Одна искра — и лес горит

Ей не понравилось, как все изменилось с возвращением даочжана. Раньше, когда каждый из них за пазухой хранил парочку тайн, было лучше. Казалось бы, горькая правда лучше сладкой лжи, да вот тот, кто изрек эту «мудрость», явно не оказывался в ситуациях, подобной этой. Даочжан с пакостником почти не разговаривали. Занимались кто чем: даочжан все бегал в аптекарскую лавку и консультировался там с миленькой продавщицей, потом брал А-Цин в лес и вместе они выискивали травы, цветы и ягоды, которые шли потом в специальные лекарства и сиропы для пакостника. И даочжан себя не берег совсем, все бросался пакостнику угодить: «ешь побольше, А-Ян», «возьми и второе одеяло, А-Ян», А-Ян, А-Ян… А этот его дорогой А-Ян шкерился по всем углам, на даочжана смотреть отказывался, от всей заботы этой уходил, насколько позволяли силы. А-Цин понимала обоих понемногу. Даочжан заботился о пакостнике, потому что иначе не мог: и от этой вынужденной заботы с его стороны у А-Цин сердце кровью обливалось. А-Цин не до конца все поняла, но, кажется, они друг друга знали и раньше, просто пакостник притворялся, пользуясь слепотой даочжана, и как все вскрылось — и перчатку забросил подальше, и голос у него оказался приятным даже, по-кошачьи мурлыкающим. А-Цин только предполагать могла, каких дел он в прошлом натворил, что не по себе даже даочжану. Тот ведь — как А-Цин узнала уже после вечера-когда-все-пошло-не-так, прозвищем на всю Поднебесную красивым гремел — Яркая луна да ласковый ветерок. И о своих странствиях даочжан перестал стесняться говорить. Хотя говорил больше пакостник, а даочжан все кивал и кивал, иногда поправлял, точнее, умалял свои заслуги, но пакостник все возвращал на свои места и истории становились красочней, распускались розовыми бутонами и дурманяще пахли — А-Цин наслушаться не могла. С каждым днем А-Цин убеждалась, что эти двое любят друг друга, но неправильно. Им не хватает слов, поступков, чтобы это друг другу доказать. А дурное прошлое — как якорь, и оба они не могут освободить себя от пут, барахтаются все в озере горечи, да ею же и запивают — забывать не хотят, как и дальше идти. Дурные они у нее, оба. Как поняла А-Цин из обрывков разговора, пакостник — мужик, да не совсем. На улицах еще, будучи едва осиротевшей и ищущей приюта и тепла, она слышала о таких людях. Их никто не любил — поговаривали, они хуже проституток. В любую семью разлад внесут, любого очаруют. Пакостник вот совсем не походил на чаровницу — он грубый и сильный, дела ему до чужих стручков нет — а кто этого не заметил, то действительно слеп. И А-Цин, укрытая своей ложью о незрячести, исподтишка наблюдала за ним целые годы. Своими глазами видела, как пакостник менялся! Сначала тот все пытался задеть, скрывал за нелепыми шуточками колкости, едва ли не открыто выводил на конфликт, а потом стал затихать и ручейком влился в безмятежную реку. Так себе представляла А-Цин их жизнь — размеренную и спокойную, где все при делах и с чем не справится один — то возьмет на себя другой. А окончательно пакостник утих несколько месяцев назад — А-Цин случайно подглядела, что заснул он с даочжаном в одной постели. И тогда она не обратила на это внимания — мало ли, кошмары снились или поплохело. А оно вот что. Пакостник называл ребенка «паразитом», что такой болью отзывалось на лице даочжана, что А-Цин хотелось взять палку потяжелее и отвесить знатных люлей идиоту. Сама же она в мыслях дала прозвище «маленький», который стремился перестать быть маленьким, несмотря на все попытки пакостника отвергать любезно поданную даочжаном еду. А-Цин его ночные кухонные подъедания слышала, иногда оставаясь в доме, когда на улице даже по ночам становилось слишком душно, да и даочжан с его чуткостью наверняка легко узнавал, куда на утро деваются остатки вчерашнего ужина. В общем, они втроем прекрасно осознавали, что пакостник отталкивает заботу даочжана из вредности, а тот продолжает заботиться — но уже из чувства долга. Все это напоминало А-Цин брачные игрища кукушек, за которыми она имела удовольствие наблюдать всякий раз, когда сбегала подальше в лес. Рябенькие серые