Одна искра — и лес горит

1. «Внешний мир проглотит тебя и не подавится», — сказала наставница, когда Сяо Синчэнь впервые выразил желание вырваться на свободу. Не сказать что на горе наставницы он чувствовал несвободным, просто чувствовал, что оставаясь там он многое теряет. У каждого ученика наставницы были свои цели и сопутствующие им идеалы. Кого-то интересовали тайны человеческого тела, кто-то тренировал духовные практики, некоторые пытались сформировать новую систему фехтования, а некоторые, подстраиваясь под них, старались выковать уникальное духовное оружие. Одним из таких стал Шуанхуа. Шуанхуа, главная ценность Сяо Синчэня, обладал незаурядными свойствами. Меча, как у Сяо Синчэня — во всем мире больше не сыскать. Дело не в свойствах легкого металла, не в искусном узоре на гарде, не в плетении на рукояти, не в полупрозрачном драгоценном камне, вставленном в навершие. Хотя со всем этим Шуахнуа был, безусловно, прекрасен — классической формы цзянь, быть может, клинок на пару цуней длиннее обычного, а на рукоять лягут полторы ладони вместо одной, но само изящество меча заключалось в маленьких деталях. Шуанхуа был прекрасен, — классической формы цзянь, и ни один заклинатель, даже если бы и захотел, не смог бы иметь подобный меч. Когда Сяо Синчэнь должен был получить свой меч, один из старших учеников, занимавшийся обеспечением младших, предложил тому попробовать изготовить уникальное оружие. Наставница предостерегла: ежели у них не получится, то Сяо Синчэню придется довольствоваться тем, что выйдет. Сяо Синчэнь был готов и к непослушному оружию, и незавершенному, и отсутствию оружия тоже — он обдумал все риски, даже в юные годы будучи рассудительнее многих. Он доверился старшему ученику, прилежно следуя всем указаниям, и у них все-таки получилось. Так спутником Сяо Синчэня стал Шуанхуа — меч, под руководством заклинателя умеющий потоками ци охлаждать воздух и направлять в сторону темной энергии. Желание спуститься с горы пришло неожиданно. Сяо Синчэнь успешно закончил новый стиль боя, подходящий Шуанхуа — легкий как горный ручеек, плавный как линия берега, острый и опасный — такой меч! И совершенно никакой возможности показать его в деле. Уже тогда Сяо Синчэнь слышал рассказы о внешнем мире от остальных учеников — тех, кого забрала наставница уже в сознательном возрасте, и лишь когда Сяо Синчэнь одержал очередную победу в дружеском поединке с лучшим учеником наставницы, понял: стоит уйти. Ведь если верить остальным, во внешнем мире много зла и несправедливости, а многие обычные люди, несмотря на соседство с заклинателями, страдают от нападок нечисти. Самая младшая шимэй шепотом призналась Сяо Синчэню: ее родителей загрыз яогуай и никто не пришел к ним на помощь, а ее, оставшуюся в их маленьком домике одну, быстро вышвырнули странствующие торговцы, не нашедшие в маленькой деревушке лучшего ночлега. И чем больше осознавал Сяо Синчэнь из собранной по крупицам информации, тем четче в нем загоралось желание вынести в люди идеалы, которые хранил под сердцем. Те, кто, в отличие от него, застал ужасы внешнего мира, недоумевали: как кому-то захотелось вернуться туда, откуда чудом унесли ноги, а Сяо Синчэнь, наверное, потому и захотел, ведь на его памяти о внешнем мире не осталось ничего. Наверное, наставница слишком рано забрала его к себе. Сяо Синчэнь не успел осознать и проникнуться, оттого и попал в эту ситуацию. Когда цена человеческой жизни дешевле юаньбао весом в пятьдесят лян, когда ребенка проще ударить, чем объяснить его неправоту. Мир, где безграмотностью живут целые поселения, мир, где незнатные женщины не имеют права голоса. Мир, в котором честь и честность рука об руку с весом денежных мешочков. Все это так разительно отличалось от того, что привык видеть Сяо Синчэнь. Наставница спасала многих, но за спасение никогда ничего не требовала. Хочешь — уходи и забудь дорогу. Хочешь — оставайся, только будь добр, реши, чем будешь заниматься — бездельники в обители не задерживаются. Кто-то желал вести обыденную мирскую жизнь, помогая посильно готовкой, воспитанием младших или преподаванием, кто-то изучал искусства, кто-то же