Двое проклятых и отвергнутых

Год назад Варк не знал, как реагировать на её предательство: чувства в нём замерли, не отзываясь ни болью, ни злостью, ни обидой, а слёзы, казалось бы, высохли ещё раньше, а может и вовсе никогда не давили изнутри: ни в глубоком детстве, ни в юношестве, ни сейчас, когда метка и магия отбирали чувствительность с каждым днём. Первым пришло непонимание, но никак не мысль схватить меч и рассечь предателя. Чуть позже непонимание сменилось догадкой, а ещё позже — уверенностью. Хватило бы Лале ума понять после первой же стычки с дурной, злобной ведьмой, насколько ничтожны их шансы победить? И придумать план: сдаться, прийти на поклон, предав его, и попроситься в ученицы, дабы потом, узнав обо всём детальнее, покончить со всем своими силами. В конечном счёте, ни её природа — ведьмы, воспитанной нейтральными ведьмами, любимой природными духами, ни преданность напарнику, ради которого много раз подставляла себя под удар, терпела лишения, невзгоды и дискомфорт, не могли так легко сломаться, очерниться и замениться на жажду к тайнам скорбных ведьм. И он достаточно быстро понял, принял, обругал. Сейчас Лала, как и много раз прежде, искала утешения у своего проклятого, спасшего единожды, и после этого не оставившего, не предавшего, не отвернувшегося. Варк едва чувствовал её бьющееся сердце сквозь кожу и плоть груди, чувствовал его, как своё собственное, и гладил её по голове, по спутавшимся волосам, испытывая очень слабое, но, всё же, облегчение. — А ведьма? — спросил он, отстраняя от себя, чтобы взглянуть в лицо и увидеть там привычные, но заплаканные жёлтые глаза. — Спит. Она ночная, днём слабеет, почти не встаёт, но убить её сейчас невозможно. Он спрашивал не об этом, хватило и того, что та не завалится сейчас к ним и не обрушит стены. Варк вообще стоял грязный и оборванный, а она — голая, но в липкой жидкости. Рассматривая его и себя, Лала мечтала о ванной, но сейчас не до того: — Идти можешь? Надо найти что-то… оружие, посох! И вылечить тебя! Варк вместо ответа сделал пару шагов вперёд: его шатало, но она не предложила своё плечо, прекрасно осознавая глупость самой идеи. — Сколько ты уже здесь? — Месяц. Она нахмурилась, но пошла вперёд, открыла дверь шире и повела ниже. Странно, что ведьма ещё не довершила обряд. Насколько поняла Лала, из-за того, что Варк выжил в старом жертвоприношении — на старуху обрушился очень большой откат, состаривший тело и выжегший часть каналов силы. Но если та собиралась переселиться в другое тело, о чём она теперь подозревала, то всё логично: сохранить такую жертву для такого важного обряда и тянуть время до самого солнечного затмения… Осталось только понять когда оно. — Ты так сильно ослаб? — спросила, искоса поглядывая на него, придерживающегося стенки. А пока она заглядывала в двери, встречающиеся по пути, и вовсе стоял, опершись и тяжело дыша. Варк промолчал, и когда Лала прикрыла очередную камеру и обернулась к нему, требуя ответа — отвёл взгляд и повернулся, чтобы показать причину своего недуга. Его спина представляла из себя кровавое месиво: с него сняли кожу, но самое страшное не то, что рана начала гноиться… Там, где раньше кровоточил след ведьмы, что спала наверху, сейчас сверкал магическими нитями иной… Но метку ведьмы невозможно убрать, выжечь её может только более сильная. А уж переписать… — Как? — спросила с придыханием, видя перед собой невозможное. Когда то мёртвое дерево здесь отпечатывалось — метка жертвы — старуха была на пике своего могущества, так где нашёлся кто-то сильнее, где собралось