Во святость иллюзий

Двадцать шесть, двадцать пять, двадцать четыре. Дней остаётся всё меньше, а идея написать книгу о своих взглядах всё-таки показалась мне не такой уж плохой. Теперь я больше времени провожу в своём маленьком бункере, за столом, под лампой. Снег в округе полностью растаял, а солнце согревает земли с каждым днём всё сильнее, поэтому и холода в этом месте уже не так много. Еду договорено было приносить сестрой, предварительно стуча, поэтому мне успешно удавалось скрыть, чем я тут занимаюсь. С Паркинсом мы тоже условились, что ничего из мной написанного никто не должен видеть. Пока я жив, по крайней мере. Стук. Но, по моим ощущениям, ужинать ещё не время. — Да-да, входи. Снова делаю вид, что всего лишь читаю, ведь учебниками я обложился плотно, чтобы было откуда брать подтверждения своим доводам. Мия робко толкает дверь, оказываясь передо мной, но в её руках я не замечаю привычной порции еды для меня. — Мама спрашивает, не хочешь ли ты поужинать с нами, на кухне? Может, и хотел бы. Может быть, и пошёл бы, будь ситуация немного другой, но сейчас на это попросту не хочется тратить время. Ужинал я с ними несчётное количество раз, а вот дней на написание своей книги у меня осталось чуть больше двадцати. Да и к тому же, всякий раз смотря в глаза матери с отцом, я думаю только о том, что в конце месяца им неизбежно придётся лишиться меня. — Нет, не хочу. Пусть передаст еду мне сюда. — Уверен? У нас сегодня будет пирог. Пирог, ну конечно! Сегодня же… Те дети, которые родились в месяц скорби, не имели права отмечать день рождения, пока жертва доживает свой последний месяц. Обычно таким людям устраивали празднование сразу после ритуала, а Мия родилась как раз в один из дней месяца скорби. Никто вслух этого не подчёркивает, но мать именно в этот день молча делает пирог. Никаких подарков, поздравлений, просто негласно этот день являлся в нашей семье особенным. А для меня это станет ещё и последним шансом отметить праздник с сестрой. — Хорошо, я приду. Мия в ответ улыбается и оставляет меня одного. Даже моя повёрнутая на религии семья подсознательно обходит устоявшиеся правила и как-то их нарушает. Интересно, сколько бы людей облегчённо вздохнули, если бы все обычаи разом отменили? Уж я бы точно обрадовался. Дома обстановка ничем не отличается от обыденной. Привычно расставленные тарелки; брат, который смотрит на меня разве что из-под лба; только что вернувшийся отец и мать, выставляющая горячие блюда на стол. Только Мия нарадоваться не может и тянет улыбку от уха до уха. И это радуется она всего лишь пирогу и возможности есть его в полном составе семьи. Даже волосы лентами украсила, что делать полагается исключительно в праздник. Мать даже не упрекает её за этот поступок, видимо, она тоже не одобряет положение вещей, когда её дочь лишена привычного празднования. — Я, конечно, не могу всем говорить, что мне уже тринадцать лет, но хотя бы дома хочу, чтобы у нас был наш маленький праздник. Мия встаёт, чтобы забрать мешочек с комода, и возвращается к столу. Я даже не замечаю, как на мою голову ложится венок из цветов жизни. Цветы, конечно же, искусственные, но от того не менее красивые, белые и абсолютно идеальные, с какой стороны ни посмотри. Такие же два венка сестра отдаёт отцу и Дэниэлу, а матери собирается вплести в волосы ленту, но та выставляет перед собой руку: — Мия, что ты такое выдумала? В месяц скорби запрещены атрибуты празднования. Не втягивай меня в свои игры! — Только сегодня, мама, позволь! Никто ведь не узнает. — С чего ты взяла, что это вообще хорошая идея? — Но ведь на настоящем праздновании Винсента с нами уже не будет. Ничего страшного не возникнет, если мы всего-то поужинаем в лентах и венках. Разве богам есть до этого дело? — упирает руки в бока она, а я тем временем думаю, что будь я праведным богом или самым вредным на свете демоном, то точно бы наплевал на какие-то ленты в волосах тринадцатилетней именинницы. Отец до этого молчал, и я уже подумал, что сейчас он согласится с матерью, но он внезапно перенимает сторону сестры: — Пусть вплетёт тебе ленту, ничего с нами от этого не станется. Мать растерянно моргает и смиренно соглашается, позволив Мии выполнить