Следы на снегу

Москва в этом году была студёной настолько, что даже запах свежего кофе и булочек, доносившийся из пекарни, не мог достигнуть рецепторов голодных и унылых фигур, идущих на работу. Холодный город, в котором не одеться тепло было глупостью, стал вдруг ярким и искрящимся. Атмосфера в новогодние праздники оставила для молодых и страстных гирлянды, украшения на магазинах, остатки мишуры и блестящего дождика на улицах. Их обронили, чтобы украсить суровую Москву. — Отойдите, я врач! Человек умирает, пустите! Москва в этом году была непредсказуемой. Прохожие столпились вокруг упавшего, никто не заметил его на крыше невысокого дома, пока туша не оказалась на белоснежном снегу, пока кровь из головы не окрасила снег и асфальт. У людей был шанс его заметить, возможно, даже шанс спасти. Мужчина подбежал к бедолаге, начал щупать пульс, сняв предварительно перчатки. Кожу обжёг холод, щёки вспыхнули от слёз, они, как масло, подлили огонь, и врач затрясся. Пульса не было. Кто-то из прохожих начал звонить в скорую, кто-то в полицию, некоторые просто стояли и обсуждали произошедшее, сочувственно прикрывав рот варежкой. Сколько «сочувствующих» собралось на этой улице, сколько пользы от их бесполезных взглядов и шёпота, а сколько теплоты и заботы в чёрных глазах! Вот она, столица! Мужчина ударил кулаком об снег, заревел от боли внутри себя. Красная жидкость коснулась его пальцев, пощекотала подушечку, и слёзы в глазах застыли от холода. Чья-то рука сжала плечо мужчины, он обернулся, увидел краснощёкого блондина в длинном пуховике; он казался другим, не «сочувствующим», а волнующим. Его взгляд стушевал мужчину, и он позволил помочь ему подняться. — Я вызвал скорую и полицию, они разберутся, не корите себя. Его невозможно было спасти, ведь падение с такой высоты, сами понимаете, летально. — Да, но... Я не смог заметить, что он там стоял, и.... — Это не ваша вина. Он сам отнял у себя жизнь. И если другой мир всё же существуют, этот человек безумно рад, что смог вызвать у вас эти слёзы, при жизни их ему очень не хватало. Мужчина заплакал громче от слов незнакомца, но в душе теперь не было больно. Блондин достал из кармана носовой платок и вытер кровь с пальцев москвича. — Счастливых праздников, уважаемый, — только после того, как молодой человек развернулся спиной, мужчина увидел его спутника: высокого, статного парня в пальто, с еле заметными скулами и чёрными глазами, похожими на глубокие тоннели. Они ушли вместе, подальше от смерти, подальше от «сочувствующих» и подальше от врача, который больше всего на свете захотел поскорее вернуться домой, сказать родным, как он сильно их любит, и что боится потерять вот так, как это бедолагу-незнакомца, упавшего с крыши. Так безмолвно и тихо, чтобы оставалось только столпиться вокруг него и тихо охать, удивляясь его решению. Ведь люди не умирают просто так. Такая вот Москва была в этом году. Безмолвно убивающая. Безнадёжно спасающая. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, Антон, — у Ромы в руках были сумки с небольшими сувенирами, вышедшие юношам в неплохую копеечку. Петрову нести тяжесть он не позволил, а милиционер и не сильно рвался. — Но тебе не стоило вмешиваться. — Ты забыл, что трупов я навидался достаточно за всю свою карьеру? — Нет, но я бы предпочёл, чтобы ты не вспоминал о плохом, пока мы вдвоём. Антон хихикнул, незаметно положил руку без перчатки в чужой карман, нащупал бедро и слегка сжал его, как бы играясь. Руки у Ромы всё равно были заняты, а Петрову нужно было как-то согреться. В ответ на это действие вдруг согрелись щёки Пятифана, и он смущённо буркнул: — Почему в моём кармане тебе всегда теплее? — Не знаю. Чужое всегда лучше, как думаешь? — Тогда не обессудь, если я съем твой салат. — Убью на месте. Парочка остановилась в отеле, поскольку, по словам Ромы, в его