становился на путь совершенствования духа и тела. И абсолютное большинство было согласно с такой жизнью, отринув внешний мир из памяти души и тела. Вчерашний Сяо Синчэнь сожалел о своем выборе. Прежде, чем твердо дать согласие уйти, нужно было обдумать все тщательнее — безрассудством он никогда не славился. На его руках — кровь и обида невиновных, за спиной — полусгнивший похоронный дом на отшибе захудалого города и невозможность взять в руки меч — не со знанием, что ведомый слепотой он может промахнуться. Сегодняшний Сяо Синчэнь сожалеет лишь о том, что не остановил себя вовремя. Себя, Сун Ланя, Сюэ Яна. Раз уж он спустился с горы, он должен был продолжить свое дело так же твердо, как говорил «да» наставнице. Он позволил миру «проглотить себя», он утоп в горе и отчаянии, он поддался, сложив меч в ножны, перестав сражаться за себя, свои идеалы и убеждения. Поэтому сегодняшний Сяо Синчэнь смирился. На его руках — плоть и кровь его, за спиной — дом, в который тянется все нутро, а Шуанхуа радостно ластится к бедру, уверяя, что не посмеет подвести своего хозяина. Сяо Синчэнь слышит бессвязный младенческий лепет, чувствует, как лежащая на плече прядь волос тянется вниз, зажатая на удивление крепкой хваткой, обоняет закрепившийся в комнате запах козьего молока. Чувствует всеобъемлющее счастье почему-то — и не понимает, как может быть счастлив потому, что разделил плоть и кровь свою с самым ненавистным человеком на земле. Объективно, сознает Сяо Синчэнь, Сюэ Ян плохой. Но не худший. В отличие от многих, он — по-своему честный в поступках. Он никогда не делает чего-то, чтобы показаться благонравным, не перекладывает вину на других, не пытается оправдаться. Сюэ Ян сказал как-то: «А с чего я должен перед тобой оправдываться, когда ты сам за всех все решил, в это же уверовал и теперь пытаешься вменить мне в вину то, о чем сам я даже не задумывался?». Сяо Синчэнь почему-то решил, что Сюэ Ян — зло во плоти и худший из людей лишь потому, что столкнулся с ним и его деяниями лично. Кто знает, сколькие свершили зло большее, но остались безнаказанным лишь потому, что рядом не оказалось кого-то вроде Сяо Синчэня? (Если быть честным, в жизни Сюэ Яна и присутствие Сяо Синчэня не помогло). И Сяо Синчэнь перестал судить Сюэ Яна с точки зрения самого себя. Все равно выходило ужасно — убийца, маньяк, псих, но по мнению Сяо Синчэня Сюэ Ян оказался одной из жертв «внешнего мира» и платил ему тем же. Он не причинял вред тому, кто не причинял вред ему — и в этом была его собственная справедливость. Сюэ Ян тоже жил по определенным законам, у него была своя совесть, пусть и безнадежно испорченная тьмой. Сяо Синчэнь даже понял, чем руководствовался Сюэ Ян во время резни в поместье клана Чан и храме Байсюэ. Не принял, не простил, но понял — со всем тем, что он знал о Сюэ Яне, понял: тот не умеет ни любить, ни прощать, ни смиряться, ни отпускать. Его этому никто не научил. На его пути не встретился ни один человек, кто мог бы направить еще не озверевшего от ненависти мальчишку, а если и встретился — уже не успел, и Сюэ Ян стал тем, кем стал. Он — лишь одно из доказательств того, насколько прогнил внешний мир. — По городу рыщут адепты Ланлин Цзинь, мне нужно уйти, — сказал Сюэ Ян, прежде чем исчезнуть на два месяца. А после вернулся с оплетенной талисманами рукой, спрятал ее где-то в пределах города, умудрившись при этом не навлечь энергию обиды и тонко чующей темную энергию нечисть. И рассказал о Цзинь Гуанъяо. Возможно, Сяо Синчэнь не хотел бы этого знать. Возможно, хотел — чтобы появился хоть один повод ненавидеть Сюэ Яна чуть меньше. — Людям нужен символ зла. Чтобы они знали, кого винить во всех своих бедах. Сегодня это я, вчера — старейшина Илина, позавчера — Шэнь Ханьчэнь. И никому в голову не приходит мысль, что за власть имущими следить надобно более, чем за теми, на кого те показывают пальцем, — закончил разговор Сюэ Ян, разворачивая конфету. Сяо Синчэнь поджал губы. Что Сюэ Ян, что Цзинь Гуанъяо, были повинны в грехах, которые оправдать невозможно. Но сознательность поступков Цзинь Гуанъяо делала его в глазах Сяо Синчэня монстром худшим. Сюэ Ян уничтожил