птички как в догонялки играли — одна еду таскала, другая клювом ворочала и убегала, пока ей подношение не приглянется. Вот и даочжан бы затолкал пакостнику в рот целую дюжину конфет, а потом поцеловал и жили бы они долго и счастливо — нет, надо голову морочить и на ней отыгрываться. А-Цин, как могла, старалась сгладить углы. У пакостника все о состоянии выпрашивала, помогала ему ноги распаривать, когда у того после долгой ходьбы с такой-то поклажей и без духовных сил ступни опухали, плечи разминала, когда ей казалось, что пакостник загрустил, звала его размяться — колотились они бамбуковыми шестами на заднем дворе, пока даочжан с огородом копался и пытался прорастить какую-то особо привередливую к фэн-шуй хреновину. А с даочжаном немного иначе вышло… он будто корил ее за то, что она на жалость давила и слепой притворялась, да вслух не высказывал. А-Цин совесть грызла хуже, чем грызут кости бродячие псы. Старалась А-Цин к даочжану подход найти, но тот закрылся — и от нее, и от пакостника, и от мира всего. Миновало еще три луны, пакостник весь раздулся и с каждым днем все хирел: лицо осунулось, окостенели плечи и руки, мерз он постоянно и тошнота вернулась. Но несмотря на это А-Цин все равно видела в нем силу — ему в руки меч дай, хоть сейчас, казалось, кого угодно на лопатки уложит. А потом медленно возвращался его дрянной характер и стал он даочжану огрызаться: — Не буду я эту парашу жрать, от нее дерьмом несет! И настоями своими мне в лицо не тычь! Я из-за этого паразита ссать бегаю каждую свободную минуту, лучше уж вообще ничего не стану пить, чем это все… А-Цин все прелести его положения на себе не испытывала, но понесших девок за свою короткую жизнь повидала достаточно, поэтому понять пакостника было легко — особенно, когда она действительно видела, как ему становилось худо. Выдавать себя за другого человека пакостник мог, а вот изображать тошноту, блевать в заботливо подставленный тазик и по ночам под себя ссаться — с его-то гордостью? Нет уж. А еще даочжан тоже это понимал, потому сносил все с терпением небожителя. И всю грязь, что извергал из себя пакостничий рот, мимо ушей пропускал. Когда даочжан попросил А-Цин купить еще полотенец — а они теперь быстро приходили в негодность, — она согласилась. Отказать уже не могла, раз уж не слепая. А на рынке ей повстречался даос с самыми красивыми в мире глазами, ей стало интересно — чего он забыл в таком захолустье. Весь из себя статный, монументальный даже, с суровым росчерком бровей и темных одеждах — очень похожих на одежды ее даочжана. А-Цин подхватила шест в руке поудобнее и якобы случайно налетела на него как раз тогда, когда даос выспрашивал местных о слепом заклинателе, предпочитающем меч за спиной носить. Тот злиться не стал, посоветовал быть осторожнее, но лицо его не смягчилось ни капли. — Прости еще раз эту повесу, — сказала она и взмахнула шестом, задевая его по колену. — А чего ты про заклинателя выспрашиваешь? Ты тоже заклинатель? Даос смерил ее оценивающим взглядом, будто решал, сможет ли слепая девчонка ему помочь, и А-Цин про себя фыркнула — разборчивый попался. Но раз он о даочжане выспрашивает… Друг он или враг? Сейчас это важнее — дома у них обстановка тяжелая, невесть кого тащить туда не стоило. Прохожий, до которого допытывался даос, давно уже смылся, и в небольшом переулке они остались вдвоем. — Да, я бродячий заклинатель и ищу своего друга. А-Цин знала, что у даочжана был когда-то один друг, но что с ним сталось — неизвестно, «пути разошлись», вот как. А пакостник скалился и глазами озорно сверкал. — И что ты будешь делать, когда его найдешь? — попыталась разузнать подробнее А-Цин, но даос на ее вопрос отвечать не торопился. — Ты знаешь его? — Может знаю, а может и нет. Чем докажешь, что друг его и помыслов дурных не имеешь? — А-Цин попыталась надавить на то, что ей якобы известно больше, чем даос сможет узнать от остальных. Пока тот оставался в неведении, что стоит на главную рыночную площадь выйти и любого спросить, кто угодно скажет — слепой даос? Тот, что из похоронного дома на окраине, чей приблудный дружок с острым языком каждому неугодному