квартире он жил не один, а знакомить Антона с друзьями из Москвы ему не очень хотелось. Недорогой номер стал уже родным домом. Петров даже подумывал о том, чтобы купить похожую квартиру-студию: без лишней мебели, с интересным дизайном, единственное, двери были лишь в туалете и ванной комнате, а это порой создавало неловкость. Кто же знал, что Пятифан любил с утра выходить после душа в одном полотенце, либо же он так красовался, Антон был не уверен. Пока блондин мирно отлёживался в постели, всегда пахнущей свежестью после стирки, Рома готовил на кухне завтрак, а полотенце так и норовило сползти с его бёдер. После великого свершения, приготовления тостов и яичницы, Пятифан подплывал к возлюбленному, ставил ароматный завтрак на тумбочку и наблюдал своим лисьим взглядом за реакцией Антона. Милая девушка за ресепшеном явно обратила внимание на эффектного Пятифана и не упускала возможности после каждого возвращения мужчин с прогулки или магазина задержать тату-мастера подольше рядом с собой. Кокетливость и услужливость были основными чертами леди недалеко за двадцать, возможно, она была даже одногодкой Романа, но он сдержанно и ловко отшивал её каждый раз, оставляя своей улыбкой крохотную надежду на то, что у них может что-то получится. Антон чувствовал своей спиной, что девушка всегда провожала их взглядом, когда они поднимались по лестнице, и в этот раз хлёстко и неожиданно шлёпнул Пятифана по заднице. Надо было видеть глаза барышни! Своей выходкой Петров остался доволен и даже подхихикивал, когда дверь их номера надёжно закрылась. — Товарищ старший лейтенант, кто вас так разбаловал, подскажите, пожалуйста, — выдохнул Рома, освободив наконец руки от тяжести пакетов, — Сдаётся мне, вы таким ревнивым и своевольным никогда не были. — Я пока ещё не старший лейтенант, после праздников буду проходить обучение в Москве. — И почему я об этом только сейчас узнаю? — Антон заботливо помог мужчине раздеться, потом и сам принялся снимать пуховик. — Потому что я ещё думал, оставаться в посёлке или нет. Но если Оля хочет переехать сюда и работать, я сестру не брошу. — Сестра стала важнейшим фактором? А я? Антон выдохнул; не очень он любил, когда Рома давил на жалость, поэтому вместо ссоры блондин положил ладонь на холодные красные щёки и растёр их, не дав Пятифану больше вымолвить ни одного членораздельного словечка. Русого это насмешило, и он наконец улыбнулся на радость не выспавшемуся блондину. — Напомни-ка, что мы для Оли купили? — прокряхтел Рома, поставив пакеты на обеденный стол. — Так, новую косметику, кисточки, краски для лица и.... — Антон вдруг нащупал нечто странное, попытался распознать подушечками пальцев, но в итоге нетерпеливо выудил инородный предмет из пакета. Петров злобно нахмурился, а Роман ехидно заулыбался. — Блять, Пятифан, ты серьёзно? — Они такие милые... — Это заячьи ушки из секс-шопа! Н-но каким образом, я же расплачивался за покупки, как они оказались... — Антон посмотрел на Рому, и в голове сложился вполне логичный пазл, — Ты украл их? Нет, ты их спиздил, я понял. — Да ладно тебе, они не так уж дорого стояли, тем более я купил там кое-что ещё, не думаю, что продавец после моей покупки расстроился бы безобидной пропаже заячьих ушей, — Пятифан прокрутил в руках мягкий ободок и ловко уложил на волосы Петрову, поправив слегка повисшее ухо. — Если не хочешь дарить Оле, пусть у тебя останется. — Такая полезная вещь, столько вариантов её использования, — Рома проигнорировал сарказм мужчины, ведь не мог ни на секунду оторваться от милого лица Антона в ушках. Глаза неприлично блестели, и Пятифан даже не скрывал этого, — Даже не думай. — Я совсем чуть-чуть, не переживай. Ты даже не успеешь сказать «оливье». — Оливь... — Антона заткнули поцелуем, не настолько грубым, чтобы мужчина был не в силах договорить, просто, когда Рома