. Инагара вытерла слёзы и схватила поводья, преисполнившись намеренья вернуться домой и предотвратить пожар. — Варк… Одного взгляда хватило, чтобы он всё понял. На его лице никогда не появлялось облегчение или радость, смущение или умиротворённость — всегда только хмурое спокойствие или другие оттенки хмурости; он не улыбался, только скалился во время боя, сцепляя зубы до скрежета, и не смеялся, только рычал. Лала уже не боялась испортить его настроение, потому что оно никогда не повышалось выше отметки «спокойно»; вряд ли есть что-то, что может его удивить или обрадовать, но есть сотни того, что может взбесить, расстроить или разочаровать. Ей предстояло решить главное: идти сейчас, срочно, в город, пока не начался возможный пожар, или пройти мимо, сбежать, пока ещё есть возможность? Но он никогда не сбежит, а она не собиралась ему врать. Поэтому вперёд, только вперёд, не оглядываясь, без отдыха и передышки; снова без сна, снова с нервами, снова… Вместе, пока прошлое не разлучит. Но колдунья давно это приняла, давно согласилась с правилами и смирилась. Вперёд, к грядущему, что заставляет его сцеплять зубы от кровоточащего знака во всю спину, а её — прятать глаза от страха перед неизвестным. Перед правдой.