Товарищ мент

Говорят, что бог создал землю за семь дней. Игорь же умудряется вывести Илью из (условного) равновесия за пол дня. Нет, Игорь не строит подлянки, не разыгрывает свою любимую схему «пошутить-подколоть-подкатить», не предлагает вновь прогуляться до ювелирного магазина или выбрать цветочную композицию для букета. Игорь ничего из этого не делает. Чем напрягает Третьякова ещё сильнее. Илья же после своей выходки с фотографией принимается ходить вокруг мента на цыпочках. Но мент только криво улыбается, выполняет все указания хирурга, покладисто глотает выписанные таблетки. Третьякова начинает чуть ли не трясти, когда на очередном осмотре Гром на десятый раз поднимает вопрос о дате своей выписке, а потом только кивает, теряя малейший интерес к фигуре в белом халате, когда получает один и тот же ответ. Это не странно, нет. Наверное, это даже нормально. Но всё равно очень и очень подозрительно. Третьяков чувствует это вязкое напряжение, которое противным комком собирается у самого горла, касается плеч, а затем охватывает всё тело. Оно скатывается вниз по позвоночнику, подобно липкому поту в сильную жару, оседает на бёдрах и немного сводит колени, от чего приходится прикладывать усилия даже для того, чтобы просто передвинуть ноги и сделать следующий шаг. В больнице, кажется, тоже наступает тихая пора. Люди вокруг успокаиваются, забывают про выдуманное свадебное торжество представителей самых избитых бюджетных профессий на свете, да и Серёга уже вяло подкалывает друга на тему «как там поживает твой любимый мент». Илье бы радоваться, да только тугая пружина внутри сдавливает все внутренние органы вместе. Того и гляди выстрелит в самый неподходящий момент. Илья этого очень боится. А ещё с каким-то абсолютно нездоровым предвкушением ждёт. Ну не может же Игорь так просто оставить преступника без соответствующего наказания, иначе, какой из него мент. Где преступление, там и наказание. Логично же? Этим вопросом Третьяков задаётся в выходной вечер, сидя в компании бутылки палёной водки из ближайшего продуктового магазина. Опрокидывает в себя очередную стопку, закусывает последним куском огурца и тянет к себе ближе мерно гудящий ноутбук (один на двоих), чтобы открыть поисковую страницу браузера. По запросу «Гром, майор, полиция» сразу выпадает фотка знакомой физиономии с портала местной полиции. У экранного Игоря сведённые вместе брови, хмурое выражение лица и заведённые за спину руки. Такой классический образ настоящего работника правоохранительных органов. Ни за что не ошибешься, глядя на человека, кем и где он работает. Третьяков вспоминает, что как-то раз они тоже делали всем коллективом фото для сайта больницы. Все в халатах, с улыбающимися лицами и сияющими глазами. Этакие ангелы-хранители двадцать первого века. Сайт, правда, так никто и не запустил, а вот фото где-то осталось на жёстком диске. Илья пролистывает пару старых новостей, находит даже какие-то сводки о последних задержаниях (фиксирует в голове даты до попадания майора на хирургический стол), рассматривает ещё несколько фотографий майора с коллегами, но ни на одной из них мент не представлен в форме. В сотый раз Третьяков спрашивает фантомного Грома в своей голове: и что же ты за полицейский такой? После ещё двух опрокинутых сто грамм (уже без закуски) приходит к вполне закономерному выводу — для исполнения своих прямых обязанностей майору этот костюм не нужен. Достаточно резкого тона хриплого голоса или стойки, когда руки почти ровно по швам, но готовы двинуться, приложить к ближайшей стене или полу в любой момент. Илья периодически эти детали подмечал, когда Гром замирал у окна в коридоре во время тихого часа или переговаривался с кем-то по телефону, низко опустив голову. Думал, наверное, что так выглядит незаметнее. Но грубые и требовательные интонации скрыть простыми жестами тела было не так-то просто. Илья тоже хорошим врачом стал не только благодаря красивой бумажке. Глаз давно научился цеплять даже малейшие «симптомы» приходящих к ним пациентов. Гром исключением не был. Его исключительность заключалась в другом. И как бы Третьяков не хотел себе в этом признавать, но такого на его практике не было никогда. Такого как Игорь Гром. Компьютер сам погружается в спящий режим, когда Илья уже видит третий сон, уткнувшись лбом в собственные ладони прямо за кухонным столом, на котором покоится недопитая бутылка водки.