оказывался так близко, блондин мог попрощаться со своим разумом. Разве плохо, что ему нравилось это накаченное тело, пахнущее парфюмом и едким шампунем из отеля? Губы у Романа были ухожены, возможно, даже слишком для парня, носящего в подростковом возрасте лишь спортивные костюмы. Антон нечасто мог позволить усадить себя на стол, видимо, блондин был в хорошем расположении духа, несмотря на заячьи ушки, которые постоянно сползали. Пальцы приподняли края водолазки, и огладили аккуратный пресс Петрова, его дёргающуюся грудь, в то время как Антон лихорадочно пытался вспомнить, какое слово он должен был сказать. Да и не столь важно было его произносить. Роман успел полюбить долгие прелюдии — изматывающие, во всём тягучие и трогательные, будто были частью какого-то ритуала или плана. Чувствуя, как губы мужчины ласкают кожу, лицо, руки, Антон боялся, что потеряет бдительность от блаженства или вовсе провалится в сон. Роман отстранился взглянуть на результат и свистнул. — Заячьи ушки тебе очень к лицу, Антошка, — прищуренный, немного туманный взгляд блондина, красное лицо и покрасневшие от поцелуя губы — картина маслом, хотелось запечатлеть это на полотне, а лучше на своей коже, у Пятифана было ещё много мест для новых татуировок, и среди них точно должно быть лицо Антона. — Как думаешь, а они мне пойдут? Петров почти в голос возразил, когда с его макушки стянули ободок. Пятифан нацепил на себя, закривлялся, лёгкое недомогание пробежалось по коже милиционера, в особенности, под штанами. Рома был просто невыносим, делал всё, что в голову взбредёт, но Антон ловил от этого странный кайф, ему нравилось наблюдать со стояком в штанах, как такой же возбуждённый мужчина цепляет на волосы заячьи ушки и лыбится. Вроде не ребёнок уже, но такое дитя. — Ну что, идёт? — Петров заткнул его намного грубее, больно прикусив губу в поцелуе, но Роме это даже нравилось. Пятифан неосознанно подхватил мужчину и медленно понёс к кровати, благо, студия позволяла не плестись слишком долго, буквально несколько шагов и — плюх, Антон лежит на кровати, Рома в заячьих ушках нависает над ним, перестав церемониться с не выспавшимся милиционером. С утра русому было стыдно за то, что не дал возлюбленному уснуть, но после его грубой выходки, вызвавшей бурную реакцию ниже живота, Пятифан точно раскрепостился. В толстовке стало невыносимо жарко, ушки слегка перекосились. Антон попытался их поправить, но рука его была перехвачена. Рома заставил возлюбленного почувствовать, как тесно в штанах, и Петров понял намёк. Мужчины поменялись местами, теперь Антон был сверху — зрелище поистине прекрасное, особенно для Пятифана, щёки начинали краснеть от воспоминаний, когда милиционер прижал его к полу и поцеловал. Рома готов был повторять это снова и снова, но в этот раз с продолжением. Пальцы Петрова не были особо мягкими, но от них точно сносило крышу. Раздетый догола изнемогал от нетерпения, лишь бы Антон не медлил, лишь бы не дразнил, как он обычно это делает. — Ах, сука, — он дразнил. Водил кончиком языка у головки, не брал во всю длины и медленно водил по стволу вверх-вниз, наблюдая спокойным взглядом за реакцией Пятифана. Если Антон и был зайчиком, то хищным. Роме хотелось надавить на чужой затылок, заставить сжать губами член и вдолбиться хотя бы несколько раз, ощутить границы глотки Петрова, понаблюдать за тем, как от члена до его рта будет поблёскивать ниточка слюны. Как бы это было хорошо. Пятифан уже потянулся к пшеничным волосам, как его тело обдало током. Антон резко взял полностью, немного задержался в одном положении, потом стал двигаться вверх-вниз, помогая рукой. Рома не сдержал стона, ему было невыносимо приятно, для партнёра это был знак, и он брал глубже, всасывал и жадно полизывал, как тающее мороженое. Ещё немного, и Пятифан точно сошёл бы с ума. Они сплели