Во святость иллюзий

Паркинс давал мне несколько дней для того, чтобы я передумал. Передумать мне пришлось о многом, но не о том, о чём он хотел. — Винсент, не поможешь мне вот это донести до дома? Гостившая у нас утром тётя совершенно никуда не спешила, даже несмотря на то, что основная масса людей сейчас собирается на главной площади. Именно сегодня Паркинс должен объявить о том, кто отправится к демонам в этом году. — Смогу только до перекрёстка, спешу в центр. — В центр? Зачем? — в удивлении приподнимает брови она. — Сегодня объявят имя, — звучит мой неуверенный ответ. Хотя, казалось бы, об этом должен знать каждый. — Имя ведь давно уже известно. Настоятель выбрал Сантию, — безразлично взмахивает рукой тётя. Но я в это верить отказываюсь. Ведь Паркинс даже спрашивал меня на днях о том, какое решение я принял. Что тут принимать, если решено всё было ещё годом ранее? Он должен был выбрать меня, иначе я попросту жизни спокойной ему не дам! — Это же только слухи. Хочу знать правду! Самому бы стало тошно, говори со мной кто-то так же упрямо, но прямо сейчас важным является лишь одно: попасть на площадь. Тётя переминается с ноги на ногу, поглядывая на свои довольно тяжёлые пакеты, а ситуацию спасает моя мать, вовремя появившаяся на пороге: — Пройдитесь вместе до центра, а после идите в дом. Раз Винсент хочет услышать волю богов из первых уст, мы не в праве мешать ему. Тебе бы тоже стоило быть там, — поворачивается она к сестре. Мать у меня та ещё божественная фанатичка и того же поведения всегда требовала от своих детей. Сколько она беседовала со мной о том, что я обязан был унаследовать её волю и быть примером для остальных детей, но всё впустую. Мне чужды её традиции, а ход мыслей непонятен. Однако сейчас не могу не быть благодарным её решению. Сама она глядит за моей заболевшей сестрой, поэтому покидать дом не собирается, но в ином бы случае непременно пошла. Тётя ещё для вида помялась около минуты, после чего велела мне браться за пакеты, жалуясь на больную спину. — Ты ведь никогда не был примерным послушником. Что нашло на тебя вдруг возгореться идеей слушать речи настоятеля? — недоумевала она, пока мои руки постепенно уставали от тяжести груза, а в глазах время от времени темнело. — Мне интересно, кого он выберет. — Сантию выберет. Даже сама она об этом уже знает и готовится. Я виделась с ней вчера. — И что, думаешь она рада тому, что её жизнь должна будет закончиться так? Обычно людям непозволительно высказывать своё неодобрение божественных традиций вслух, поэтому я тут же получаю в свой адрес молчаливый взгляд неодобрения. — Это долг каждого из нас — принять уготованную ему судьбу, — слышу совершенно сдержанный ответ. Тётю Аннет я всегда воспринимал как максимально отдалённого от моих взглядов человека. Именно она совершенно не понимает ход моих мыслей и не разделяет сопротивление традициям. Иной раз сердобольная сестра советовала моей матери и отцу заодно наказывать меня за каждое неверно обронённое слово в адрес религии. К моему счастью, те понимали разницу между любовью к детям и фанатизму традициям — на крупе голыми коленями я не стоял. — А что будет в том случае, если кто-то не захочет выполнять свой долг? И вообще посчитает его не своим вовсе? Мой вопрос звучит слегка абсурдно, поэтому сдержать смешок не получается, из-за чего лицо тёти Аннет становится и гневным, и растерянным одновременно. — Каждый человек живёт во благо народа. Как и народ живёт ради человека. Такого, что ты говоришь, просто быть не может! — Ну, естественно, не может, — снова смешок, — и как я мог даже подумать о таком? — Винсент, тебе пора бы уже ответственнее относиться к традициям. Мы ведь тут не театральные постановки играем. — То есть это правда