***

Перед выходными становится как-то подозрительно тоскливо. Молодой хирург списывает всё на похмелье, но тоска накатывает ещё сильнее, когда он заходит в знакомую палату. Грома выписывают уже завтра. — Доброе утро, Игорь Константинович. Майор чужой тоски не разделяет: улыбается широко и кивает в знак приветствия. Ожидает стандартных вопросов. Ну, а кто такой Третьяков, чтобы ему в этих самых вопросах отказывать? — Как у вас сегодня самочувствие? Правда вот стандартных ответов не случается. Гром внезапно хмурит брови, как-то непривычно щурит глаза (таких выражений за ментом Илья ещё не замечал) и опускает голову вниз, взглядом утыкаясь куда-то в сомкнутые замком ладони на коленях. — Непонятное какое-то, Илья Евгеньевич. — Бандаж? — Третьяков делает два коротких шага ближе к постели пациента. Кроме бандажа у Игоря больше никаких претензий не было. Мент вспоминал о нем периодически, скупо бросался словами о том, как ему неудобно и непривычно ходить в этой штуке, а по другим поводам недовольства не выражал. Тем самым усыпляя бдительность Ильи всё больше и больше. А, может быть, мужчине просто надоела вся их чересчур переигранная возня. Куда уж еще, если срок пребывания майора в их увеселительном заведении подходил к концу? Обещать – не значит жениться. Поэтому Илья как-то нелепо дёргает плечами, то ли выражает легкое сомнение, то ли просто сбрасывает с себя наплывшую после прошедшей ночи меланхолию, и наклоняется к Грому, который задирает собственную футболку, демонстрирует врачу край всё того же пресловутого бандажа. Шутить почему-то больше не хочется. А значит остаётся заниматься тем, для чего он сюда пришёл изначально. Третьяков рассматривает ровную линию упруго облегающей повязки, пытается увидеть хоть какие-то нестыковки, которые могут указывать на прямой дискомфорт пациента. Их, однако, не видно, поэтому приходится задать еще один уточняющий вопрос. Или его подобие. — И? — вместе с этим трогает аккуратно одной рукой плотную ткань. Всё, что успевает зафиксировать сознание Ильи, до того, как на его запястье сжимается тугой обруч, это все так же, как и прежде, прищуренные глаза Грома, а затем в тишине комнаты раздается громкое «щёлк». Так обычно звучит курок какого-нибудь пистолета из любимых Серёгой фильмов-боевиков. Или, может, клацанье чужих зубов. Но конкретно в этом случае так звучит замок на холодных, металлических наручниках, которые смыкаются на его запястье. Настоящих, понимает Третьяков. Внутри всё замирает на мгновение, а затем сердце бешено начинает стучать, толкая кровь дальше по венам и вместе с этим запуская, наконец-то, действующие в голове механизмы самозащиты. — Какого… ?! Второе «щёлк» звучит уже куда многозначительнее. Игорь крутит другим кольцом, сомкнутым вокруг собственной руки, перед лицом хирурга, а затем его губы расплываются в широком, кривом оскале. Улыбка, напоминает сам себе Илья, это просто улыбка. Третьяков набирает побольше воздуха в грудь, чтобы зачитать гневную тираду, но внезапно понимает. Злости нет. Как и страха. Всё, что испытывает сейчас молодой врач, это самое, что ни на есть, чистое любопытство. Ну и что дальше? Что дальше-то, Игорёк? Илья резко выпрямляется, дёргает рукой, тянет за собой мента, но Гром ничего не говорит и ничего не делает. Илья дёргает ещё пару раз. На пробу. — Прикольно. А где прятали? — Под подушкой. — Ловко, — восхищенно выдаёт Третьяков. И ведь правда, скорость была достаточно быстрая. Он ни отодвинуться, ни понять вообще, что происходит, толком не успел. А теперь вот стоит тут, сцепленный наручниками с ментом. Так этот мент ещё ничего не говорит. Только смотрит как-то выразительно. От возникшей с утра тоски больше ничего не остаётся. Напряжение последних дней тоже сходит на нет. Не выстрелила пружина. Видимо, запал уже не тот. Илья вздыхает и присаживается на край кровати Грома, совсем неаккуратно толкая мужчину бедром, намекая, что надо подвинуться. — Мне на обход дальше надо. — Ключа у меня нет. Третьяков задумывается, забавно дёргает носом из стороны в сторону. Словно принюхивается. Игорь вскидывает вопросительно бровь. Не такой он, конечно, реакции ожидал от своего лечащего