умело руки выворачивает? Да как же не знать! — Его зовут Сяо Синчэнь, он высокий и красивый, благородный муж чистых помыслов, а я — его друг на тропе самосовершенствования Сун Цзычэнь, я несправедливо оставил его в прошлом, а сейчас ищу его, чтобы принести свои извинения. Я не собираюсь причинять ему вред, если он захочет — я сразу уйду. Что же, даос хоть и выглядел суровым, на негодяя все-таки не тянул, да и говорил пока, пальцами хвостик конской метелки все мял, а глазки-то бегали! Действительно провинился видимо. — Я знаю, где он, — решилась наконец А-Цин. — Только давай ты переждешь где-нибудь недолго, а я его предупрежу? Будет не очень красиво, если ты появишься в неподходящий момент. Сун Цзычэнь — имя-то какое вычурное — уже готовый было идти за ней, замешкался. — Неподходящий момент? — Ага, кто знает, когда моей докуке приспичит даочжану нервишки помотать, он в этом мастер! В прошлый раз даочжану пришлось от ножей уклоняться, все шкафы попортили, ироды, — А-Цин сказала больше, чем хотелось, но почему-то выплакалась в первое же попавшееся плечо. — Ножи? Прошлый раз? Молодая госпожа, не могла бы ты пояснить? Синчэнь живет с кем-то еще? — надо же, какой подобрался весь, вежливым стал. Но «молодая госпожа» А-Цин не нравилась еще больше, чем «Слепышка» и «Лгуша» — она-то госпожа? Смехота. Так она выразилась, а потом все же добавила: — Вместе мы живем. Я, даочжан, да докука моя с рожей разбойничьей. Даочжан его из канавы подобрал на последнем издыхании, тот только кишки на дорогу не выволок. Сун Цзычэню будто дурно стало — кажется, у него было какое-то предчувствие, у А-Цин оно тоже было, когда она впервые пакостника увидела, а уж когда тот стал в нее конфетами швыряться и мечом тыкать — она и вовсе убедилась, что он та еще дрянь. — А что, ты тоже знаешь этого пакостника? — свела брови на переносице А-Цин. — Опиши его, — потребовал Сун Цзычэнь и дернул было руку, чтобы меч выхватить, да остановился быстро. А-Цин ощутила, что дело неладно. Но почему-то ответила: — Ну, про рожу разбойничью я сказала? Характер еще мерзкий, вечно бранится, всем угрожает кровавой расправой, да так стелет, что я до сих пор удивляюсь, как это все еще живы и здоровы. Кроме него. Еще калека он, с рукой левой беда, постоянно ей трясет и пытается правой приловчиться все делать. Выходит так себе, в прошлый раз чуть варево даочжана на меня не перевернул! Побледневши, Сун Цзычэнь положил ей свою великанью руку на плечо. — Этот человек опасен, отведи же меня быстрее к Синчэню, пока беды не случилось. А-Цин с такими словами была не особо согласна: — Да четвертый год вместе кров делим, какая же беда может случиться, кроме той, что этот пакостник с нами ужился? Сун Цзычэня эти слова не убедили, и он уже почти умолял А-Цин — она сдалась довольно быстро. То, что пакостник — негодяй тот еще, она знала прекрасно, как и даочжан, да только этого-то разве убедишь — ничего слышать не хочет, а до них все равно рано или поздно доберется, даже если А-Цин улизнуть успеет. Единственное, на что удалось убедить Сун Цзычэня — это дойти-таки до аптечной лавки за полотенцами и бинтами, и даже такое пустяковое дело на пару минут ему доставило беспокойства — он старался держаться, но А-Цин ясно уловила, о чем тот думает — словно маленькое промедление и он застанет уже не даочжана, а его хладный труп. Его беспокойство передалось и ей — пакостнику еще два месяца носить, а он уже вот-вот да и вскроет им черепушки и все мозги ложкой выест. Но у похоронного дома все было спокойно. Пакостник не орал, даочжан не прятался от него на огороде. У дверей А-Цин даже прислушалась — и разговоров никаких, а жаль! Лучше бы они улучили момент, пока ее нет, и перетерли бы свои дрязги наконец. Бамбуковый шест она домой тащить не стала — бросила у оградки, распахнула дверь и вспорхнула на порог. — Даочжан, у нас гости! — крикнула она, мельком обернувшись на Сун Цзычэня. Не шли ему эти красивые глаза цвета сырой извести в россыпи звездной пыли, не смотрелись они органично на этом жестком лице. Даочжану подошли бы больше. А тот, заслышав ее, подивился: — Какие у нас могут быть гости? — и