нормально — отдать жизнь тогда, когда хочешь её сохранить? — Тот, чьё имя будет названо сегодня на площади, спустя месяц станет тем, кто исполнит долг, отправившись в нижний мир. И это совершенно нормально. — Тогда пусть сегодня назовут меня! — вырывается у меня буквально невольно, но я и не жалею, а продолжаю мысль: — Потому что меня уже тошнит от морали, обычаев и правил. Без благодарности богам люди не могут даже кусок хлеба себе в рот положить, но при этом спать ложатся в страхе быть названным данью демонам. Что бы там ни было, уж лучше пойти жить в нижний мир и забыть про лица, полные ужаса. — Винсент… — она останавливается, заставив меня сделать то же самое. Но стоять я совершенно не хочу, ведь руки всё сильнее тянет к земле от тяжести сумок, а силачом я не являюсь. — Побойся судьбы, не говори так никогда. — Не высказывать собственные мысли — сродни смерти. Получается, каждый житель этой деревни мёртв, а один я — жив! — И желаешь смерти в огне? — прозвучал тихий вопрос совсем растерявшейся женщины. — С моей смертью ничего не изменится кроме моего окружения, — пожимая плечами, отказываюсь стоять посреди дороги дальше. Тётя тоже понимает, что наша остановка неуместна, и двигается вслед за мной. Лишь когда мы подходим к скоплению людей, мне становится совестно, что я вообще затронул эту тему. Чего я добился, высказав всё это? Лишь неодобрения со стороны своего же родственника. Но тем не менее мои слова не были ложью, а самой настоящей истиной. Другой вопрос в том, что народ не любит правду. Правда не приемлет массовости, а способна жить лишь в сознаниях людей, но за её высказывание тебя лишь осудят. Многие взрослые часто называют меня наивным, и конкретно сейчас я с ними вынужден согласиться. Что-то мне подсказывает, что моя наивность на этом не заканчивается и я ещё многое узнаю, что успеет повергнуть в шок. Народ всё собирается около небольшой сцены, куда должен выйти настоятель, но пока слышится только шум, а Паркинса и вблизи не видать. Зато на всеобщее обозрение уже выставили готовый жертвенный столб, на котором ровно через месяц и должна сгореть дань демонам. Столб ничем не отличается от тех, которые стояли тут годами ранее, никакой оригинальности: цвет светлого дерева, есть ступенька для ног и сзади вырезан фиксатор для рук, к которому и привязывают очередную жертву. Несколько уполномоченных людей странно поглядывают на окружающих, а те, в свою очередь, выжидающе смотрят на тех, кто знать должен был куда больше, чем они. Однако спросить ни у кого и язык не повернётся. Волнение чувствуется настолько сильно, что воздух буквально кажется тяжёлым. Я и сам напряжён, но по другому поводу. В нескольких шагах поодаль тётя Аннет замечает Сантию, вокруг которой стоят несколько людей, в том числе и её единственный сын — парень на два года старше меня. — Не печалься, дорогая, боги благоволят тебе, — резанул по моим ушам голос одной из женщин, окруживших Сантию. — Я с радостью приму любую судьбу, предначертанную мне, — отвечает смиренный голос. Такой ли смиренный? Страха там не меньше, чем желания послужить народу. А может быть, даже больше. Что же вас заставляет держать лицо даже в таких ситуациях, люди? Будь я на месте того, кто ради народа должен пойти на костёр, но не хотел этого, я бы не молчал и по своей воле так не сделал. Однако я хочу. Но негодяй Паркинс даже и не думает появляться на своём посту с моим именем на устах. Ожидание стало настолько невыносимым, что мне приходится найти место для злосчастных пакетов, из-за которых пальцы готовы отмёрзнуть, ведь пока что на улице холодно. — Тоже думаешь, что они выберут мою мать? — отвлекает меня от мыслей Лейон — сын Сантии. Смотрю на него и понимаю, что и его тоже сломал общий