врача, совсем не такой. — А у кого? — Не скажу. Упрямые менты – это тоже вещь не новая. Поэтому Илья просто вздыхает, нос перестает дергаться, возвращается на место. — Тогда пройдёмте за мной. Удивлённых и насмешливых взглядов они, конечно, ловят больше, чем даже во время той сцены с Катенькой из сто пятой. Впрочем, Гром никого не смущается и послушно следует за Третьяковым по всей больнице. И руку свою ведёт так, чтобы доктору было удобно заполнять бумажки, обрабатывать чужие раны, наливать себе третью кружку кофе за день. А Илья бросает на мужчину короткие взгляды исподлобья и чего-то ждёт. «Чего-то» упорно не наступает. Пружина закручивает вновь. После обеда Игорь перестаёт играть в молчанку и в покорного пёсика (хотя кто из них пёсик в этой ситуации, это еще надо посмотреть). И начинает задавать вопросы. Он спрашивает что-то про работу, про стандартные процедуры, в том числе про операции, а ещё так искренне интересуется для чего в отчётах обязательно нужно указывать латинские названия болезней, помимо обычного написания привычными русскими буквами, что хирург-травматолог не может оставить чужие вопросы без ответов. Илья только мысленно благодарит вселенную, что в этот день никого не привозят с мигалками в реанимацию, и он не сталкивается с Калугиным в приёмной, чтобы объяснить, для чего весь этот фарс. Потому что ответа на этот вопрос у Третьякова нет. А желание переиграть и самому понять, к чему всё это придумал Гром, – куда важнее и весомее даже самых озадаченных взглядов и громких смешков. Но к концу дня всё еще ничего не происходит. И Илья всё еще не понимает. Только бесится. — Ладно! — он замирает прямо посередине опустевшего к ночи коридора, вскидывает руку вверх, запястье мента двигается следом, и внимательно вглядывается в тёмные глаза напротив. — Я сдаюсь! Ты победил. И к чему это всё? Переход на «ты» получается вполне естественным. Пусть это и не в первый раз. Но про первый Третьяков упрямо гонит мысли прочь, вспоминая, как разъяренный Гром врывался в процедурную на прошлой неделе. Тем не менее, от того гневного майора сейчас, казалось, осталось совсем ничего. Лишь плотно сомкнутые губы и напряжённые плечи. — Ну, так… ролевые игры же… Илью осеняет всей «гениальностью» чужой идеи. Он переводит ещё несколько раз взгляд туда-сюда с мужчины на их руки в наручниках и обратно, а затем сгибается пополам и начинает громко ржать. Грому приходится склониться следом, все-таки они всё еще были связаны, и небольшая разница в росте у них присутствовала. Но только смех Третьякова он, почему-то, не разделяет. Только супится дальше, смотрит как-то недовольно. Понимает, что Илью не проняло. Либо проняло, но не так, как рассчитывал на это майор. — Ладно, герой-любовник, — выдыхает молодой хирург, всё еще содрогаясь от смеха, и выпрямляется. – Это покруче колец, не спорю. Игорь хмыкает и зачем-то клонит голову набок. — А теперь давай ключ. Резкая смена настроения и тона в голосе у Третьякова вынуждают майора снова напрячься. Но, видимо, что-то там щёлкает в тугодумной головушке мента, поэтому он только разочарованно вздыхает и делает пару шагов мимо доктора, вынуждая того последовать за собой. — Сказал же: он не у меня. Я его Марии Павловне в регистратуре оставил. — Марь Пална, мы идём к вам! — радостно выдаёт Илья чуть громче положенного в такое время и снова принимается хихикать. Однако за стойкой регистратуры оказывается только сонная девочка Ира. — Так она еще утром домой ушла, — как-то отстранённо вещает девушка, совершенно не обращая внимания на наручники, закреплённые на чужих запястьях. — Мне ничего не оставляла. Третьяков замирает на месте, вскидывает удивлённо бровь. Гром замечает этот мимический жест, предугадывает вопрос. И только быстро мотает головой из стороны в сторону. — Не, это тебе не херня из секс-шопа. Такие только ключом. Илья улыбается как-то абсолютно внезапно при сложившихся обстоятельствах, а ещё очень и очень жутко, от чего Игорь невольно отодвигается в сторону, но далеко уйти у него, конечно же, не получается — короткая цепь наручников предусмотрительно натягивается между ними. — Заебись. Пружина внутри раскручивается с громким хлопком.