задуманное. Уж с супругом спорить она точно не станет. Ссоры вообще стоят под строжайшим запретом в месяц скорби, поэтому все только и делают, что стараются быть терпимее, лишь бы боги не наказали за неуважение. — Тоже не вижу особого смысла в этой традиции месяца скорби. Мне так и вовсе будет лучше, если мы отпразднуем сейчас, — пожимаю плечами я. — Устраивать празднование — это уже перебор, а вот вплести ленту считаю вполне позволительным, — отвечает отец, задерживая взгляд на жене и дочке. — Спасибо тебе, Винсент. Спасибо, отец. Это очень важно для меня, — Мия возвращается за стол, и теперь все выглядят более-менее довольными, даже Дэниэл, который обожает любые сладости. — Интересно, а такие правила существовали всегда в деревне или откуда-то пошли? — вслух задумываюсь я, снова погружаясь в мысли об истории. — Если верить источникам и тому, чему обучают в школе, то всегда, — твёрдо отвечает отец, но как бы всем своим видом показывает, что не уверен в этих словах. — «Если верить»? — переспрашиваю я. — А если всё-таки не верить? — Возможно, что-то и ускользнуло от нашего понимания, но священное писание говорит, что правило всегда было таким. — Сколько веков этому писанию? И сколько раз оно переписывалось? В библиотеке книги, которым по две сотни лет, выглядят весьма скверно, что уж говорить про писание, которое перепечатывается регулярно и постоянно ходит по рукам. — Что ты хочешь этим сказать, Винсент? — недоумевает отец. — Что, скорее всего, некоторые правила писания были переписаны в угоду какому-то настоятелю, который в момент перепечатки отвечал за содержание книг. Добавить в них чего-то своего много ума не надо. Только вот пока я в этом не уверен, но теория вполне имеет место быть. Писания выглядят довольно новыми и хорошо напечатанными в то время, как используются чаще остальных книг и, в принципе, должны были уже превратиться во что-то ветхое, с распадающимися страницами. Прямо как тот дневник, который я читал на днях. А ведь его и не трогал никто особо в последние лет двадцать так точно. — Ты, наверно, книг не о том перечитал, — безнадёжно отзывается отец, накладывая себе добавки. Но я замечаю, что он задумался. Жаль только, что люди по натуре боятся думать и уходить дальше по цепочке своих размышлений. — В том-то и дело, что не дочитал. Книг по истории очень мало, большинство не сохранило в себе информацию о былых временах и о том, как жили наши предки. Вот, например, мам, ты говорила, что назвала меня и Дэна в честь каких-то людей из легенды. — Да, всё верно, — кивает она. — Тогда почему ни у нас дома, ни в библиотеке нет никаких данных об этих людях? Всё как будто бы было подчищено и плотно убрано. А может быть, и сожжено, прямо как мы ежегодно сжигаем людей. — В те времена народ не был таким же грамотным, как сейчас, книги попросту не писались, — оправдывает ситуацию мать, но мне всё равно кажется, что тут много несостыковок. — А как же священное писание, оно, по-вашему, было? — Конечно, было! Священное писание существовало среди людей всегда! И эта женщина пытается меня убедить, что я многого в этом мире ещё не понимаю. — Писание было, его кто-то написал, но люди в те времена не умели читать и писать. Кто их тогда научил, боги? — усмехаюсь я, скашивая взгляд на Дэна. Тому снова поплохело, судя по лицу, и он борется с собой перед тем, как уйти. — Это могли бы сделать и боги, на то их воля. В былые времена люди были куда ближе к богам, чем мы сейчас, и тогда Высшие могли спускаться на наши земли, чтобы передать свои знания. — Лучше бы демоны к нам поднимались, — тихо выговариваю я то, что на этот раз не понравилось уже отцу: — Винсент, чего ты желаешь добиться подобными разговорами? — Справедливости. Что это за боги, которые ничего не могут, кроме как держать свой народ в страхе? — Это те боги, которые покарают тебя за твои слова! — отвечает он мне, но довольно сдержанно. — Не в той жизни, в которой я отдан на милость демонам, — усмехаюсь в ответ и думаю о том, что дальнейшее продолжение темы только испортит настроение сестры и напугает брата ещё сильнее. — Ладно, не буду больше. Мам, расскажи лучше про тех двоих людей, наших предков. Хоть на слух эту историю