клан за личную обиду, Цзинь Гуанъяо — за то, что попались под руку. Эти знания жизнь не облегчили — вместо того, чтобы попытаться привнести в мир что-то хорошее, Сяо Синчэнь сидел в богами забытой глуши и пытался не дать сердцу разорваться на кусочки. Хотя — вспомнились слова Сюэ Яна — что он мог? В одиночку изменить целый мир? Да он и одного человека-то изменить не в силах! Или в силах?.. Сяо Синчэнь отрывается от обгладывающих спокойствие тревог, услышав бормотание: — Что ты пялишься на меня своими прекрасными зенками? И не надо жаловаться, на руки — не возьму, обрыгивай папашу своего, не придумали еще такого заклинания, чтобы одежду от отходов человеческой жизнедеятельности вмиг очищать. Да и придумали бы — все равно не стал бы, понимаешь? Ты выглядишь как разварившийся пельмень и постоянно слюни пускаешь. Кому нужно такое удовольствие? Не хотелось прерывать странное проявление привязанности Сюэ Яна к их ребенку грубым смехом, потому Сяо Синчэнь зажал рукой рот и пару раз фыркнул в ладошку. При всей наигранной отчужденности Сюэ Ян все равно несколько раз в день оказывался возле колыбели и пытался «наладить контакт», жалуясь, что его не понимают — неужели Сюэ Ян действительно хотел добиться реакции от младенца? Но Сяо Синчэнь все равно уловил, как тот мнется, проговаривая, что ни за что не возьмет его на руки. Тайком подслушал он как-то: «не умею я детей держать, еще и рука у меня калечная, вдруг дрогнет — уроню и убьешься, а папаша твой меня потом на куски порубит, понимаешь? Только ты и сдерживаешь его ненависть и жажду крови, вот! Благое дело делаешь тем, что живешь, так что ты это, живи. Пока живешь — я могу оставаться рядом с ними». Сяо Синчэнь не мог тогда не улыбнуться. И теперь не может, когда Сюэ Ян в первый раз берет ребенка на руки. 2. Сюэ Ян списывал проявившийся жирок на боках и бедрах на то, что, оказавшись пленником собственного тела, он совсем перестал уделять себе внимание. Он обленился, почти не покидал постели, не знавши чем бы себя занять. Ел все, что под руку попадется — разыгравшийся не на шутку аппетит заставлял его уплетать недельную дозу конфет за день. Забросил он и тренировки — что ему с мечом делать-то без духовной энергии? Цзянцзай Сюэ Ян обожал и считал его великолепным, будто отражением самого себя: алчущий крови, черно-матовый клинок с зубчатыми лезвиями, ребристый дол; Цзянцзай обманчиво тихий, когда хочет спрятаться и переливчато-звонкий, стоит рывком вытащить на свет. На навершии — оборванная нить кисточки, которую многие криворукие заклинатели темляком оборачивают вокруг ладоней, боясь выронить меч из рук. Саму кисточку Сюэ Ян потерял давным-давно — и не помнит уже, в который день видел ее в последний раз. Новую цеплять не стал — не нужна она ему, чтобы в уверенном хвате меч держать. А оборванная нить являла собой что-то, чему Сюэ Ян постеснялся дать название. Выражение — себя. Через меч. И нить эта… Наверное, была его любовью. К чему угодно — тем чувством, что Сюэ Ян позабыл. …потому, когда Сюэ Ян начал собирать пожитки и достал из-под соломенного настила Цзянцзай, внутри что-то затрепетало. Доселе неизвестное, хрупкое и едва уловимое — словно кто-то струны по ребрам натянул и ладонью провел тихо-тихо. Навершие Цзянцзая украшала белая кисточка раза в два длиннее предшественницы, шелковая, в узелок которой был аккуратно вплетен маленький — с ноготок — амулет из темного нефрита. Сглотнув, Сюэ Ян сделал шаг назад, бросая Цзянцзай на постель. Предатель! Как можешь ты так радостно петь, сливаясь с чужеродным? Белым? Светлым?! Как можешь ты в обиде звенеть на меня, когда я злюсь на твое предательство?! Сошлись на переносице брови, скривился рот; руки остервенело в беспорядке скидывали в цянькунь одежду, которой стараниями А-Цин у Сюэ Яна стало слишком много, единственную заколку Сюэ Ян воткнул в собранный на макушке ленивый пучок, бросил прощальный взгляд на выстроганную статуэтку распахнувшего крылья ястреба. Вновь коснулся Цзянцзая осторожно, будто впервые — почувствовал себя неопытным юнцом, впервые коснувшимся меча. Спрятал в подшитый в рукав карман. Цыкнул. Прислушался. Сяо Синчэнь ушел