устрой жизни. Этот парень мог бы стать другим человеком, родись где-то на континенте, за океаном. Мозги его соображают получше, чем у десятка местных мужчин, он постоянно что-то мастерит, только вот все его начинания жестоко осуждаются обществом, а мне так и не удалось понять, почему. Если бы не религия, которая стала для всех нас клеткой, абсолютно всё было бы по-другому. Конечно, цепями нас тут никто не удерживал, но бросить свой народ и уехать искать иной жизни считается непозволительным предательством. «Ты — часть народа, а часть нельзя оторвать от целого». Однако принести в жертву демону можно! И кто придумал все эти правила? Уж точно не боги. Возможно, даже не демоны, а всего лишь люди. Но такого даже я вслух не произнесу. — Думаю, им не стоит выбирать именно её, — кажется, думал я настолько долго, что Лейон и забыл о том, что ждёт от меня ответа. — Почему тогда все говорят, что выберут её? — совершенно тихо продолжает он. Если кто-то услышит, его непременно осудят, но именно мне он не боится говорить подобное. Неужели моя позиция противника системы стала настолько явной? Так и недалеко до того, что люди найдут мои книги. Нет, подобного допустить нельзя. — Потому что кто-то пустил слух, что следующей должна быть выбрана Сантия. Но это лишь слух. Не отчаивайся. Парень смотрит на меня настолько жалостными глазами, что рядом с ним я чувствую себя большим и сильным защитником, который взмахом руки способен решить все его проблемы. Однако Лейон сам куда выше и плечистее меня, но выглядит слабее. Это забавляет. — Ну что, что смешного? Улыбаться я стал слишком явно, отчего вмиг стало неловко. Подумает ведь теперь невесть что. — Прости, задумался. Знаешь что? Всё с Сантией будет хорошо! Вот увидишь. Почему-то сказать захотелось именно так. А ещё на сцену вышли пара детишек, которые принялись благодарить богов и петь им песню, поэтому разговор пришлось прекратить. Люди вокруг затихли настолько, что я перестаю слышать их дыхание. Лишь гулко стучавшие в волнении сердца и странный запах. Лейон стоит по правую руку от меня, а его глаза полны надежды и отчаяния. Интересный микс. Знать бы ещё, на что сейчас похож мой собственный взгляд? Ожидание и предвкушение? Или скорее сомнение с упованием? Вряд ли стоило бы кого-то спрашивать о подобном, тут меня в очередной раз не поймут. Спустя пару минут музыка стихает, а улыбающиеся дети кланяются публике и отходят в сторону. Наконец я увидел Паркинса, тихо о чём-то беседующего со стариком из совета старейшин. Вот его лицо у меня никак не получается прочитать, даже делать попытки не стану. На улице явно минусовая температура, а он умудряется вытирать пот со лба платком. И что его заставляет настолько переживать? Пока Паркинс медлит, народ снова начинает переговариваться, что меня до жути раздражает. Хочется уже поскорее выслушать его короткую речь и отойти подальше. Высокая концентрация людей вызывает у меня самые неприятные эмоции. Лишь когда настоятель выступает перед народом, голоса смолкают. Люди снова затаивают дыхание, а мне хочется улыбаться. Он произнесёт моё имя, по-другому просто быть не может, я уверен. Почему? Наверное, только что я научился смотреть в будущее. И волнуется старина Паркинс именно потому, что его выбор остальные старейшины не одобрили. А что они могли бы сделать? Решать в конце концов должен именно он, а остальные лишь советы давать. Мне кажется, что предварительную речь пропускаю мимо ушей не только я, но и остальные люди вокруг. Всем нужно услышать лишь имя, а особенно рядом стоящему Лейону, который стал что-то шептать про себя. Молитву, что ли? И почему я всё больше уверяюсь, что в них нет никакого смысла? — …Воля богов открылась мне и принесла имя того, кто оказался