облачился светлой фигурой из темноты дома. — Синчэнь! — не удержался Сун Цзычэнь, даочжан не удержался тоже: — Цзычэнь? Друг мой, это и правда ты? — Я, Синчэнь, я искал тебя все эти годы! Они неловко обнялись, оттеснив А-Цин к стене, Сун Цзычэнь смотрел на даочжана неверяще, не отпускал его предплечий и будто жадно фиксировал в памяти каждую изящную черточку его облика — А-Цин это не понравилось, нельзя ему так на даочжана смотреть, ой как нельзя! Что подтвердилось слегка хриплым от полудремы — заимел свою привычку дрыхнуть днями — голосом: — Даочжан Сун, какая встреча! — Вот и выползла докука, — пробормотала А-Цин. — Ты! Сюэ Ян! — Сун Цзычэнь выхватил свой меч с красивой черной кисточкой на рукоятке и затолкал даочжана себе за спину. — Как приятно знать, что меня еще кто-то помнит, — пакостник обнажил зубы и уткнулся в дверной косяк плечом. — И как у тебя, даочжан Сун, только наглости хватило прийти в чужой дом с мечом наперевес, а потом им же и угрожать хозяину? Ни стыда ни совести! И если бы даочжан не ухватил Сун Цзычэня за рукав, тот бы махом снес пакостнику голову. — Постой, Цзычэнь, не нужно! — едва справляясь с собственным голосом просил даочжан. — А-Цин, А-Ян, уйдите в комнату, пожалуйста. Нам с Цзычэнем стоит поговорить! — А-Ян? — возмутился Сун Цзычэнь и меч его вздрогнул на весу. — Ты зовешь этого ублюдка А-Ян?! О чем нам с тобой говорить — о нем?! — Ему нельзя волноваться, Цзычэнь, молю, — даочжан вцепился все сильнее — затрещала ткань, кажется, вместе с выражением лица этого Сун Цзычэня, который наконец-то оторвал взгляд от лица пакостника и неприлично уставился на его раздутое брюхо. А-Цин закатила глаза — к такой драме она не готовилась, прав был пакостник, когда говорил даочжану на днях, что не стоит тащить всякую пакость в дом — то был лишь птенец с подбитым крылом, А-Цин тогда поддакивала, а сегодня вот что вышло. Сейчас она бы согласилась, назови ее кто «дурой». Поэтому А-Цин пихнула локтем под ребра этому Цзычэню и встала прямо перед мечом. — Я на просьбу твою откликнулась, в дом привела, даочжан Сун, а ты так некрасиво мне отплатил! Верни меч на место, пожалуйста. Какой бы мерзкой эта пакость ни была, а случилось все по любви! Ты думаешь, я не знаю, что А-Ян раньше беспризорником был? Думаешь, я его праведником считаю? Благородным господином? Да он хитрый и злющий, как стадо быков, в нем добродетели и на грош не наберется! Ты, говоришь, друг даочжана? А кто нам крышу до бессознанки латал? Кто порожек сгнивший чинил? Кто даочжану зелень расписывал, когда мы огород возделывали? Кто торговцам спуску не давал, когда даочжана на рынке облапошивали, а тот и рад был? Кто меня женским премудростям учил, целую ночь мне поясок трясущимися руками мастерил? Не ты, даочжан Сун, кровавые повязки застирывал, не ты учил правильно овощи чистить, не ты на ночных охотах помогал, когда тут нечисти столько наплодилось, что простой люд боялся на улицу даже днем выходить! А-Цин несло, ее никто не останавливал почему-то — в звенящей тишине она защищала этого ненавистного ей пакостника, к которому всей душой отчего-то прикипела, да все равно ей было даже если он целые города вырезал. — Ты стоишь тут и в бой рвешься, хочешь А-Яну навредить — тогда и меня убей, меня не волнует, что он делал в прошлом! Раньше его никто не любил, а теперь у него есть мы! Я А-Яна в обиду не дам, — сама не заметила, как заплакала, а сзади вдруг подошли, обняли аккуратно — ей под лопатки уперся заметно округлевший живот, по голове погладили — как ребенка, а она сказала только: — И даже если даочжан отказывается признавать, что любит А-Яна и маленького, прогонит их — я с ними уйду! Так и знайте! — Тише, Лгуша, ты чего развопилась-то? — такого голоса она у пакостника не слышала еще — родительски ласкового, немного тревожного. — Набрехала тут черт знает что, забыла что ли, что в уши даосам не лей — все как о стенку горох. Пойдем, пускай они тут друг друга слюнявят сколько хотят. И делают потом что хотят — они же у нас праведники, все лучше всех знают, кто чего заслуживает, а кто нет. А-Ян отвел ее в комнату, тихонько дверь прикрыл, талисман какой-то