ненадолго — если и уходить, то сейчас. Не задерживаясь. Что Сюэ Яну здесь ловить? Месть? Не задалась как-то, знаете ли. Если попервой идея уложить Сяо Синчэня в постель показалась забавной — ведь когда тот узнал бы правду, то наверняка рухнул бы в обморок от осознания того, с кем «ступил на тропу парного совершенствования» — то после ситуация обременилась неожиданным последствием. К которому никто из них готов не был. А когда А-Цин так глупо проболталась и тайна личности Сюэ Яна была раскрыта, весело не было. Совсем. Потому что, казалось Сюэ Яну, он еще не до конца охладил томящуюся на блюде месть. Потому что сбит с толку был, потому что томилась не только месть. А он и не понял. И настрадался — по ощущениям — едва ли не больше. И пришлось заставить себя довести дело до конца, что он мог противопоставить Сяо Синчэню? Без духовных сил и сломленный от осознания поражения. Он носил в себе нежеланное дитя, и, видят боги, желания жить у него было чуть ли не больше, чем у Сюэ Яна. Ведь как иначе от одной ночи оно могло бы в нем зародиться? Сюэ Ян смерти не желал, но был к ней готов. Когда еще не знал, от чего жирок на боках и бедрах, откуда ненасытность, почему золотое ядро есть — а словно и нет. От руки Сяо Синчэня умереть было не страшно. И не жалко — вдруг Сяо Синчэнь бы страдал от того, что убил дорогого ему человека. Пусть и выдуманного, за личиной которого скрывался хищник. Было бы восхитительно. А потом накрылось все пиздой — Сюэ Ян ругался так часто и громко, от собственного бессилия он не мог иного — только повышать голос, когда наконец-таки не надо было напрягать связки, а Сяо Синчэнь почему-то терпел. Насильно откармливал до неприличия, ухаживал, будто они отбили поклоны и пылали друг к другу страстной любовью, но по-настоящему любящие не расходятся после «ухаживаний» по разным углам с озадаченными лицами. Так что, разрешившись от бремени, Сюэ Ян выждал некоторое время, чтобы прийти в форму и вернуть контроль над духовными силами, и решил уйти. А-Цин, облеченная заботами о маленьком чудовище, наконец урвала себе парочку минут на сон. Сюэ Ян тихонько прошмыгнул в общую комнату, в которую перебрались и А-Цин, и Сяо Синчэнь, и где стояла теперь колыбель. Всего на секунду Сюэ Ян позволил себе взглянуть. Краешком глаза. Но маленькое чудовище будто учуяло его — приблизиться незаметно не удалось — и распахнуло свои зенки. Те… Оказались не какими-то бесцветно-голубыми, как в тот единственный раз, когда А-Цин удалось всучить ему новорожденное чудовище, а… такими… серыми. Не грязными, как размытые дождями дороги, не запятнанные карим будто ржавчиной. Без туманной дымки, без зеленоватой мутной гнильцы. А чистыми, серыми — почти прозрачными, как гладь чистейшего серебряного зеркальца. И в них, при блеклых всполохах фонаря, Сюэ Ян разглядел собственное отражение. Склонился — защекотали свалившиеся на плечо пряди, посмотрел внимательнее — и недоуменно приподнял бровь. Это он? Такой испуганный и… грустный. Маленькое чудовище словно подгадывало момент его мыслей и радостно угукнуло. На человека оно смахивало лишь глазами, в остальном как передержанная в печи булка. Пухлая, розоватая, с раздутыми щеками. Булка. Сюэ Ян фыркнул, скаля зубы. И маленькое чудовище ему улыбнулось. Как будто не испугалось его разбойничьего вида. Вытянуло губы и что-то пискнуло на своем, на детском. Сюэ Яну вдруг до безумия захотелось узнать, каким это чудовище будет в будущем, когда не только прояснятся черты лица (А-Цин до сих пор гадает, на кого он больше похож, и не перестает изливать свои предположения Сяо Синчэню), но и спадет детская округлость. Но это ждать придется лет пятнадцать, откуда у Сюэ Яна столько времени? У него сейчас и лишней минуты-то нет, а потом он и не надеется встретить кого-либо из этого дома вновь. А потом маленькое чудовище снова пищит, тянет вывернувшиеся из покрывала ручки и Сюэ Ян, как завороженный, тянет руку в ответ. Цепкие маленькие пальчики, похожие на гусеничек, с неожиданной силой сдавливают его мизинец. Охнув, Сюэ Ян дергается и возмущенно шепчет, чтобы не разбудить А-Цин: — Ты это чего удумало, чудовище? Отпусти, а то пальцев