достойным из нас исполнить свой долг… Паркинс снова замолкает, прикрывая глаза, а когда снова их открывает, то как-то по-особенному вглядывается именно в меня. Сегодня его речь мне кажется особенно надрывистой, словно он не подготовился должным образом и до сих пор сомневается. Не томи, называй! Меня называй! — …Винсент Арлесс. Ну вот и всё, добился своего. Хотя немного удивлён, что на этот раз получилось. С одной стороны, обращённому на меня вниманию я не рад, с другой — какая разница? Решение было оглашено вслух перед всей деревней, пути назад уже нет. А это значит, что ровно через месяц они вновь соберутся здесь, чтобы проводить меня в мир демонов. — Я же говорил, что всё будет хорошо, — улыбаюсь я Лейону, стараясь игнорировать остальные взгляды. — Н-но т-ты, — запинается он, тем самым ещё сильнее ломая в моей голове образ сильного человека. Лейон только выглядит так, а в самом деле он слаб и беспомощен. Уверен, что он до сих пор по ночам ноет в подушку по поводу каждой неудачи. А люди тем временем втыкают в меня свои неверящие взгляды, словно ожидают чего-то, но явно не того, что я стал бы успокаивать именно Лейона. — Я принимаю оказанную мне честь стать данью нижнему миру, тем самым послужив народу. Благодарю всех. Эти слова лишь формальность, но мне почему-то не захотелось ею пренебречь. По сути, даже если я сейчас же устрою истерику и стану сопротивляться судьбе, меня всё равно через месяц привяжут к жертвенному столбу. С той лишь разницей, что оставшееся мне время я проведу взаперти как противник воли богов. Сам подхожу к сцене, взбираясь на неё, и кидаю мимолётный взгляд на взволнованную публику, лица которой полны надежды. Не понимаю, как только Паркинс выступает отсюда, всё время продолжая стоять? Была бы у меня обязанность обращаться к народу с такой возвышенности, я бы предпочёл сесть прямо на деревяшки, лишь бы почувствовать себя расслабленнее. На лоб мне ставят стигму — своеобразную метку жертвы, с которой я прохожу следующий месяц и с которой в итоге сгорю. Ещё одна пустоголовая традиция, но и её мне приходится принять. Не зажмуриться и не скривить лицо, а стойко выстоять, пока настоятель выжигает на моей коже рисунок, который всё равно закроет отросшая чёлка. Занимает это не так много времени, но по ощущениям процедура не из приятных. Люди по-прежнему молчат, а Паркинс кланяется всем и уходит. Он не может смотреть в глаза никому из них, и я его понимаю. Все ожидали, что он выберет какого-то зрелого состоявшегося человека, которому и с жизнью расстаться не так обидно. Но никак не молодого амбициозного парня, который только-только написал экзамены. При моей памяти, тридцать лет было самому молодому жителю деревни, которого отправили в нижний мир, ещё когда я пешком под стол ходил. Даже тогда случай был особенный, но сейчас мне так вообще восемнадцать. Паркинсу через многое пришлось переступить, называя моё имя. А может быть, он по-настоящему испугался, что я одержим демонами, и захотел избавиться? В любом случае, я ему благодарен. — Почему это должен быть именно ты? — тихо, но внятно произносит Лейон, из-за чего с моего лица слетают эмоции радости. — Тише ты, а то услышат, — осекаю его я, ведь говорить такое непозволительно. Не то чтобы меня сильно волновали правила, дело в том, что мне не хотелось бы, чтобы у этого парня позже возникли какие-либо проблемы. — Ну и что, пусть бы услышали! Но разве нормально отправлять на смерть того, кто и жизни ещё не видел? Не понимаю его обиды. И хочется поддержать, но и одновременно образумить, чтобы не вёл себя как ребёнок. Если смотреть на внешность, то Лейон мог бы стать практически идеальным парнем для меня, но, учитывая характер, ничего бы у нас не получилось. Он слишком мягок и