мокрые пальцы, Рома сильно сжал фаланги от удовольствия, и Петров понял, в каком положении ему стоит двигаться. Мужчина всегда прислушивался к языку тела, умел чувствовать его, разговаривать на нём. Проведя языком по всей длине, Антон услышал, как хрустнула прогнутая спина Пятифана, мужчина затрясся, намереваясь кончить, но Петров в последний момент отпустил член. Из уст Ромы вырвалось неприличное мычание. Блондин вытер губы, встал с мягкой кровати и молча стянул с себя штаны. Из-за задвинутых штор в номере стоял полумрак, и Пятифан не мог налюбоваться мышцами на ногах мужчины, соблазнительным бугорком, тонкими линиями пресса. Антон подумывал снять трусы, но остановился, оседлал горячие бёдра и вызывающе взглянул на партнёра. Было в его взгляде нечто иное, готовое услужить. Рома огладил его щёки, прижал ближе ластящегося кота и заулыбался. Нос у Петрова был холодный, уши красные, пылающие. — Ром, — позвал блондин, и партнёр отозвался хриплым мычанием, — Что, если сегодня я буду снизу? Пятифан чуть не поперхнулся. Его властный, вредный, своевольный мужчина захотел вдруг стать ведомым? У Ромы невольно задёргались губы от нетерпения. — Ты готов-то хоть? Хотя, чего я спрашиваю?..— русый положил руки на бёдра Антона и стал медленно стягивать нижнее бельё. — Ты бы никогда не предложил такое просто так, — Петров вздрогнул, когда пальцы смело сжали его ягодицы, стянули и шлёпнули по очереди, словно проверяя чувствительность мужчины в этом месте. — С чего вдруг, скажи? — Захотелось, — на выдохе произнёс блондин и толкнул Пятифана на подушки, его лицо было слишком хитрым, под взором тёмного Солнца милиционеру становилось душно, грудь начинала вздыматься от недостатка воздуха. — Поэтому просто сделай всё аккуратно, хорошо? Когда Антон попросил быть аккуратным, так и захотелось поставить его тело раком, заломить руки и войти во всю длину. Рома сглотнул от несбыточных фантазий и послушно взял смазку с тумбочки. Пятифан хотел смазать пальцы, чтобы растянуть мужчину, но тот покачал головой и протянул презерватив, со словами: — Я уже растягивал себя, можешь вставлять. Рома был готов запищать от счастья, но вместо этого мужчина крепко обнял горячее тело, сжал так сильно, что возлюбленному пришлось прогнуться в спине. От этого он совершенно потерял контроль над своим телом, поэтому пальцы Пятифана всё-таки ловко проскользнули под нижнее бельё. Антон попытался возразить, когда первый палец вошёл в него, холодок от смазки сменился жарким ощущением от проникновения второго пальца. Ранее лубрикант был лишь на члене Петрова, и ему нравилось ощущение, но, когда он оказался внутри него самого, тело одолел озноб, приятный до трясучки. Пятифан внимательно наблюдал за реакцией партнёра не в силах сделать улыбку. — В этой позе тебе может быть больно, — схватившись за бёдра, Рома перевернул возлюбленного и подложил под поясницу подушку. — Доверишься? — Делай уже, пока я не передумал, — щёки Петрова покраснели пуще прежнего, Рома коснулась одной, второй и приблизился к мягким губам. — Смотри на меня, вот так, — русый сам не отрывал взгляда, следил, чтобы в глазах Петрова было лишь наслаждение и волнение от близости с любимым мужчиной. — Хочешь надеть на меня презерватив? — Хочу, — в руки Антона упала колючая упаковка, и мужчина попытался её раскрыть дрожащими пальцами, но это заняло куда больше времени, нежели когда Петров был активом. Странное волнение не позволяло дышать. Блондин вынул смазанный резиновый презерватив, опустил взгляд, чтобы надеть его на член, но Пятифан вновь заставил смотреть только на него. — На меня, помнишь? Никуда больше не смотри. — Да как я презик надену, если буду на тебя смотреть? — Рома сжёг всех бабочек внутри поцелуем, оттянул нижнюю губу, огладил пальцами пресс и спустился ниже. Что-то вновь запорхало в животе, и на пике