лишишься побыстрее моего! Что же… Первые его слова своему ребенку не должны же быть какими-то особенными, верно? Беззубый рот приоткрылся и напомнил Сюэ Яну вспоротую брюшину. Такой же скользкий и ярко-красный, бездонный и чернеющий где-то в глубине. — Пусти, кому говорят! — почти шипит Сюэ Ян, но маленькое чудовище только хлопает своими пушистыми чернющими ресничками и лыбится. В итоге Сюэ Ян почти час уговаривал отпустить, потому что вырывать палец совсем не хотелось. За этим его и застал Сяо Синчэнь, впорхнувший в дом бесшумно и оказавшийся над душой присыпанной снегом горой. Сюэ Ян, признаться, и не заметил его сразу. Только когда маленькое чудовище, не внемлющее ни мольбам, ни угрозам, в очередной раз заверещало (оно так смеется?), а ему завторил смешок позади, Сюэ Ян подскочил, запнулся о собственную пятку и повалился назад — и взятый в плен мизинец легко оказался на свободе. Сяо Синчэнь наугад подхватил его под руки, поставил ровно, уточнил: — Все в порядке? Не разразиться проклятьями Сюэ Яну помогло лишь то, что на него, сощурившись, смотрели жидким серебром маленькие глазки. — Не могу поверить, что это чудовище, увидев тебя, так быстро потеряло ко мне интерес, — ответил Сюэ Ян и ужаснулся тому, что и в мыслях, и в голосе проскользнула неприкрытая ревность. А о том, что он собирался уходить, он вспомнил только когда Сяо Синчэнь предложил чаю. Опять все пошло не так? Цзянцзай в рукаве беззвучно завибрировал. 3. Сюэ Ян понял: раз не смог уйти через месяц — не сможет и через два. Глухая ярость в нем исчезала, стоило маленькому чудовищу сфокусировать на нем свой пока еще не слишком четкий взгляд и попытаться улыбнуться. Поэтому каждый день Сюэ Ян стал приходить к колыбели в периоды между вливанием в маленькое чудовище молока и сменой пеленок, пытался добиться какой-нибудь четкой реакции. Злости, испуга, радости. Но получалось только последнее, и то, вне зависимости от нахождения Сюэ Яна в поле зрения. По словам лекаря, А-Цин, да и по собственному мнению, Сюэ Ян знал: этот ребенок чересчур… адекватный. Он почти не плакал, часто улыбался и выглядел до жути довольным, будто родиться от слепого даоса и безумного психа цзин-ян — предел мечтаний любого ребенка. Странным было лишь то, что интереса ни к чему маленькое чудовище не проявляло — руки свои в рот не тянуло, за игрушкой, которой А-Цин упорно возила перед его лицом, не следило, только Сюэ Ян вызывал в нем какое-то безудержное веселье. А на руках Сяо Синчэня оно было спокойным и слишком уж умиротворенным. Лекарь говорил, что дети привязываются к тому, кто чаще находится подле них, кто их кормит — но на досаду А-Цин и злорадство Сюэ Яна, маленькое чудовище к А-Цин относилось весьма прохладно. Двигало бровками (да там от бровей — две волосинки), словно хмурясь, и отворачивалось в сторону. Премилые соседи, которые стали частыми визитерами в похоронном доме милостью А-Цин и даосским радушием Сяо Синчэня, уверяли: дети не такие уж и бессознательные даже в таком возрасте. Что-то да понимают. А еще соседи были слишком уж любопытными. Когда Сюэ Ян перестал швыряться ножами и кряхтеть с каждым шагом, они стали задавать вопросы. Кем вам приходится А-Цин? Действительно ли вы заклинатели? А откуда вы? Была ли свадьба? Ах, нет? Негоже это, с ребенком да без брака! Все неловкие разговоры Сюэ Ян оставил Сяо Синчэню. Его соседское участие в их жизни не радовало ни капли. Еще пару лет назад он быстро бы от них избавился — прикопал бы где-нибудь в лесочке на черный день, а потом руками бы разводил: какие соседи? Пропали? Так переехали видать, что им в таком захолустье доживать. Или на старости лет померли где-нибудь. Или погостить к внукам уехали. Но сейчас по-тихому убрать никого не выйдет. Тщательнее, чем за ребенком, Сяо Синчэнь следил только за тем, чтобы Сюэ Ян не преподнес нового сюрприза в виде какой-нибудь неожиданной нечисти. Да ему и не хотелось, в общем-то. Теперь Сюэ Яну много чего не хотелось. От этого он злился еще больше. А потом и злиться перехотелось. А Сяо Синчэнь так плавно втянул его в быт обратно, что однажды Сюэ Ян понял: такая обыденность ему даже… нравится? Если