Во святость иллюзий

Стемнело, а я так и не вернулся домой. Иногда ловил себя на мысли, что струсил, но нет, отказаться от своей участи меня бы не заставило уже ничто. Сейчас я точно уверен, что без единого сомнения пойду на тот самый ритуал, безропотно дам себя привязать к жертвенному столбу и честно постараюсь не кричать, когда станет невыносимо терпеть. Но того, как посмотреть сейчас в лицо матери и сказать, что выбрали меня, представить себе не могу. Эта женщина меня любила каждую минуту моего существования. Даже когда я совершал поступки, которые, мягко говоря, ею не одобрялись, или даже когда подводил всю деревню разом. Она ни разу меня не оскорбляла и не кидала гневных взглядов, когда я по-настоящему был не прав. При этом я всегда знал, что она просила благословения от богов в первую очередь для меня, ведь сын я — не подарок. Вечно вляпывался в скверные ситуации, из которых отец меня и вытаскивал. Он-то мне и не стеснялся рассказывать о том, что в самом деле чувствует мать за каждую мою проделку. В общем, родители у меня такие люди, которым отдать мою жизнь будет куда тяжелее, чем мне. За что только любят? Непонятно. Был бы я своим родителем — обрадовался бы только, скинув с себя подобную ношу. Надеюсь, и им со временем станет легко. Чувствую сейчас себя полнейшим уродом, который снова наплевал на чувства дорогих людей и сбежал, лишь бы не произносить им правду, глядя в глаза. Не смогу пережить эмоции в их лицах от первого осознания этой новости. Пусть лучше это скажет им кто-нибудь другой. По-любому ведь скажет, народ по вечерам дома не сидит. А я вернусь уже тогда, когда первичные мысли у них на этот счёт улягутся. Подминаю под себя ноги и закуриваю последнюю сигарету, которую нашарил в кармане. Не то чтобы курево считалось чем-то в порядке вещей среди деревенских, но достать его было несложно. Один путешествующий торговец, который не особо вовлечён в дела религии, выращивает у себя на поле несколько необычные растения, после чего сворачивает их в трубочки и предоставляет как сигареты. Какой-никакой, а бизнес. Пусть и не пользующийся особым спросом, но как по мне — отличный способ расслабиться. Особенно в такие моменты, как сейчас. Ни для кого не было секретом, что я покуриваю, но всё же стараюсь это не афишировать, уходя к оврагу, где никто никогда не ходит, и тут пускаю дым. Теперь же, когда меня утвердили на роль жертвы, я получил целый месяц абсолютной неприкосновенности. Это практически означает, что я могу делать что хочу и при этом меня не осудят. Лишь бы в итоге выполнил свой долг. К подобным мне должны относиться с благодарностью и почтением, так написано в писании, и, конечно, большинство людей теперь будут готовы выполнить почти любое моё требование, лишь бы в противном случае не наслать на свой род гнев богов. Подобных целей я, разумеется, не преследовал, вызываясь стать данью, но всё же это приятный бонус, который сделает ожидание только краше. Докурив сигарету, я вновь тушу её о камень и в очередной раз потираю руки. Холодно, а пальцы замёрзли так, что никакое тепло не возвращает им природный цвет. Нужно возвращаться. Даже представляю, как прошёл этот день у меня дома. Мистер Кирволд, наш сосед, никогда не пропускал подобных собраний и вообще был частым гостем церкви. Он одинокий старик, которому и жить осталось немного, не работает, а семью давно проводил в верхний мир. Он привык глушить трудности разговорами со всеми, кто ему только на глаза попадётся. А поскольку мы являемся его соседями, то и вечерами он частенько присоединялся к нам за ужином, травя байки про свою молодость. В детстве мне было интересно его послушать, но сейчас я вижу в нём очередного фанатика религии, которую толком не признаю. Этим вечером, уверен, он даже не зайдёт к себе в дом перед тем, как навестить мою мать. Расскажет ей всё на одном дыхании, даже не посочувствовав болеющей сестре рядом. До того эмоциональный человек наш мистер Кирволд, что удержать в себе информацию для него кажется невозможным. Мать опустит руки, затем голову, сглотнёт и в миллионный раз произнесёт про себя молитву. Может быть, тогда она поймёт, насколько они бесполезны. Что мне до молитв, если я так и так отправлюсь в нижний мир? А что будет уже за его границей, никто не узнает. Иду