достаточно, чтобы пересилить и переписать? — Полсотни ведьм собрались и сделали. — Но… как тебе удалось уговорить их? Не говоря уже о том, чтобы найти! Лала избегала главного вопроса как могла. — Я сказал одной, что хочу сделать, и она позвала других. Я угрожал, но они сделали всё… с охотой. И вот самое важное: — Как ты вообще смог нанести на себя мой знак, увидев его лишь однажды? Всего на долю секунды, ещё в той пламенной ночи, и настолько точно запомнил, чтобы рискнуть? Пятьдесят ведьм. Да, старуха, видать, сильно расстроилась, когда увидела это, и снимала с него кожу, чтобы убрать, чтобы стереть, наказать, когда поняла, что сил не хватает переписать, да уже и не хватит. Лала, потянувшая руку к ужасным ранам, отдёрнула её. Хотелось тронуть. Хотелось поводить пальцами по этому окровавленному мясу, которое никак не может зажить и уже подгнивает. Причинить боль. Спрятав руки за спину, отошла, пугаясь таких мыслей: тьма, заразившая из-за этой дурной, старой ведьмы колыхала мысли, вытаскивала на поверхность дикие, не присущие идеи. Плохо. А ветка вьюна, заключённая в круг, сверкала серебристыми нитками на его спине среди кровоточащего, сочащегося сукровицей и гноем мяса. — Идём. Недалеко у неё лаборатория. Первым делом Лала достала вату и бинты, нашла спирт для дезинфекции, пару ножей; трав и мазей у старухи хватало, но она взяла всего одну, более-менее подходящую, не рискуя трогать неизвестные. Варк не дрожал, когда она обливала его спиртом, когда резала по живому, выпускала и вычищала гной, срезала и ковыряла мясо, пускала новую кровь, покрывала мазью, всё больше желая старухе смерти. Убегать уже нельзя: в единственном окне солнце перевалило за полдень, но это только ранний вечер. Времени ещё столько… — Надо помыться, чтобы забинтовать на чистую кожу. Не хочу, чтобы попала грязь. — Где ты была всё время? Я ни разу не слышал тебя здесь. Лала хмыкнула: не говорить же, что, судя по всему, просидела в ловушке подсознания около шести-восьми месяцев? — На нижних этажах ванная. Если выдержишь… Он молча поднялся, даже в таком состоянии нависая громадной фигурой, и она кивнула, развернулась, повела, лишь изредка оборачиваясь и продолжая искать оружие во встречающихся по пути комнатах, чаще всего пустых и пыльных. Идя в невыносимой тишине, вскоре она не выдержала и спросила: — Как ты попался? — Напал на башню, а она — на меня. — Разгромил стену внизу? — Да. Очнувшись на… минус третьем этаже, если так считать подвальные помещения, Лала видела сверху свет, закрытый лестницей. Вот, значит, чем это было — разрушенной им стеной. А ведь, оказывается, его цель была совсем близко. Эта башня такая длинная, что жить в ней наверняка сплошная мука: дюжина этажей вверх и несколько десятков дюжин вниз. За те пару месяцев, что пробыла здесь, устала бегать туда-сюда. — Она потратила много сил? — Она иссушила трёх человек. На том расспросы закончились — Лала догадалась, что старуха долго и кропотливо готовилась к предстоящему ритуалу переноса в тело, но почему-то с тех пор, поймав Варка, не добыла новых жертв. Сочла его достаточной? Они наконец-то спустились вниз: бассейн там — красивое место, как каменный карман, где пол устилает галька, а сверху бьют мелкие источники, стекая водопадами. Ведьма подогревала камни магией, тем самым грея и воду, Лала научилась этому очень быстро, но старуха всегда так завистливо смотрела на её молодое тело, что приходилось бегать сюда ночью. — Последние месяцы я провела в заключении, — призналась, пока помогала ему раздеться — сбросить испорченную одежду. Наконец-то