Двое проклятых и отвергнутых

Варк сказал, как сумел — сухо и коротко, не признанием в любви и вовсе не чем-то романтичным, простой констатацией факта: — Я искал тебя, чтобы остаться рядом. Ей и не потребовалось большего, сумбур в чувствах довёл, мозги сами всё додумали, и Лала быстро дотронулась до его губ своими… Отпрянула в испуге и снова, но уже увереннее поцеловала, по-настоящему, хоть и не знала, как именно оно должно быть «правильно и по-настоящему». Варк сжал её плечо и отстранил силой, не зная, что на это сказать и как реагировать. И она взмолилась, сама не зная, что делает: — Молчи. Я не хочу что-то слышать, просто помоги мне. И снова припала к его губам, тонким и обветренным, твёрдым, как и всё его тело, и с облегчением почувствовала, что его руки больше не удерживают, а обнимают. Мольба о помощи его достигла… Тело Варка сжигал жар, а её колотило от нервов. И всё было так неправильно, что оба то и дело замирали, давая друг другу шанс остановиться. Когда она упала в воду на спину, а он припал к груди, лаская руками и языком, Лала подумала об этом очень чётко — неправильно. Не должно всё происходить так… от срыва: когда он болен, наверху враг, а она не может понять, что чувствует и какую потребность надо удовлетворить — напитаться его энергией, прогнать тьму, борющуюся с врождённой природной силой, или убить старуху. А облегчение, страх, накатившая тоска по нему, радость и то, о чём начала думать в своём затянувшемся сне, путаются, и невозможно сосредоточиться на чём-то. Нельзя так. Но он не останавливается и почти не чувствует боли, удовольствия, возбуждения, но всё равно вытаскивает из себя достаточный отклик. Его грубые, сильные руки, крупные и надёжные, трогающие всё тело; его кожа, такая горячая и гладкая, истерзанная рубцами шрамов — всё сладко и волнующе, и её снедает жар, колотит на грани нервного срыва и истерики, смешавшей всё: страх, ужас, возбуждение, жажду, боль. И там, где дотрагивается кожа к коже, словно рождаются покалывающие искры. Варк целует умело, со знанием и присущими ему доминантностью и силой: его всегда пронизывает, переполняет сила, невозможная для человека — эту энергию можно черпать, сдирать слоями, и меньше её не станет. Сейчас целуя и вылизывая её кожу, он впервые чувствовал подобное, впервые осознавал разницу между своим состоянием и человеческим, между собой и человеком, а утихающая боль от мази в спине совсем исчезала, движения не приносили ни капли дискомфорта, и если бы не знал правду, решил бы, что рана зажила. И слабость сдавала, куда-то улетучивалась. А её глаза светились солнечным светом, и он впервые понял, что значит «родиться обладателем жёлтых глаз»: сила появлялась как из воздуха. Лала постанывала, тяжело и быстро дышала и позволила бы ему в этот момент всё, что угодно. Таковы женщины. Это и есть их слабость. Только когда он разводил ей ноги, приподымая из воды, она зажмурилась. — Боишься? — Я… — сглотнула вязкую слюну, и внизу живота стянул холодок страха: — Чтобы стать скорбной, ведьма ложится с демоном. Я никогда такого не делала. И не сделала бы, но он поцеловал раньше, чем успела договорить. Пристроился удобнее, толкнулся легонько, проталкиваясь с трудом в узкую и сокращающуюся глубину. Влажную, но такую узенькую… — Прости… Она помотала головой, закусывая губу от боли: — Нет, ничего… Продолжай. Поддался назад и снова вперёд, медленно, пока кровь не закапала в воду. Лала дышала глубоко, стараясь не заплакать снова, но горло сдавливало, а он ждал так долго, как мог, но от ожидания легче ей не станет. Знал это, как и то, что без боли не обойтись. Не стоило заходить так далеко. Начиная движение, только корил себя. Её неприятные ощущения не проходили, они… словно затирались, постепенно утопая. Грудь её, чувствительная от возбуждения, терлась о его кожу, а внутри подымалось что-то новое, странное, приятное. Лала хваталась руками за гальку на дне, чтобы держаться, и кроме прочего спину начинало ощутило ломить, но полностью сосредоточившись на новых ощущениях, на это почти не обращала внимание. И всё же когда он остановился, приподнял, усаживая на себя, она испытала благодарность. Обняла за шею, избегая касаться его