не считать моментов, когда по ночам его будили остальные обитатели похоронного дома своими периодами кормежки. — Все не удосуживалась спросить, а как вы назвали малыша? — вдруг вырвала Сюэ Яна из тяжелых дум соседка, заглянувшая на чай. Мадам… Как там ее? Чэнь? Что хорошего в этой мадам Чэнь, так это то, что ее визиты обычно сопровождаются гостинцами в виде сладостей. Что плохого — так это ее неуемное любопытство. — Имя? — переспросил Сяо Синчэнь, будто был не слеповат, а глуховат. — Мы еще не… — Как же так! — всплеснула руками мадам Чэнь. — Сколько времени минуло, скоро уж четвертый месяц пойдет! Лежащее на животе маленькое чудовище словно поняло, что говорят о нем, и повернулось к ним, елозя на раскиданных по полу покрывалах. Угукнуло. Потянуло ручонку к шнурку на поясе Сюэ Яна, сидящего рядом. Завершилась беседа скомканно, А-Цин, проводив мадам Чэнь, внезапно возмутилась: — И правда, чего это мы! Сюэ Ян закатил глаза и поспешил скрыться. Но Сяо Синчэнь настиг его перед сном, поднимая вставший вечером вопрос. А еще услужливо поинтересовался, какую фамилию дать ребенку. Подивился Сюэ Ян этому знатно. Во-первых, кто тут отец? Во-вторых, кто добровольно заклеймит ребенка фамилией преступника? В-третьих, Сюэ Ян не желает утруждать себя тупыми вопросами вроде подбора имени. Какое ему дело?! …пришлось решать на «камень-ножницы-бумага». Блаженный Сяо Синчэнь согласился с условием Сюэ Яна, доверчивый идиот. Когда они оба выбросили «камень» Сюэ Ян хохотнул: — Вот так повезло, Синчэнь! К счастью, у меня «ножницы», так что быть чудовищу сяо Сяо, — и быстренько метнул взор на дверь, убедиться, что проныра А-Цин не подловит его на вранье. Сяо Синчэнь будто действительно не ожидал подвоха и засиял. Сколько же в нем наивности? — Если фамилия моя, то имя придумывать тебе, — заупрямился вдруг Сяо Синчэнь. Согласиться было проще, чем переубеждать его в обратном, поэтому Сюэ Ян стал перебирать в голове разные имена. Потом спросил, какое у Сяо Синчэня личное имя — и правда, раньше ему и в голову не приходило, что у Сяо Синчэня оно есть. Должно быть. Это у простых людей имени в быту зачастую не бывало, для заклинателей же оно имело особое, сакральное значение. Вот «Синчэнь» — о чем старуха Баошань думала, нарекая им своего ученика? Она будто определила его судьбу: сорванная с неба звездочка, растоптанная в мирской грязи. Звездочка, раздробленная в пыль, утратившая сияние и величие. Как… символично. Сяо Синчэнь тем временем розовеет скулами и под нос проговаривает едва слышимо. Сюэ Ян уточняет, дожидается кивка и вдруг смеется, похлопывая Сяо Синчэня по плечу. — Да уж, ничего не скажешь! Сяо Синчэнь не слышит насмешки или упрека, потому дарит ответную улыбку и просит: — Только не называй меня так… — и заводит за ухо выбившуюся из полупучка прядь. — Ты передумал уходить? Неожиданный вопрос заставляет Сюэ Яна замереть: — С чего ты взял, что я собирался? Сяо Синчэнь неопределенно ведет плечом и смущенно трет нос. От его внимания не ушло то, как застыли в воздухе сжатые в кулак руки, как выдох у Сюэ Яна получился рваный и короткий, сбивающий ритм дыхания. Пытается пояснить: — Если захочешь уйти — я не стану чинить препятствий или уговаривать. Но если ты останешься… Мы будем рады. «Не говори за всех!» — хочется воскликнуть Сюэ Яну. «Не говори за себя!» — душит Сюэ Ян себя слезами. «Ты — не будешь», — забирается Сюэ Ян под одеяло, поворачиваясь лицом к стене. Заминка вновь стоит Сяо Синчэню душевного равновесия. Он вспоминает радость, охватившую его в библиотеке храма Байнао, когда находятся небольшие записки лекаря, наблюдавшего развитие цзин-ян от младенчества до зрелой поры, затерявшиеся среди сотен медицинских трактатов. И то, как быстро радость сменилась тревогой и страхом, когда пришло осознание того, что А-Ян остался почти один в неведении и ожидании. И то, как все это обернулось неистовым глубинным ужасом, когда знакомые губы произнесли другим, не менее знакомым голосом «добро пожаловать домой, даочжан». Голосом, преследовавшим в кошмарах. Иногда повседневные заботы стирали из лежащих на поверхности мыслей горькую правду. А потом из затаенных уголков сознания резкими рывками она прорывалась наружу, и Сяо Синчэнь вновь терял связь с реальностью, погружаясь в скорбь. Если такова его участь — Сяо Синчэнь должен ее принять. Дороги назад нет. Он одновременно несет траур по сотням людей и греет в своих объятиях их убийцу. 