подобрав слова, всё равно не призналась, что попалась в ловушку памяти, приволокла ему табуретку, нашла в нише банные приспособления и присела греть магний под ногами, тратя силы не на то, на что следует, но любые духи избегали башни старой ведьмы скорби. Единственные источники здесь — жертвы. Вода с шумом текла вниз, а вытекала из отверстия в стене, впадала в какую-то реку. Постепенно шум льющихся водопадов успокаивал Лалу, а поднимающийся пар помогал согреться: прошло не меньше пяти минут, как стало тепло, вода разогрелась, а Варк потянулся рукой назад, заставив рассерженно зашипеть: — Не двигайся, я сама! Не желая мочить его рану, пока мазь впитывается, Лала намылила кусочек полотна и взялась обтирать вокруг, стараясь не задевать края, но оттереть всю грязь и засохшую кровь, прилипшую к коже: — Ужасно, что она с тобой сделала? Смущалась, потому что он сидел совсем обнажённым, вздыхала, отмывая тряпочку, и снова тёрла, бормоча под нос: — Какой же ты дурак. Он не улыбался — это пришло сиюминутным капризом — сделать её знак, чтобы перебить тот. Это мало что меняло, установившаяся связь не несла жертвенного характера, но хотя бы давала уверенность, что она ещё жива. — Но спасибо, — выдохнула, в конце концов, передавая ему клочок ткани, чтобы вымыть себе волосы, меж тем интересуясь: — Ты что-то вспомнил? Вопрос дался с трудом, но это стоило выяснить. Поначалу забыла об этом, а сейчас уже путалась: какие чувства реальные? Что память настоящего, а что внушение разума, тех иллюзорных месяцев их путешествий, во время которых влюбилась? Хотела, чтобы он сказал худшее. Поставить точку и раздушить зародыш. — Да. Всё. Он молчал, и это молчание отдавалось болью в её груди, каждый удар сердца как вечность. Не выдержав пытки, она подошла, уставилась в сами глаза и прошипела рассерженной гадюкой: — Неужели ты не понимаешь, насколько это важно для меня? — Я служил наёмником, — ответил, не отводя взгляд. — Весь мой отряд сложила одна ведьма, заманив своими иллюзиями в болото к своей башне. Я единственный смог выжить. — И никого? — помотала головой, не готовая к такому. — Никого? У тебя нет… семьи? Близких? Варк опустил голову: не сумел защитить свою группу. Поняв, куда угодили, они бежали от мертвецов, бежали куда глядели, и та ночь превратилась в волшебную. Последнее, что он запомнил, так это колодец у самого подножья её башни. Его толкнули туда до того, как сумел отдать приказ спасаться. Воспоминания обрывались с криком петухов. Позже он узнал, что петухи отгоняют нечисть и нежить, и что очнулся в колодце в сотнях километров от её владений. — Я… — И прикусила язык. Первая мысль — рада, но нельзя такому радоваться. Сочувствие… тоже излишне. Что ему с сочувствия? — Я с тобой, да? Я останусь с тобой. Правда, ведь? Варк поднял взгляд, всматриваясь в её заплаканные жёлтые глаза. Волосы отросли и потемнели, чёлка сейчас заправлялась куда угодно: за уши или назад, лишь бы не мешала, и косой пробел странно делил массу. Он и забыл, какой у них оттенок… — А ты хочешь? Она не сумела ответить, просто упала на колени, погружаясь в тёплую воду по бёдра, обняла его, утыкаясь куда-то в торс. Плакала, не в силах остановиться. Всхлипывала и икала. — Скажи это… — просила, искажая звучание слов подступающей истерикой. — Я ничего не вижу по тебе, так хоть скажи. Это важно для меня. Только скажи, и я всё сделаю… Убьёт ведьму, разрушит эту башню, вывернется наизнанку и прыгнет выше головы: всё, о чём только можно помыслить, выдерет из себя с корнем всю тьму, не успевшую угнездиться и испортить.