Штифты

Фигурки на экране ноутбука начинают суетиться, перестраиваясь в новую замысловатую позу. Алтан морщится. Очень хочет сдержать эмоции, но это движение непроизвольно, словно засунул в рот что-то очень кислое. – Вам не нравится, – Вадим лежит на столе, уложив подбородок на предплечья, и крайне беззастенчиво наблюдает за тем, как Алтан смотрит импровизированное хоум-порно. – Мне нравится, что теперь у нас есть компромат на губернаторского зама. И то, что ты добыл его быстрее, чем я ожидал. – Ну, это-то всë очевидно. А видео вам не нравится. – А тебе нравится? – Алтан наконец находит повод оторваться от экрана, хотя продолжает искоса на него посматривать, чтобы понимать, насколько серьёзным рычагом влияния они в итоге обладают. – Если бы кого-нибудь в конце убили, то было бы вообще бомбой, чтобы шантажировать. А так – посредственно. Из выкрученных почти на минимум колонок раздаются неприятно натуральные стоны. Вроде бы, достаточно давно ни к кому не прикасался, чтобы возбудиться от любой мелочи. Но видео вызывает отвращение. Вадим тоже смотрит на него спокойным взглядом, едва ли испытывая какие-то физиологические проблемы. – Можно задать вопрос? – Вадим медленным движением выпрямляется в спине, сразу превращаясь из растекшегося по столу кота во что-то ощутимо давлеющее. – Если это не касается работы, то нет, – досматривать видео Алтан всё-таки не хочет. Увиденного достаточно. Пальцем по пробелу и долгожданная тишина. – Так какой вопрос? Никакого. Очевидно, все-таки это ничуть не касается работы. Чужую ухмылку сложно интерпретировать однозначно. ★ – Я не говорю тебе, что кокаин лучший обезбол, но, если есть деньги, то попробуй, что ты теряешь? Девушка пытается прикурить сигарету, не выпустив из рук полупустой стакан. Дома у Алтана лежит на неё целое досье. Про кокаин там тоже достаточно. Но стоило увидеть своими глазами. – Как минимум, время и способность трезво соображать, – он неприязненно щурится, когда ему в лицо выдыхают облачко дыма, но старается не отодвигаться. – И нахрена тебе эта способность? Трахаться с каким-нибудь своим бизнесом? Так тут у каждого бизнес и один черт все нюхают. Бизнес для того и существует, чтобы заработать на снег и на трах. – Не уверен, что ты достаточно хорошо в этом разбираешься, чтобы давать советы. – В чем? В трахе? – медленные в своей пьяной плавности движения завораживают. Ему неприятно. Неприятен этот разговор, явно не претендующий на интеллектуальность, и неприятна эта молодая женщина, пьяная, вызывающе полураздетая в глянцевом узком платье. И все-таки он готов согласиться. Если бы она начала настаивать. – В бизнесе. Вадим возвращается достаточно невовремя, чтобы прервать этот глупый диалог. – Можно вас поздравить с... глубоким проникновением в стан конкурента? Птичка успевает упорхнуть, шелестя платьем и унося с собой пустой стакан. – Мне иногда кажется, что тебя воспитывали в публичном доме, иначе эти метафоры просто ничего уже не оправдывает. – Это было почти обидно, но, пожалуй, ценник в моем контракте все еще это окупает. – Я хочу, чтобы ты достал мне кокаин. Для этого нужно поднять тебе зарплату или выплатить отпускные? Вадим пожимает плечами. Оплот неподвижности в окружающем мире, где всë хаотично движется под музыкальные басы. – Прямо сейчас? – Прямо сейчас. Считай, что этот вечер по тройной расценке. ★ Он ожидает, что будет больно. Даже заблаговременно закидывается двумя таблетками обезбола, запив их шампанским. Возможно, в этом и заключается ошибка. Когда действие лекарств заканчивается, то ощущения пробиваются как