из рукава вынул и налепил на стену. А потом А-Цин обнимала А-Яна так долго, что едва не позабыла, что стоять ему трудно, особенно так скрючившись, чтобы обниматься удобнее было. Она мигом стряхнула слезы, проморгала мутную дымку с глаз и усадила его на лежанку, а сама рядом уселась. — Так значит, тебя зовут Сюэ Ян? Чего натворил-то, дурья башка? — А-Цин повернула к нему голову. А-Ян повернулся к ней тоже, голову склонил. Хохотнул. — Я и правда чудовище, Лгуша. Таких, как я, свет еще не видывал. — Не томи, как будто я хоть на миг усомнилась в твоих рассказах про кровавые фонтаны и горы трупов. — Ну, когда мне было пятнадцать, я вырезал целый заклинательский клан. Их было около пятидесяти, они вопили, как свиньи, когда я натравил на них мертвечину, я заставлял их вешаться на собственных кишках, душить друг друга, парочку в крови утопил. Кому-то глаза выдавил и язык вырезал — они метались по двору поместья, руками так смешно размахивали и мычали, — интонации у А-Яна были довольные. — Потом явились эти, — он кивнул в сторону двери, за которой остались два даочжана, — и на суд меня повели. В Ланьлин Цзинь. Вот не хватило у них мозгов — сразу бы меня порешили и не докатились бы мы до этого. А они до последнего волоска праведные, на суд справедливый рассчитывали. Вот только не учли, что справедливость эта нахуй никому не сдалась в этом мире. Тут расчет, деньги да власть. Не было никакого суда, конечно. Отмазали меня в обмен на свободу, а мне тогда плевать было — меня развлечениями обеспечили по полной программе. Видела когда-нибудь, как лютые мертвецы отплясывают? — А-Цин помотала головой и поморщилась, представляя себе эту отвратную картину. — Покажу как-нибудь. — А отказаться можно? Она почему-то легко воспринимала слова А-Яна, будто давным-давно смирилась с его грехами. Но дальше… — Ай, один я ценитель, — А-Ян размял шею и устроил руки под животом. — Так вот, решил я даочжанам отомстить. Точнее, даочжану, нашему, а не этой рыбине снулой. Его я особенно невзлюбил, так что пока Синчэнь глазками хлопал, наведался я в храм его Цзычэня. Там тоже всех покромсал, а когда Цзычэнь приперся — зенки ему подпортил, так, что тот ослеп и на Синчэня обиду затаил. Мол, из-за него все пострадали, из-за него он ослеп. А Синчэнь, идиот блаженный, согласился со всем и глаза ему свои отдал. Видела его глаза? Красивые… А-Цин замерла. Внутри ее разразилась буря, всколыхнуло так, что она чуть не перестала дышать. А-Ян действительно чудовище. Жестокое, беспощадное чудовище. Но для нее все его слова — только слова, а даочжан еще и был участником всех описанных событий. И он все равно пытался. Пытался пересилить в себе ненависть и стыд за то, что по незнанию влюбился в это чудовище. Не прекратил ему готовить, следить за его здоровьем, справляться о нем. Он защищал. Перед лицом старого друга, который, как он думал, по его вине лишился всего. — Представляю, что ты чувствуешь. Я тебя понимаю. Но Цзычэнь этот тоже хорош. Даочжан виноватым себя чувствовал, глазами пожертвовал, а тот прогнал его — слепого, оставил на улице прозябать одного. Представь, что ты действительно ослепла, а вокруг — никого, кто помог бы приноровиться, приспособиться, тебе заново приходится учиться жить. А сейчас приперся этот, по фамилии Сун, — выплюнул А-Ян гневно. — Решил даочжана обратно к рукам прибрать, да кто ж ему теперь позволит? Слышишь, А-Цин, — впервые он обратился к ней по имени. — Даже если я подохну, не оставляй даочжана, поняла меня? Не отдавай его ему. А-Ян сейчас почему-то выглядит красиво. Блестящие яростно глаза темные, почти черные. Крылья носа по-драконьи раздуваются, неровно состриженные пряди волос на лицо ложатся и аккуратно скрадывают остроту скул и прикрывают высокий лоб. А губам, приоткрывающим стиснутые зубы, идет злая ухмылка. А-Цин завороженно смотрит на него, слыша: — Неправа ты была, когда за меня заступилась, не знаешь ты еще ничего, малявка. Не суй больше нос туда, куда не просят — рискуешь и вовсе без него остаться. Спустя полчаса она поправляет на А-Яне одеяло, полотенцем утирает его взмокший лоб и сидит на голом полу, обхватив плечи руками.