спины, прижалась, скользя самостоятельно, зарывалась пальцами в волосы, вновь заходилась в стонах. Его ладони, поддерживающие и разводящие ягодицы, горящими углями чувствовались на теле, и в местах касаний его жар передавался, заражал. Воздух трещал от силы, что лилась из них. Картина в глазах сливалась, и Лала знала, что какая бы магия ни сковывала её сейчас, их обоих, всё сгорит очень скоро. То, что случится сейчас, выльется настоящим взрывом, способным создать и разрушить. Она кричала, когда от удовольствия мысли стирались, когда скручивающее живот ощущение наконец-то прорвалось. Кричала, изливая из себя силу, не контролируя её, беря всё и отдавая обратно. Его не прекращающиеся движения волнами кидали в удовольствие, как в воды моря, в котором только захлёбываешься и воешь, а звук тонет. Оргазм не просто обрушился, он походил на взрыв, разорвавший мысли, само существо, личность распалась осколками разбившегося зеркала, и ветер разметал их на весь белый свет. За одно мгновение она почувствовала и смерть, и жизнь, и боль, и удовольствие — такой спектр пронёсся, что не могла прийти в себя, не могла осознать, понять, не знала, что случилось, не видела, где находится, себя не помнила. Тьма внутри выгорела. Свод каменной пещеры убаюкивал, журчание воды отвлекало, давало на себе сосредоточиться, тихое дыхание рядом внушало безопасность, потому что издавать его может только самый сильный на свете человек. Через искры и пламя в глазах Лала видела часть его лица на фоне черноты помещения: его загорелая кожа, его подбородок, выглядывающий нос и чёрные волосы. А под спиной — вода. И марево вокруг, духота, от которой тяжело дышать. — Ты жива? — Его вопрос прозвучал странно сдавленным голосом. — Ты что-то сделала. Лала и сама уже поняла, осталось только узнать что именно, а для этого пришлось встать. Один взгляд на него заставил нахмуриться: часть шрамов на теле исчезла, а стоило глянуть на спину, как стало видно, что рана зажила: новая, чистая кожа заняла место, розовая и ещё хрупкая, да серебристая веточка вьюнка. Лала дотронулась до его лба, проверяя, пропало ли воспаление, повышающее температуру, и оказалась права в своих подозрениях: — Ты здоров. — Я себя странно чувствую, — признался, ненадолго задержав её ладонь. А она вспомнила о его ослабленной чувствительности и не смогла скрыть горечи, отворачиваясь. — Не знал… что ты такая тёплая. Слова вворачивались в мозг штопорами, не добавляя красок, и Лала встала под источник воды, смывая… всё смывая: пот и следы, мысли. Не надо об этом думать сейчас, не надо сожалеть. Он не хотел… Не хотел ведь, почти заставила, принудила! А Варк прижался со спины достаточно неожиданно, чтобы она вздрогнула и айкнула: — Что ты… — Сожалеешь? — спросил тихо, и его голос как-то… изменился. Словно в него добавили эмоций, и он ещё с этим не справился. — Я… — промямлила, не отстраняясь, — заставила тебя. — Глупая, — фыркнул он, и так необычно оказалось слышать от него что-то подобное, что она испытала замешательство. — Думаешь, меня можно заставить? — Ну, я же не о грубой силе! Ты бы не сделал этого, если бы я не попросила. Это просто… неправильно. И они оба догадывались, что так всё и получится — море сомнений в конце. — Считай это ритуалом… Лала вздохнула. Соскучилась по его громадному телу, пусть за это время он и утратил самую малость своих мышц из-за заключения. Крохотную малость. — Надеюсь, тебе хватит сил помахать своим мечом, — выдохнула, ставя точку в неловком разговоре. — Знать бы только где он, — пробормотал задумчиво, принимая смену темы на более важную в данном положении. — Там, где оставил. Готова поспорить, она его не тащила. А мой посох у неё в ящике. «Ящик» выделила интонацией, что явственно говорило о том, что это не просто сундук или шкатулка, или место в комоде, а штука куда как неприятнее. Штаны Варку пришлось надевать те же, только ещё и мокрые. Не добавляло радости, но для него сейчас все чувства в новинку. Лала понимала, что излечила его тело и душу насколько сумела, но её собственные раны остались открытыми: внутри и между ног жгло, кровь почему-то никак не вымывалась. Или ей так казалось, потому что мыслями никак не могла оставить случившееся.