возбуждения Пятифан взял ноги мужчины, приподнял, отчего в ушах Петрова зазвенело. Рома вновь приблизился; одну руку оставил внизу, другой коснулся горячей щеки, к которой Антон приластился, как одинокий кот. Блондин почувствовал, что в него входит головка, и неприятно поморщился, на что Пятифан мягко коснулся его губ много-много раз. В поцелуе утонул и новый вскрик боли, член вошёл глубже, и тогда Антон понял, что его три пальца были вовсе чепухой. Невольно из глаз начали идти слёзы, смазка согревала возникший в животе спазм, но не уменьшала дискомфорт. — Тише, умничка, ты молодец, — Рома целовал мокрые щёки, облизывал потную шею, на что Петров злобно царапнул кожу на крепкой спине. Так и хотелось возразить: «Я что, девочка-девственница, что ты так сюсюкаешься?!» Но Антону правда хотелось расплакаться, как девчонке. Первый полустон-полукрик вырвался из уст, когда Пятифан полностью вошёл в возлюбленного. Оба дрожали, пытались заполучить воздух в новых порциях поцелуев, касаний, и это помогало им забыть о том, что происходило внизу. — Блять, чуть не кончил, — выдохнул Пятифан, сделав несколько несмелых толчков. — Сука, какой ты узкий. Петров замычал; до ощущения маленьких иголочек прикусил губу. Рома, заметив это, предложил в качестве замены свои пальцы, и блондин тут же обхватил их губами. Какой же Пятифан был внимательный. В их первый раз, когда милиционер был сверху, он не проявлял такую обходительность, поэтому Роман так много плакал. От досады Петров весь сжался и внизу вновь стало больно. — Расслабься ещё немного, — Пятифан аккуратно вытащил, повторно смазал член, наблюдая за взволнованным Антоном: взгляд у него был неясный, губы приоткрыты, такая пошлая картина для любого человека. Петров сам не понимал, насколько он мог быть сексуальным в своей несобранности. — Смотри на меня, хорошо? — Антон сам поцеловал мужчину, обвил ногами бёдра и надавил. Мужчины хмыкнули в поцелуй — член полностью вошёл, боль почти исчезла, но Рома всё равно долгое время двигался медленно, вызывая по своей коже мелкие мурашки и разбавляя процесс глубокими поцелуями и ласками. Его милый Антон скулил, когда язык касался его ушка, мужчина совсем перестал чувствовать реальность, будто бы то, что происходит на кровати — единственное, что сейчас важно. Пятифан был готов кончить в любой момент, потому что в возлюбленном было слишком хорошо, горячо. Этот беспомощный взгляд... Так и хотелось немного поиздеваться над податливым телом, подразнить и выпить все соки, но, видя красные от редких слёз глаза, Пятифан тушил в себе навязчивые желания и, сплетая пальцы, шептал Антону, как он его сильно любит. Рома хотел, чтобы мужчина перестал думать, полностью поддался, но Петров всё упорствовал. Движения бёдрами стали резче, глубже, блондину стало труднее быть тихим. Мужчина чувствовал, что не выдерживает, голова шла кругом, как юла, эхом слышался собственный голос, высокий, мелодичный и абсолютно несвойственный Антону. Он взбодрился, когда чужая рука стала водить по его члену в такт движениям бёдер. Темп постепенно увеличился, блондин прикрыл рот, боясь, что будет слишком громким, а милиционер не мог позволить себе подобное проявление «слабости». Рома и так видел, как им хорошо, не смел останавливаться или замедляться. Петров вдруг схватил партнёра за запястье, другой рукой сжал одеяло, прогнулся в спине, и его живот окропила белая жидкость. Пятифан вытащил член и устало выдохнул; половой орган подрагивал, словно был недоволен тем, что мужчина не кончил. Но Роме не это было важно. Русый вынул из тумбочки салфетки и принялся вытирать ровный живот, хитро улыбаясь. — Как тебе? — мужчина чмокнул мокрый лоб и встретился с туманным взглядом Петрова. — Плохо себя чувствуешь? — Где уши, блять, заячьи? — на выдохе спросил Антон и вздрогнул от громкого и заразительного смеха