***

Когда А-Ян заворочался, А-Цин вышла из комнаты, ни даочжана, ни друга его в доме не нашла. Так что она продолжила быт так, как привыкла: заботой о докуке. Плеснула в утренний рис воды, поставила на огонь разогреваться — там немного, совсем на донышке котелка, но ей — упрямо подумала она — и не надо. А-Яну важнее. Она добавила щепотку любимых специй А-Яна поверху, залила кунжутным маслом мелко порубленные овощи, поморщившись — ей такие вкусовые предпочтения поперек глотки вставали. Но не для себя же. Водрузив получившийся поздний ужин на поднос, она понесла его обратно. На пороге отметила, что А-Ян уже пробудился и рассеянно оглядывался, а, заметив ее, ухмыльнулся. — На вот, жри, — любезно впихнула она поднос на грубо сколоченный столик из необтесанных брусьев. — Даочжанов нет, и скатертью им дорожка. А-Ян скосил взгляд на меч даочжана, мирно покоившийся в углу, и будто про себя отметил, что не так-то все просто и склочных разговоров избежать не удастся. А-Цин с его мнением согласилась, события складывались малоприятными. Единственное, что утешало — тайн, кажется, ни у кого никаких не осталось, так что в будущем, если оно вообще для них наступит, совместное и уютное как раньше, — станет полегче. Еще немного сонный, А-Ян выглядел беззащитно и хрупко даже — хрусталиком, по случайности блеснувшим сквозь колючую оправу. То ли положение, то ли то, что счел он А-Цин достаточно близкой, А-Ян позволил себе немного расслабиться, и это доверие ее подкупило. Когда даочжан прекратит злиться, он обязательно должен сказать А-Яну, какой тот красивый - драгоценность моя. Пусть случится это не сегодня, не завтра, а может и не через год. Но случится! А-Цин не позволит им так друг с другом поступать. И Сун Цзычэня этого взашей прогонит, если потребуется. Но не требуется, потому что даочжан вернулся один и сказал, что этот его друг ушел и больше их не побеспокоит. Какое-то время. А-Ян его нагло проигнорировал и продолжил играться с палочками — вертел их в пальцах и о чем-то сосредоточенно размышлял, рис остывал понемногу, даочжан неловко мялся у дверей, А-Цин позволила себе шалость и заплетала в слегка потрепанном хвосте А-Яна косички. — А-Ян… — решился, наконец, даочжан. — Мы прекрасно друг друга знаем… — Нет, — отрезал А-Ян. — Ты знаешь А-Яна, дорогого друга, но не Сюэ Яна. А я тебя, Сяо Синчэнь, не знаю совершенно. Сколько ни пытался, но то, что творится в твоей голове для меня тайна похлеще той, почему солнце встает на востоке и заходит на западе. А-Цин подумала было, что этот разговор должен стать интимным, и не место ей тут, но порыв уйти остановил А-Ян, сжав ее ладонь своей. Той самой, калечной, без мизинца и бугристо-неровной. Сжав сильнее, чем хотел наверное — в глазах у А-Цин защипало, но она стерпела. Рука А-Яна слушается плохо, а сам А-Ян открыто ни за что бы не признался, что ему нужна поддержка. Так что она чуть сжала руку в ответ и совсем чуть-чуть прильнула к А-Яну. Даочжан этого не видел, а потому они могли себе позволить немного выразить привязанность иначе. — Как скажешь, А-Ян, — не воспротивился даочжан. — Тогда давай узнаем друг друга. И уселся по правую руку от А-Яна. Таким серьезным даочжана А-Цин не видела давно. — Даочжан, — подала она голос. — Позволю себе сказать открыто. Вы оба были неправы. А-Ян мне все-все рассказал, и он действительно плохой и страшный человек. Ты не можешь этого увидеть сейчас, но поверь мне, он очень изменился. А-Ян хлестко бросил: — Нос-таки тебе следует укоротить! — а она только ткнула его в бок и продолжила: — Пока тебя не было, он очень беспокоился. Пусть