нарочно медленно, пусть и всё тело трясёт от холода и предстоящего разговора. Отец наверняка выпьет рюмку креплёного вина, а мать скажет, что сегодня совсем не время. Тот посмотрит на неё хмурым взглядом, и глаза сами собой скажут всё, что творится у него в голове. Он у нас немногословен, но именно мимика лица обычно выдаёт все его мысли. Спорить с отцом мне всегда было сложно, а остальные даже не пытались. Наверно, именно из-за его характера я и не вырос совсем отбитым, а то страшно представить, где бы я был сейчас. Наверняка бы сбежал из деревни ещё лет в тринадцать и нашли бы меня где-то мёртвым. — Винсент, вот ты где! Мать тебя заждалась! В темноте плохо видно, но по голосу я узнаю ещё одну нашу соседку, которая вышла потушить уличный фонарь перед домом. Лилайла ненамного старше меня, но уже воспитывает двоих маленьких детей, которые должны были в это время мирно спать у себя в комнате. Сквозь окно её дома я замечаю молодого мужчину — мужа Лилайлы, читающего книгу. Тот мне кивает и как-то грустно улыбается, и я прекрасно понимаю, почему. С этого дня абсолютно каждый в деревне будет видеть во мне уже не человека, а жертву, которую положено отправить в нижний мир. С этого дня начинается месяц скорби в мою честь. — Немного загулялся, но уже иду домой, — сам не замечаю, как тоже становлюсь учтивее обычного. Ранее я бы ответил что-то вроде: «Да-да, живой, я пошёл», отмахнувшись, а сейчас даже захотелось улыбнуться. Удивительно, что с людьми делает вскоре приближающаяся смерть. — Если тебе что-то понадобится в нашей лавке, то будем рады видеть тебя завтра, — проговаривает Лилайла, после чего легко склоняет голову и следует в дом. Что это было сейчас, жест уважения? Такие меня учили подавать лишь богам и старшим по возрасту людям, но эта девушка-то сама взрослее меня! И что на неё нашло? Свет в моём доме всё ещё горит, а это означает, что даже мелкие пока не улеглись спать. Сейчас мне бы стоило успокоиться, но я чувствую, как сердце начинает буквально выпрыгивать из груди. Угомонись, Винсент, это единственный рубеж, который тебе предстоит пройти, а в остальном будет вполне легко. В конце концов, вину я чувствую только за то, что сам вызвался на роль дани демонам, а родители этого знать не должны. — Привет, — произношу и понимаю, что голос надломился. Отец даже не заметил открывшейся входной двери, а мать с меня и глаз свести не может. — Винсент, где ты был? — довольно строго спрашивает отец, а я принимаюсь придумывать ответ под звуки шагов брата и сестры, которые тоже вытаращились на меня так, словно ждут озарения. — Гулял по окрестностям. В овраге ещё полно снега, скорей бы уже растаял. Вешаю куртку и правда стараюсь не смотреть в лица ни матери, ни брата с сестрой. С отцом в этом плане как-то легче, он хоть и любит меня, но не привык показывать эту любовь настолько открыто. — У тебя пальцы красные, — подходит ко мне мать и прикладывает свои тёплые руки к моим. Чувство невероятно приятное, я даже зависаю. — Замёрз? — Совсем не замёрз, — прихожу в себя я, опуская руки и игнорируя её разочарованный взгляд. — Просто рукавицы забыл. Вся семья тем временем усаживается за стол, оставив лишь одно свободное место для меня, где стоит тарелка с аппетитно пахнущим мясом и гарниром. Довольно неожиданное блюдо, мясо я ожидал в другой день и к более счастливому поводу. — Мой руки и садись есть, мы тебя одного ждали, — просит мать, занимая место рядом с пустым стулом. Происходящее кажется мне странным всё больше и больше. Я вообще не планировал ужинать и уж тем более не собирался делать это в центре внимания всей семьи. Но отказаться сейчас буквально не имею права. Пока меня нет, время на кухне словно бы замирает. Все четверо сидят, не шевелясь, а лишь когда я возвращаюсь, моя семья снова вспоминает, что жива. — Милый, ты ни о чём не хочешь с нами поговорить? — спрашивает мать голосом, который мне и не знаком толком. Никогда она ещё не говорила со мной таким тоном. — Еда вкусная, спасибо, — с опаской отвечаю я, прекратив жевать. — Я о том, что было на площади. За своими подозрениями о странном поведении людей, с которыми живу, я совсем забыл, что стал буквально самой важной фигурой деревни. Ближайший месяц так точно. Но всё равно не понимаю, что я должен ответить на