4. Сутолока тесной рыночной площади этого замшелого городишки Сюэ Яну никогда не нравилась. Он не понимал — какого черта столько людей топчутся тут день ото дня? Совсем что ли нечем заняться? Базарные девки вместо того, чтобы сплетни разносить, лучше бы полезным чем занялись, хотя — благодаря сплетням, Сюэ Ян в этот раз к неожиданному визиту очередного доброго старого знакомого был готов. А то с А-Цин сталось бы притащить очередной мусор в их дом. Сначала этот, по фамилии Сун — заторможенный вынужденный отщепенец, и если его визит вроде как серьезными последствиями не обернулся, то кто знает, что произошло бы, заявись к ним Мэн Яо. То, что Мэн Яо не составило труда вычислить его местонахождение, не удивило — у того на все был «запасной план», везде были свои люди, и уж такая сучка, как Мэн Яо, всеми способами должна была прикрывать тылы, оставлять на самотек что-либо в его ситуации было опасно. Даже такое «маленькое дельце», как пособник и преступный брат Сюэ Ян, который при всем желании не смог бы запятнать репутацию Мэн Яо, даже имея на руках доказательства его грешков. Сюэ Яну было тринадцать, когда Мэн Яо привел его в Ланьлин Цзинь, чтобы угодить ныне покойному батюшке. С одной стороны он пытался устроить «доброго друга» получше, с другой — Цзинь Гуаншань давил на Мэн Яо. Дурная слава старейшины Илина не давала ему покоя, и он приказал отыскивать любых людей, склонных к переходу на «темный путь», дабы попытаться воссоздать стигийскую тигриную печать. И лучше бы это были люди помоложе — чтобы суметь привязать их к ордену и быть уверенным в их преданности. Сюэ Ян подошел Цзинь Гуаншаню по всем параметрам. Но не подозревал, что преданность Сюэ Яна заключается в ином: в исследовательском интересе, а не служению повернутому на власти старикашке. Сюэ Ян уже тогда, в тринадцать, проявлял себя неоднозначно. Он был сколь гениален, столь и безумен. Цзинь Гуаншаню приходилось терпеть его выходки, он приставил к Сюэ Яну Мэн Яо — как ответственного за нахождение Сюэ Яна в Башне Золотого Карпа. Тем временем Вэй Усянь совершил немыслимое: выкрал с тропы Цюнци заключенных и увел их на Погребальные Холмы. Восхищение им у Сюэ Яна едва ли не достигло предела. …но никаких удач в воссоздании печати с нуля он не испытывал. Что он испытывал — так это терпение Мэн Яо. Когда тот поделился планами Цзинь Гуаншаня по устранению Вэй Усяня, Сюэ Ян поначалу захлебнулся слюной — а потом пораскинул мозгами и пришел к выводу, что живой гений и пустые руки Сюэ Яна хуже, чем мертвый гений и куча исследовательского материала, пусть и ограниченное загребущими лапами Цзинь Гуаншаня. Сюэ Яну исполнилось пятнадцать — Вэй Усянь все-таки умер. И теперь в подземных лабораториях Башни Золотого Карпа и тренировочном поле мертвецов дело пошло быстрее. Всего за полгода Сюэ Ян, получивший всего лишь половину печати и пару дневников Вэй Усяня, достиг того, о чем и мечтать не смел. Сюэ Яну повезло в очередной раз, когда Цзинь Гуаншань дал согласие на «полевые испытания» новой печати. И не повезло, когда призванный подчистить за ним Мэн Яо оплошал. Намеренно ли — Сюэ Яну плевать, потому что в итоге Мэн Яо и пришлось расхлебывать всю эту кашу с «наказанием» для преступника. Следствием стало убийство дорогого старшего брата Мэн Яо — и тогда уже семнадцатилетнему Сюэ Яну пришлось помогать Мэн Яо. Выкрасть труп из усыпальницы Цинхэ Не, расчленить его вместе с душой. …после смерти Цзинь Гуаншаня Мэн Яо гарантировал Сюэ Яну свободу. Но не пояснил, какую. Свобода рассекать по миру заклинателей с Цзянцзаем наперевес? Свобода в исследованиях темной энергии и ее применения?.. Ничего из этого Мэн Яо было не нужно — он стал главой ордена, и предпочитал решать проблемы иными путями, чем Цзинь Гуаншань. Сюэ Яну восемнадцать, он — убийца, психопат и пособник нового великолепного мерзавца — верховного заклинателя, Цзинь