теперь навирает что хочет, но пока он думал, что я действительно слепая, он позволял себе такое… — Да заткнись ты уже, — А-Ян вдруг столкнул ее с лежанки и пнул под зад напоследок. — Проваливай давай, без тебя как-нибудь разберемся. А-Цин понадеялась, что разберутся окончательно и бесповоротно, поэтому весело прохохотала: — Уж от меня-то поздно теперь свои влюбленные глазки скрывать! В стену позади нее со всего размаху по рукоять вошел нож — на пальчик поближе и она бы уже на перерождение пошла. Но А-Цин совсем не испугалась — знала, что не навредил бы; такому, как А-Ян, жизнь отнять как пальцами щелкнуть — будь он серьезен, то не промахнулся бы. А раз не серьезен — так пускай промахивается сколько хочет! Денек выдался тяжелый на самом-то деле. Ближе к ночи, устраиваясь в гробу на улице, А-Цин засыпала с мыслью, что холодает и пора бы в дом перебираться.

***

Утром на всю округу прокатились громогласные вопли. А-Ян донашивал маленького последнюю неделю, отчего нервишки у него стали ни к черту. Даочжан от него ни на минуту не отлипал, под ручки хватал, конфетами осыпал, мазями живот растирал — чтобы потом зажил получше, а то от багровых ветвей растяжек даже А-Цин немного плохело. А-Ян втихушку проболтался А-Цин, что это лишнее, когда маленький родится, по его словам, духовные силы должны вернуться и залечить их не составит труда, но ему все равно нравилось — кто же откажется от халявного массажа? Чем закончился их диалог А-Цин могла только догадываться. Вариантов в голове перебрала множество: даочжан заберет маленького, а А-Ян пойдет на все четыре стороны. Или даочжан его под суд отведет. Или сам уйдет и оставит их в похоронном доме одних. Или они наконец будут, как семья. В худшем случае — кто-нибудь умрет. В лучшем — ей стоит пошить пару праздничных нарядов из алого шелка. И себе ханьфу присмотреть, не в обносках же ей на поклоны смотреть. Но пока все свелось к тому, что быть отцами оба этих идиота были совершенно не готовы. — Несколько дней, Синчэнь! А вдруг прямо сегодня! — орал А-Ян. — А ты только сейчас задумался, куда этого паразита укладывать будешь?! — Я исправлю, все исправлю, А-Ян, перестань кричать! А-Ян не перестал. — И грудь мою не трогай! Твою мать, я тебе сейчас грудину наизнанку выверну, а органы нашинкую и паразиту скормлю! Не трогай, я сказал! И ничего с нее не течет, А-Цин! А-Цин закатила глаза в очередной раз за утро и поспешила на выручку. — Даочжан, у нас с весны еще в пристройке доски остались, проверь, не отсырели ли. А-Ян, немедленно замолчи, что о нас соседи подумают?! Действительно, минувшим месяцем в соседний дом въехала престарелая парочка — больше не были они одни на всю округу, и перед мадам — особенно перед ней, грациозной, в летах уже, но не растерявшей хватку, — А-Цин было стыдно. Соседи приходили с дружеским визитом, угостили их сухофруктами и чаем заморским, и застали один из тех моментов, когда А-Ян вышел из себя и швырялся в даочжана всем, что под руку подвернется. А потом они даже за столом не прекращали цапаться. Соседи сидели тогда с каменными лицами и даже пытались завязать непринужденный разговор, но отвечала кое-как только А-Цин, она же и провожала — что же о них подумали… Беременный мужик, слепой даос и девчонка приблудная. Хороша семейка, ничего не скажешь! Мадам заверила, конечно, что понимает все — не до них сейчас, и с более ближним знакомством они повременят пока, навестят, когда маленький на свет явится. Добавила, что свои дети у них давно взрослые и самостоятельные, но она до сих пор помнит, как носила их и тоже с характером своим управиться не