наивен. Понятия не имею, как он в будущем собирается семью создавать, если ведёт себя как девушка. Может быть, какому-то парню и было бы интересно связать свою жизнь с подобным, но вряд ли бы им стал я. Хотя сам Лейон не единожды проявлял ко мне чрезмерную навязчивость, и если бы я хотел, то мог надавить и сделать своим. Однако сейчас всё, чего я хочу, — это отрезвить его и вернуть ясные мысли, в которых он меня не жалеет. — Предпочтёшь, чтобы вместо меня в нижний мир отправили твою мать? — приподнимаю брови я, понимая, насколько жестоко это звучит. Лейон, конечно же, теряется и молчит, ведь ни за что не согласится со мной сейчас. Даже в собственных мыслях. — Вот и славненько, — улыбаюсь, хлопая его по плечу, и иду к ошарашенной тёте Аннет, которая с момента оглашения решения так и не смогла прийти в себя. — Ну что, теперь идём? — звучит мой совершенно бесстрастный голос, а руки сами собой подхватывают тяжёлые сумки. — Не особо хочу здесь задерживаться и ловить на себе взгляды. Тётя не кивает, не отвечает мне, но всё-таки начинает медленно следовать за мной. А люди всё продолжают рассматривать так, словно я только-только родился и при этом выгляжу максимально странно. Обычно они спокойно принимали решение о дани, смиренно и без лишних возмущений. Но на этот раз я нутром чувствую, что что-то не так. Их жалость, непонимание и страх стали мной ощущаться практически осязаемо. Они жалеют меня, как особенную жертву; не понимают, почему Паркинс выбрал молодого парня; боятся, что в следующем году снова под выбор падёт кто-то такой же молодой. — Тебе не стало страшно? — подаёт тихий голос тётя, когда до её дома остаётся не так много. — Нет, не особо. Даже если бы и стало, то в этом попросту нет смысла. Теперь это всё равно случится. — Ты что-то сделал для того, чтобы назвали твоё имя? — щурится она, словно это настолько очевидно. Но я не собираюсь трубить об этом всей деревне, а особенно ей. — Возможно, жил каким-то особенным образом, из-за чего Паркинс решил, что больше меня на роль жертвы не подойдёт ни один человек. Но, в принципе, я и рад, что выбрали меня. Но матери не говори, что я рад, — прошу и точно знаю, что меня не выдадут. Тёта Аннет не из тех, кто легко может проболтаться о таких вещах. По крайней мере, пока я жив. — Почему? — звучит её глухое. — Говорил уже: не хочу жить в деревне. — Но лучше бы ты отправился путешествовать… Попытался отправиться в город. — В нашем-то обществе? Проще взять себе билет в один конец в нижний мир. Разве можно у нас просто взять и уехать в город? Без денег, документов и банального транспорта, — составляю сумки на лавку около её дома я. — Если бы правда захотел, то смог бы. Всё лучше, чем смерть на столбе. — А как же отдать дань традициям? Исполнить свой долг перед народом? — смеюсь я. — Не в восемнадцать лет ведь. Ты ещё совсем ребёнок. Тут она права. И дело не только в том, что такой случай взвинтит народ, а в том, что моя семья в один миг лишится старшего сына. Не самая приятная процедура — провожать своего ребёнка в последний путь, чаще всё же выбирали более одиноких и состоявшихся людей. Но и на это мне есть что ответить: — У меня есть причины хотеть именно в нижний мир. На эти мои слова она попросту не находит что ответить. Прячет глаза, не давая разглядеть капельку слезы, но я её уже уловил, поэтому больше не хочу ни о чём говорить. Просто не знаю, как реагировать на женские слёзы. — Пойду домой, — понижаю голос, уже начиная представлять, с чего начнётся разговор с семьёй. — Твоя мать не оценит эту новость. Конечно, не оценит. А какая бы мать оценила? Она у меня пусть и повёрнута на вере, детей своих любит очень сильно. О том, какая буря противостояний разожжётся в ней, даже представить страшно.