Гуанъяо, ляньфан-цзуня и вообще преисполненного почестями мужа. Сюэ Яну восемнадцать, он — в канаве, с печатью за пазухой и едва-едва дышит. Сяо Синчэню — двадцать, он — слеп, одинок и несчастен. А Цзинь Гуанъяо почивает на лаврах, пожинающий сладкий урожай своих нелегких интриг. Что ему нужно сейчас, блядь? Они расстались не слишком-то полюбовно, и Сюэ Ян предпочел бы больше никогда не встречаться с Мэн Яо. Но адепты Ланьлин Цзинь, мелькающие золотом в самых неожиданных местах центра города И, своим появлением сказали: это желание невзаимно. Придется пойти на уступки. — Молодой господин Сюэ, — притворная улыбка Мэн Яо, как приклеенная, рассекает маленькое, почти детское личико, пополам. Понизу — добродушие и привязанность, поверху — в глазах, — холодный расчет и знание, каким словом можно убедить Сюэ Яна делать то, что хочется. — Старина Яо, — Сюэ Ян улыбается в ответ, и обычные люди от подобных улыбок содрогнулись бы, уже мысленно прикидывая, как бы выторговать у демона свою жалкую жизнь. А Мэн Яо глазками своими хлопает, широкими жестами просит устроиться поудобнее. Присутствие такой невероятно возвышенной фигуры, как верховный заклинатель, в захудалом постоялом дворе города И, выглядит карикатурно. Не идут изысканные шелка золота и беж этим прохудившимся половицам, скрипящим под каждым осторожным шагом. Не идет киноварная точка композиционной основе на фоне бурых стен. И улыбки эти вежливые — в городе пройдох, бедняков и мертвецов — не идут. Условие, при выполнении которого Мэн Яо точно-точно оставит Сюэ Яна в покое, до нелепости простое. Мэн Яо хочет понадежнее перепрятать конечности дорогого братца, потому что один не самый умный адепт неожиданно наткнулся на кое-что, чего видеть не должен был — а Мэн Яо не нужно, чтобы из его ордена внезапно исчезали адепты. Сюэ Яну не нужно, чтобы Мэн Яо показывался на пороге его дома больше — и он соглашается. Уходит, оставляя маленькое чудовище, Сяо Синчэня и А-Цин друг с другом, забирает только Цзянцзай. Мэн Яо острым взглядом выхватывает в облике его меча новую деталь — внимательная сучка. Понимающе усмехается. Вопросов не задает — а Сюэ Ян не ответил бы, скорее даже свернул бы гадюке тонкую шейку, пусть это и было бы последним, что он сделает в этой жизни. Они оба два месяца тесно сосуществуют, ходя по краю — на самой грани, у каждого терпения для другого уже по капле. Неосторожное слово — и все их усилия пропадут даром. Впрочем, Сюэ Ян знает границы Мэн Яо. Что он готов простить, что — пропустить мимо ушей, а после чего не уйти безнаказанным. Сюэ Ян умело играет словами, Мэн Яо умеет упрекнуть в такой форме, что невольный слушатель и не распознает, в чем упрек — а Сюэ Ян закипит и злобно захохочет. Идеальные сообщники. Идеальные в последний раз сообщники. И если Мэн Яо задеть Сюэ Ян не пытается, то преспокойно отыгрывается на Су Шэ, которого все их разговоры и действия доводят до бледноты и тошноты — тонкой душевной организации парень, хоть и старается казаться полезным. …единственное, чем полезен Су Шэ — преданностью, которой от Сюэ Яна не удалось добиться ни Мэн Яо — по старой дружбе, ни Цзинь Гуаншаню — по финансированию и поддержке. Когда Сюэ Ян возвращается в похоронный дом, А-Цин зачем-то обнимает его. Зачем-то обнимает и Сяо Синчэнь. И вдвоем они рассказывают — как маленький «подпевает» колыбельным, как пытается запихнуть в рот ноги, как держит головку, как совершает поползновения к игрушкам. Сяо Синчэнь говорит: маленькому полюбились фигурки Сюэ Яна и тот обсасывает их всякую минуту, когда не пытается ползать. Сюэ Ян не сердится — что ему эти побрякушки, наделает новых. Сюэ Ян не сердится. Садится за стол. Достает нож из сапога. И опускает взгляд. «Маленький» в полтора раза больше, чем он запомнил. В его серых, безумно чистых глазах — узнавание. Сюэ Ян откладывает нож. Неуверенно протягивает руки. Подхватывает заливающееся смехом создание и прижимает к груди. Фыркает, когда лента и пара прядей оказываются во все еще беззубом рту. Замечает рассеянную улыбку Сяо Синчэня. И эта улыбка — без фальши, не наигранная и… обнажающая. Сюэ Ян улыбается тоже, облегченно выдохнув.