Пятифана. Он уткнулся лицом в подушку, заглушая свою истерику, потому что считал, что, когда смеётся, выглядит не очень красиво. Петров приподнял мужчину, шутливо схватил за шею. — Где уши? — Да в жопе у тебя уши, зачем так смешить, товарищ старший лейтенант? — фраза почти вся утонула в смехе Романа, он крепко обнял обмякшего блондина и начал аккуратно покусывать кожу, как какой-то зверёк. — Ноги теперь дрожат. — Да что ты? — ладони обхватили всё ещё горячие щёки. — Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит? — Ничего. А ты не кончил вообще-то, — Антон легонько стукнул мужской бицепс. — Помочь? — Отдыхай, хорошо? — Рома мягко поцеловал возлюбленного в щёку, взглянув так заботливо, что Петров ненадолго утонул в тёмных тоннелях. — Я очень доволен сегодняшним днём, — убрал прилипшую ко лбу прядку пшеничных волос и спроси: — В ванну пойдём вместе? — Иди ты первый, я пока Оле позвоню. — Ушами обрадуешь? — мужчины почти одновременно произнесли эту фразу и рассмеялись. От счастья Пятифан был готов навалиться на любимого сверху, задушить в объятиях и зацеловать до смерти. Иногда ему казалось, что такое настроение присуще лишь женщинам, но эти мысли быстро отступили. Рома любил очень вредного, до скуки серьёзного, но милого, преданного и доброго человека. Хорошо, что сердце билось лишь рядом с ним, а не с кем-то другим. Русый скрылся в ванне, заиграла музыка из какого-то радиоэфира, номер наполнился безмятежностью. Антон выдохнул, гордо взглянул на своё отражение: «Я сделал это. Я обрадовал Рому». Если бы Пятифан увидел светящееся лицо блондина, точно бы расплылся в улыбке, которую хотелось укрыть; не выдать румяных щёк. Только Петров натянул штаны, как в дверь кто-то постучал. Мужчина взъерошил волосы, попытался найти очки, но повторный стук заставил милиционера подойти к двери. В коридоре стояла какая-то девушка в официальной одежде, кажется, одна из работниц. Антон открыл замок, снял цепь и встретил девушку голым прессом, красными щеками, очаровательно непричёсанными волосами и хриплым голосом. Реакция у длинноволосой была соответствующая, она растерялась, забыла всё, что хотела сказать, поэтому диалог начал блондин: — Что-то случилось? —А... Здесь ведь заселён Роман Пятифан? — девушка отвела взгляд, чтобы не глазеть на тело мужчины. — Допустим, а что такое? — Ну. Вы, кажется, живёте вместе. Вы... В отношениях, так? — работница отеля уловила тихий звук льющейся воды из ванны. Глаза её округлились. — Я что, пидор, с пацанов штаны снимать? Живём-то вместе, но сейчас я с девчонкой развлекаюсь, понимаете? — Антон оглядел рабочую форму, взгляд зацепился за бейджик, — Мариша. — Ой, — девушка неловко заёжилась на месте. — Тогда извините... — До скорого, — Петров захлопнул дверь, напоследок проводив девушку оценивающим взглядом, совсем не подозревая, как она покраснеет от него и схватится за горящие щёки. Антон хихикнул в кулак, потрепал волосы и невольно вслушался в звуки ванной комнаты. Петров без стеснения открыл дверь, застав Рому в неглиже, с красными щеками и опущенными бровями. Его бесило, что милиционер мог так бесцеремонно вламываться в комнату к человеку, который моется. Сто пудов, если бы Пятифан так сделал, схлопотал бы кучу проблем. Антон спокойно оглядел подтянутое тело, на которое невозможно было налюбоваться даже через тысячу взглядов. Лёгкая улыбка озарила лицо, и Петров произнёс: — Вроде злишься на меня, а член-то стоит, — и закрыл дверь, отгородив себя от любых проблем, какие только мог схлопотать полуголый мужчина, находившийся в замкнутом пространстве с другим полуголым мужчиной. Роман не мог поверить, что всё это не сон. Что он правда влюбился в такого человека и что такой человек полюбил такого, как он. Это вертелось в голове раз за разом, и наконец Пятифан решился признать, что всё так, как и должно быть.