это. — Если вам снова кто-то нажаловался, что я вёл себя недостойно, то на этот раз всё неправда, — накалываю очередной кусок мяса и с удовольствием отправляю его в рот. Да, я догадываюсь, о чём они хотят со мной поговорить, но сам не знаю, что сказать. — Тебя выбрали как следующую жертву демонам! — вклинивается моя младшая сестра Мия. Отец тут же шикает в её сторону, но её даже это не останавливает. — Вся деревня уже об этом говорит! Мама сказала, что через месяц тебя заберут в нижний мир, а нам взамен дадут новый плодородный год. Но я не хочу, чтобы ты уходил, мы могли бы… Она закашливается, так как по-прежнему болеет, и я подозреваю, что у неё ещё и поднялась температура, однако Мия продолжает сидеть за столом вместо того, чтобы пойти в кровать. — Прекрати молоть чепуху, Мия, — строго осекает отец, получая в ответ взгляд неодобрения. Сестре моей всего двенадцать, но я уже понимаю, что характер у неё ещё паршивее моего, и кто знает, какой она станет к восемнадцати. — …Мы могли бы собраться и уйти отсюда! — всё же завершает мысль она. — Я не хочу отдавать демонам Винсента. Он не заслужил! Он даже не верит во всё… На этот раз отец уже стукает по столу, но ничего не говорит. Мия перегнула палку, и в данном случае возраст её не оправдывает. Даже я не позволял себе произносить подобного вслух, хотя иногда очень хотелось. Она же просто не понимает, что её никто не станет слушать. Да и, в принципе, это первый раз, когда она настолько резко высказывается против устоявшихся традиций. — У неё бред, она весь день лежала с горячкой, — спешит оправдать её мать, но, кажется, эффекта это не имеет никакого. — Завтра тебе запрещено покидать свою комнату весь день, — отрезает отец. — Надеюсь, это научит тебя правильно себя вести. Мия виновато опускает взгляд, но не решает ронять слёзы. Вот примерно так и происходит надлом веры, которую внушали с рождения. Так даже лучше, пусть у неё это случится раньше, чем потом, в более зрелом возрасте. Как по мне, система давно изжила себя, и в скором времени противников религии будет появляться всё больше. Вот в своём брате я не так уверен. Он всего на два года меня младше, но ведёт себя так, словно разница между нами лет десять. В настоящий момент Дэниэл является самым трусливым созданием, которые только живут в нашей деревне. Среди нескольких сотен человек нет никого, кто бы боялся всего настолько сильно. Сейчас уже намного лучше, но чуть ранее его пугал вид любой собаки, которая обращала на него внимание, а если в пустом доме внезапно закрывалась дверь от сквозняка, он мог впасть в истерику и кричать во всё горло, что в запертой комнате кто-то есть. Самым сильным его страхом ожидаемо являются демоны, и будь сейчас он на моём месте, к его немногочисленным седым волосинкам на голове прибавился бы десяток, а то и сотня новых. Непонятно было, то ли из-за постоянных стрессов, то ли из-за наследственности, но мой брат подвержен ранней седине и выглядит сейчас явно не на шестнадцать лет. В детстве мне не удавалось уговорить его ни на одну авантюру, присущую мальчишкам нашего возраста. Он отказывался от всего. Да что там! Один поход к оврагу его впечатлил настолько, что он зарёкся со мной не ходить больше никогда и никуда. Даже за пределы жилых домов решил не уходить. И до сих пор держит своё обещание. Лет до тринадцати он начинал хныкать всякий раз, когда мать куда-то отлучалась. Ей постоянно приходилось таскать его за собой в то время, как моя девятилетняя сестра спокойно могла высидеть со мной весь день и даже легко соглашалась взобраться на крышу какого-то старого сарая и просидеть там, щёлкая орешки. Поскольку живём мы с Дэном в одной комнате, именно он первый и нашёл у меня сигареты, но когда взял одну в руку, я не растерялся и предложил покурить вместе. Брат не оценил моего энтузиазма и выкинул трубочку прочь. Причём настолько искусно, что она при падении развернулась, покрыв мелкой сухой травой весь ковёр, который мне же потом пришлось чистить. А когда Дэниэл перепутал книги и случайно взял мою по демонологии, то потом весь день из кровати не вылезал. В какой-то степени мне удобен его страх, ведь так он не станет шарить в каждой книжке, узнавая обо мне неприятные подробности, но в последний год я заметил кое-что ещё. Он боится меня. Не