могла. Ее супруг — господин — разводил руками и на прощание подмигнул А-Цин. Иногда она перебрасывалась с ними дружескими репликами, когда они ей на улице или в центре города встречались, ни словом, ни жестом понять не дали, что осуждают каждодневые перебранки «старших братьев» А-Цин. Но стыдно было все равно. Даочжан сник, пошел доски перебирать, А-Цин руки за спиной сцепила и над сидящим на любимом порожке А-Яном нависла. — Ты еще поплачь, полегчает. Дикой ярости в А-Яне плескалось столько, что он сверкнул глазами и попытался ногой ее достать, но А-Цин отскочила. Пинался А-Ян больно, видимо, отыгрывался за то, что маленький тоже пинается — живот аж ходуном ходит. — Помоги этой бестолочи колыбель сколотить. И проверь, чтоб не развалилась от легкого ветерка. «Легким ветерком» в понимании А-Яна были его гневные порывы, когда он не знал куда деться и вымещал злость на всем подряд. А-Цин сочувственно кивнула. Даочжан уже приступил к работе и аккуратно орудовал мечом, затейливо перебирая пальцами. «Ручные печати» или как-то так — надо расспросить поподробнее, в конце концов почему это все вокруг поголовно заклинатели, а она — нет? Даочжан обучал занудно, на его уроках письма — а тот даже слепцом был специалистом по каллиграфии — А-Цин едва ли не засыпала. Зато из-под палки А-Яна запоминалось получше. Тот заверил, что когда А-Цин научится сносно читать, то подыщет ей книжек каких, но А-Цин не торопилась — пусть разродится для начала, морда бесовская, а уже потом все дела эти заклинательские. — Даочжан, ты разве не говорил, что меч — особое оружие, сакральное для заклинателей? А ты им заместо топора махаешь, да как славно! — Так быстрее. И… Шуанхуа понимающий меч, он совсем не против такой работы — ему даже нравится, что это на благо. Цыкнув, А-Цин подошла ближе. Под ее чутким руководством даочжан разделил доски на равные дощечки, ошкурил, отшлифовал, сколотил все вместе во вполне приемлемую конструкцию, лаком покрыл да сохнуть оставил под навесом, талисманами обклеив. Середина осени, в городе И холодает и тумана влечется все больше, в воздухе сыро, а солнца нет почти — сохнуть колыбель будет пару дней. — Ну как? — уточнил даочжан. — Вполне сносно. Не беспокойся ты, даочжан. Если А-Яну не понравится, он, как оправится, сам сколотит. Видел бы ты, какими красивыми у него игрушки получились! Маяться от безделья А-Яну надоело давно, так что он стащил пару поленьев прямо из рук даочжана — когда тот отправлялся дров на зиму заготовить, — и стал ножиком вырезать всякую всячину. Фигурки животных, бусинки — А-Цин нежно пригладила браслет на запястье, — обереги всякие, что-то А-Цин на базар таскала, то, что самому А-Яну не нравилось, что-то себе прибирала, чем-то украшала скудненькую обстановку дома. Фигурку двух птичек на ветке она вчера вручила мадам, застав ее на реке за стиркой. Им, с окраины, до реки было проще, чем до колодца в центре города, так что во встречах таких не было ничего удивительного. — Да… А-Ян на все руки мастер, — почему-то погрустнел даочжан. Наверное, имел в виду в том числе и способы умерщвления. А-Цин до этого дела не было, ведь А-Ян действительно умело справлялся почти со всем, за что ни брался. И всю тяжелую работу обыкновенно выполнял за них. А-Цин похлопала даочжана по плечу. — Я тут подумала… Могу я все-таки звать тебя «братец Чэнь»? А-то пакость эту по имени кличу, а ты как будто безымянный случайный даочжан. В таком состоянии даочжан соглашался обычно на что угодно — чем А-Цин и воспользовалась. А еще она уточнила: — Тогда, братец Чэнь, стоит ли мне готовить приданое для невесты?