сквозь дыру в плотине. Если бы отследить их раньше и не глушить, то можно было вовремя свалить домой. Путь от машины до крыльца невыносимо длинный. Про гравиевой дорожке, которая добивает окончательно. Ожидаемо нормально слушается левая нога, на правую не получается перестать прихрамывать. Сколько процентов из ста шанс, что идущий позади Вадим считает его просто напившимся вхлам, а не покалеченным уродом? – Сам себе делаешь хуже, – голос звучит очень нейтрально. Без осуждения, без раздражения, сухие факты. Ладони тяжело ложатся на плечи, останавливая Алтана. Ноль процентов вероятности. Всë для всех очевидно. Недобитое животное. – Не смей. – Да? И стоит оно того, чтобы потом тебя собирали по кускам? – Не твое собачье, блядь, дело. – Вот именно, собачье, – колени не подкашиваются, это чужая рука подкашивает его под колени, вскидывая в воздух. – Выпендривайся перед теми, с кем хочешь помериться членом, а не передо мной, я тут просто делаю свою работу. – Я тебя пристрелю, – приходится обхватить его рукой за шею, не успевая за движением окружающего мира, не только ушедшего из-под ног, но и в целом неприятно плывущего. – Ты не умеешь стрелять, хозяин. Можешь попробовать меня уволить. Но увольнять тебе тоже ещё никого не приходилось. Если забыть о боли в лодыжке, то ощущения странные. Никто раньше не носил его на руках. Даже в детстве – отец исчез из их с мамой жизни достаточно поспешно, чтобы не оставить о себе никаких воспоминаний. Чувство беззащитности смешивается с облегчением – чисто физиологическим, животным, которое сложно игнорировать. – В спальню. И найди мне аптечку. Они направляются в спальню, не раздеваясь. Как правило, никто не вламывается туда, и это место, где Алтан чувствует себя действительно наедине с собой. Но сегодня будет особый случай. Его опускают на кровать, и на несколько минут мир превращается в круговерть потолка и изысканной люстры. – Таблетки или инъекции? – А ты видишь здесь врача, способного вкатить инъекцию? – приходится вынуть себя из созерцания потолочного мракобесия и сосредоточиться на собеседнике. – Я переформулирую вопрос попроще: насколько больно? – Терпимо, – заверяет Алтан. Развитие событий становится интересным, и он даже умудряется с усилием приподняться на локтях. Матрас кажется слишком мягким и шатается. Или проблема не в матрасе. – Хорошо, – неожиданно соглашается Вадим. Он начинает расшнуровывать высокий ботинок. Всë было более чем хорошо продумано. Зафиксированная лодыжка. От мысли, как её сейчас вынуть наружу, по хребту катится холодный пот. Выправленный из креплений шнурок, отогнутый язычок, подошва жестко зажата в чужих руках. – Помоги мне или я могу сделать неприятно, – снова этот ровный безэмоциональный тон, словно обрисовывающий математические факты. – Много на себя берешь, – вяло огрызается Алтан. Но тянет ногу, выворачиваясь из ботинка. Больно, но не так страшно, как он ожидал. Приходится заткнуться и прикусить нижнюю губу, но, кроме невозможности вслух препираться, никакой трагедии не происходит. Второй ботинок со стуком валится на пол. Вадим закатывает на нём штанину, то ли поленившись, то ли постеснявшись (едва ли) снять. Едва ощутимым касанием цепляет носок и его уже по-нормальному стягивает. – Живописно выглядит, да? – голос на секунду срывается в истерику. Надо взять себя в руки. Больно. – Нормально, – Вадим окидывает его оценивающим взглядом. Не разрывая зрительного контакта, щелкает ногтем по стеклянной ампуле. Приходится сглотнуть неожиданную сухость во рту. Мысли комкаются в одно злое настойчивое "давай-давай-давай", которое отчаянно нельзя произнести вслух. – Ты будешь смотреть? – А ты думаешь, я не видел собственные ноги? Проникновение иглы под кожу омерзительное зрелище. Но плохо даже не это. Совершенно отвратительно то, что от этой картинки становится лучше. Никакое лекарство не действует так быстро. Рецепторы не блокируются так быстро. Ебучее плацебо. Он моргает, словно пытаясь стереть с сетчатки увиденное, и откидывается на спину. Сейчас будет лучше. Почти не больно. Тело кажется тяжелым и вязким, залипшим в постели, словно провалившись в неё. Поза неудобная, но перевернуться на бок нет сил. Или есть страх шевельнуться и выпасть из прекрасного мира ватно-приглушенных ощущений. Постель мягко прогибается, но он не ассоциирует это ни с какой внятной мыслью, пока в зоне видимости не оказывается лицо Вадима со скептично вздернутой бровью. – Ну и зачем нужен был кокс, если ты уже отлично торчишь на этом? ★ Утро начинается с бумаг. С чертовых бумаг, на которые так и хочется пролить кофе. Хотя бы просто поставить грязную чашку. Что делать со вчерашним – непонятно. Возможно, лучший вариант, забыть, словно и не было никогда. Увольнять единственного человека, которому доверяешь, только потому, что повисел у него на руках пьяным, крайне глупо. Только что скажет об этом он сам, и будет ли напоминать? Шестнадцатая за утро попытка спрогнозировать диалог. Кровоточит заново прокушенная губа, едва затянувшаяся за ночь тонкой корочкой. – Я когда-нибудь научу тебя стучать? – Прошу великодушно извинить, спешил выполнить хозяйский приказ, – Вадим в режиме местечкового клоуна раздражает особенно сильно. Особенно с похмелья. Нужна ещё одна чашка кофе, и, возможно, все-таки пролить её на кого-то, а не выпить. Пластиковый пакетик с белым порошком ложится на стол. – Что за дрянь? – Кокс, как и было приказано. Алтан теряется. Он забыл об этом. Пробовать что-то в чужом присутствии и повторять вчерашнюю историю с потерей контроля над ситуацией – смерти подобно. А Вадим пялится на него, внимательно и упорно. – В какой дыре ты его купил? – В довольно грязной дыре. На вашей элитной вечеринке, если быть точнее, – пальцы с коротко обстриженными ногтями вскрывают пакетик, высыпая немного содержимого на стол. Вадим собирает его пальцем и, не разрывая зрительного контакта, подносит ко рту, чтоб растереть порошок подушечкой пальца по деснам. – Конечно, местный дилер бессовестно бодяжит аспирином, но в целом неплохо, для богатых девочек должно быть в самый раз. Для мальчиков тоже, – добавляет он, растекаясь в злой, какой-то острой по ощущениям, ухмылке. Есть какой-то подвох. Есть соблазн согласиться. Из вчерашнего хорошо запомнились слова девчонки про обезбол. И слова Вадика. "Ты уже отлично торчишь на этом". Нельзя позволять себе слабость. Зависимость. Недопустимо. – Почему мне это все вообще должно быть интересно? Выброси этот нахрен и больше не таскай мусор в мой кабинет, – он максимально брезгливо отодвигает бумаги в сторону от пакетика с порошком. – Понял, осознал, прошу прощения. Широкая ладонь моментально сметает со стола и пакетик, и просыпавшиеся остатки. Вопреки ожиданиям, Вадим не убирает всю эту дрянь в карман, а высыпает в мусорное ведро. День проходит в каком-то мутном тумане под вызывающий тошноту запах чёрного кофе без сахара и под пристальным присмотром Вадима. Непонятно, что изменилось между ними, но он смотрит теперь как-то иначе. Уже без издевки, а с по-настоящему тупым собачьим обожанием. Двух часов этой возникшей из ниоткуда любви и преданности хватает, чтобы возненавидеть всë вокруг.