так, как всего остального боится, именно я навожу на него ни с чем несравнимый ужас. Заметил я это случайно, когда при очередном разговоре с матерью вскользь пожаловался ей, что Дэн постоянно шепчет что-то вроде молитв, что в то время мешало мне учиться. В ответ я получил то, что она не замечала за ним никакой подобной привычки. Это меня сильно удивило, и я стал следить за братом. Мне хватило пары дней, чтобы прийти к определённым выводам: он читал молитвы всякий раз, находясь со мной наедине. С другими вёл себя как обычно, со мной старался говорить по минимуму, но я и не переживал, потому что нам с ним толком не о чём говорить. Сегодня его выражение лица снова кажется каким-то странным. Он пытается выглядеть сочувствующим, как и все, но актёр из него совсем никудышный. Мне даже становится интересным кое-что проверить. — Мия, не собираюсь я никуда уезжать или сбегать. Ну выбрали меня и выбрали, сейчас уже противиться глупо. Я пришлю тебе весточку из нижнего мира, договорились? Да и всем вам! Говорю, а смотрю при этом не на сестру, а на Дэниэла. Стало до мурашек интересно, как он отреагирует. — Прошу меня простить, — встаёт он, даже не дождавшись разрешения покинуть стол, и скрывается в комнате. Лицо его при этом загорелось красным, а губы стали чуть подрагивать, что заметил только я. Мои догадки всё же подтвердились, отчего стало и немного грустно, но в то же время и легко. Раз брату настолько невыносимо моё общество, то, возможно, когда я всех покину, он пойдёт на поправку. — Вам тоже совсем необязательно со мной тут сидеть, вы ведь уже поели, — замечаю я, продолжая давиться ужином. После того, как половина была проглочена, мясо стало безвкусным, но оставить тарелку грязной я не могу. — Чего бы ты хотел на завтрак, Винсент? — учтиво спрашивает мать, игнорируя моё предложение. — Не знаю… Картофельных лепёшек. — Но мы ведь их и так готовим слишком часто. — Ну да, а что-то должно измениться? Я снова забываю про особое отношение к дани демонам. Вернее, я помню об этом, но собираюсь немного по-другому этим пользоваться. — С завтрашнего дня я буду готовить только твои любимые блюда каждый день. Так чего бы тебе хотелось? — Тогда пусть будут картофельные лепёшки в панировке, — выдумываю я на ходу. Когда-то ведь хотел попробовать, но не видел смысла напрягать этим мать. — Как скажешь, Винсент, — кивает она. — Скажи, а ты точно всё принял и не хочешь это ни с кем обсудить? Может быть, с настоятелем? — Ты про предстоящий ритуал? Да, я всё принял и не вижу смысла обсуждать. Пока у меня есть время, займусь книгами в библиотеке, до которых меня раньше не допускали. Мия снова опускает голову, а отец сдержанно вздыхает: — И нам точно не стоит ждать от тебя сюрпризов? — Нет, вряд ли, — отвечаю без эмоций, а потом до меня доходит: — Погоди, ты думаешь я сбегу? Нет. Нет-нет-нет! Даже в мыслях не было! Погуляю последний месяц и отправлюсь в нижний мир. Никаких сюрпризов не будет. И с Паркинсом поговорю обязательно. Похоже, отца это не переубеждает. Он уже во мне сомневается и практически не стесняется показывать это. — Но, пока тебя сегодня искали, некоторые в деревне успели подумать и о том, что ты попросту сбежал. — Некоторые в деревне думают обо мне всякое, ровно как и я о них. Разве это важно вообще? — с последним куском мяса спрашиваю я. — Винсент, ты забыл, что наш народ в деревне — целостный организм. Ты не можешь отстраниться от мнения остальных людей, — вклинивается мать, отодвигая от меня тарелку и избегая смотреть в глаза. Ну конечно, как я мог забыть? Негласно мы не имеем права на своё собственное мнение, и раз один человек усомнился во мне, значит, я подрываю доверие ко всему народу. — Попробую помнить это, но получается слабо, — оправдываюсь я, совершенно не собираясь менять своего мнения. — Постарайся, Винсент. Теперь на тебя будет смотреть каждый человек здесь, — завершает отец, после чего подаёт руку матери, и они оба уходят, оставляя меня и Мию наедине. — Точно пошлёшь какой-то знак из нижнего мира? — с надеждой интересуется сестра, пододвигаясь ко мне ближе. — Не знаю, как получится. Я ведь даже мизерного понятия не имею, как там всё устроено. — Я буду молиться за тебя, — стискивает она руки в замок, прикрывая глаза. Мне не приходит в голову ничего иного, кроме как усмехнуться и опустить её руки на стол. — Не нужно, не поможет. Что-то мне подсказывает, что молитвы мне в нижнем мире никоем образом не пригодятся. Лучше займись чем-то полезным, — подмигиваю ей я, продолжая пить чай. С Мией мы поговорили совсем немного, после чего я умылся и отправился в комнату. В том, что Дэниэл уже в кровати, я не сомневался, ведь он всегда в такие моменты поворачивался лицом к стене и на меня глаз не поднимал. Однако я чётко уверен, что он всё ещё не спит. — А ты ведь рад, что выбрали именно меня, так? Обычно я веду себя не особо нагло, но в самом деле притворяюсь. Сейчас притворяться нет смысла, и того я требую от Дэниэла, взобравшись на его кровать и стараясь заглянуть в лицо. Сперва мой брат вздрагивает, но вроде понимает, что меня всё же бояться не стоит. По-моему, он снова шептал свои бесполезные молитвы, но я заставил его прекратить. — Главное, что ты рад, — сухо выдавливает из себя он. — Не мог бы слезть с моей кровати? — Не-а, не могу, — отвечаю я, подставив себе под спину подушку. — Поговори со мной хотя бы сейчас, а? Меня сожгут вот-вот уже, и я исчезну из твоей жизни навсегда. Почему это я должен быть рад? — Ты не возмущаешься, — без эмоций произносит он, отодвигаясь дальше. — Даже тогда, когда тебя отправили расчищать снег у дедушки, ты вонял больше. — Милый, а можно ли в моей ситуации возмущаться? Нет, ты подумай, у меня остался один месяц, который я могу прожить как хочу, так что мне, по-твоему, выбрать: воспротивиться и провести это время взаперти под надзором или принять неизбежное и сделать то, на что у меня хватит времени? Да, он не может знать всей правды, но почему-то меня его позиция бесит. Дэн сам боится демонов до чёртиков, но у него и в мыслях не возникает того, что может бояться кто-то ещё. Что за непроходимый ребёнок! — Не притворяйся, ты и не думаешь противиться. — Дэн, можно вопрос? Почему ты меня ненавидишь? Я ведь никогда тебе ничего плохого не делал. Наверняка мой голос сейчас прозвучал обиженно, но когда-нибудь я ведь должен узнать, из-за чего стал не мил брату. — Я… Я тебя не ненавижу. — Прекрати врать! — повышаю голос, пусть и не хотел, ведь это его только пугает. — Скажи правду хотя бы сейчас. В конце концов, сейчас врать ты мне права не имеешь. Использую его же почитаемую религию и свой статус дани демонам. Пока я в этом статусе, каждый житель обязан сохранять ко мне особое отношение, которое предусматривает соглашаться со мной если не во всём, то во многом. — Это правда, что я тебя не ненавижу! — возмущённым тоном отвечает он. — Очень хорошо, продолжай. — Т-ты пугаешь меня. — Это я уже понял. Чем пугаю? — Ты пахнешь… нижним миром. — Что? Что? Я получал разного рода претензии на свой счёт, но чего-то такого серьёзно не ожидал услышать. Пахну нижним миром? А как вообще должен пахнуть этот нижний мир? Для верности ко мне приходит в голову даже обнюхать себя, что я делаю довольно демонстративно, но и это не помогает мне понять, что именно имеет в виду Дэниэл. — Ну, все эти книжки твои, неуважение к богам, так люди себя вести не должны, — мямлит он. — Ты это серьёзно, Дэн? — теряю дар речи, а потом вспоминаю, с кем имею дело. — Демонология — это то, что изучают по школьной программе. — А ты буквально помешан на этом, будто сам… оттуда, — Дэн отводит взгляд, а мне вдруг становится смешно. Что он вообще такого себе надумал? — Хорошо, давай подумаем логически: боги — жители верхнего мира, демоны — нижнего. Каждая из этих сил может одинаковым образом влиять на нас, так какая разница, какой мир я изучаю больше? — Прекрати пожалуйста, Винсент. Я не понимаю, что ты от меня хочешь. Трясётся, как щенок под дождём, из-за чего я начинаю чувствовать себя издевателем каким-то. — Хочу, чтобы ты перестал дёргаться при виде меня. Что бы там ни было, я — твой брат. Несмотря на интересы и иное мнение. Да даже будь я самим демоном, зла я тебе никогда не желал и не пожелаю, поверь в это. Больше говорить с ним не хочу, поэтому сразу после этих слов встаю с его кровати и гашу свет. И почему мне обидно? Уснуть в этот день получается не так быстро, но, судя по всему, в этом я не одинок. Половину ночи Дэниэл ворочался с одного бока на другой, но хотя бы ничего не шептал. Может, хотя бы к концу месяца мы помиримся?