послушаю. Мать смиренно вздыхает, а я замечаю, что заинтересовался не только я, но ещё и Дэниэл. — Винсент и Дэниэл были двумя братьями, которые владели землями, где жил многочисленный народ, куда больший, чем у нас в одной деревне. Устои немного отличались от привычных в наши дни, но в основном всё было примерно так, как и сейчас: поля для сбора урожая, обыкновенные дома. Только вот школы тогда не было, церковь в основном простаивала, и семьи жили обособленно друг от друга. В этом плане братья принялись всё менять: открылась летняя школа, ввели валюту для обмена чего-либо, выросло влияние церкви. Люди стали жить лучше, а у Винсента и Дэниэла родились дети, которые переняли на себя волю родителей и продолжили это дело. Только один из наследников отказался быть землевладельцем и отдал это право церкви, сделав территорию принадлежащей народу. Во главу же людей встал настоятель, которому надлежало нести волю народа, а земли так и остались под властью церкви. Пирог в этот день правда получился особенно вкусным, мать постаралась. А вот в рассказанной ею истории я подчеркнул кучу несоответствий. Если братья так хотели сделать жизнь народа лучше, то я могу понять их в стремлении открыть школу, ввести валюту и сблизить людей, но приобщать к церкви зачем? Я бы понял, будь их цель — управление людьми, но не этого они желали и не эту волю вкладывали в своих детей. Здесь должно быть что-то ещё, что упустили предки, передавая эту историю, только что? Какие цели можно преследовать, давая людям свободу, но и одновременно сажая их в клетку религии? Да и когда это было, сотни лет назад, тысячу? Точной даты даже не назвать, но с тех пор развитие народа не продвинулось ровно никак. Всё те же обычаи, способ вспахивания земли, принцип обучения в школе. Никакого прогресса, мы попросту застыли на одном месте. А, судя по прогнозам, тут и останемся, пока с миром не случится что-то по-настоящему невероятное. По пути обратно в бункер в моей голове клубится столько мыслей, что их хватило бы и на две книги, вот только жизни не хватит всё это написать, а ещё знаний, поэтому придётся укладываться в тот минимум, который имеется. Я настолько спешил в дом на ужин, что забыл выключить лампу, из-за чего она всё это время горела, расходуя драгоценную энергию. Однако, пройдя внутрь, я сообразил, в чём на самом деле была проблема. Фигура за столом вздрагивает, а я закрываю дверь на щеколду, чтобы и мой гость не сбежал, и сюда никто не ворвался. — Ну и что ты здесь делаешь, Лей? Мой голос звучит крайне грубо и в некоторой степени даже возмущённо. — Хотел тебя увидеть, — он поворачивается ко мне, продолжая сидеть на стуле и смотреть снизу вверх. — Поэтому искал меня в бумагах на столе? Как давно ты здесь? — Наверное, около получаса. Я заметил, что вы все сидите за столом… В лентах и венках, и решил подождать тут. Сейчас бы мне разозлиться и выставить его вон, но смысла в подобном действии будет мало. Он ведь всё равно уже сунул нос в это дело. — Много прочитать успел? — киваю на рукопись и занимаю кровать в противоположном углу бункера. — Да так, несколько страничек. Что это? Пишешь книгу? Почему-то восторг в его глазах хочется напрочь стереть и заставить Лея пожалеть, что он оказался не там, где нужно. С другой стороны, хорошо, что ему всё же не пришла в голову мысль постучаться в дом, иначе матери по правилам приличия пришлось бы пригласить его за стол. А в праздничной ленте в месяц скорби ей бы точно не захотелось представать перед кем-либо ещё. Вот мы простофили, нужно было хотя бы шторы задёрнуть! — Что-то вроде того, — киваю на его последний вопрос я. — Но ты ведь понимаешь, что об этом никто знать не должен? Да и про ленты с венками тоже. — Про ленты и венки понимаю. Про это, — указывает он на листы, — нет. — Мы с Паркинсом условились о том, что я пишу книгу, но никто из деревенских об этом знать не должен. По крайней мере открыто. Если узнают, то книга будет сожжена ещё в тот момент, пока не будет дописана, мне такой бесполезный труд ни к чему. — Тогда кому ты её пишешь, Паркинсу? — Видимо, да, пока он у меня единственный заказчик, — веселюсь я, забирая из рук Лея несколько последних листов. — Вообще думаю, что если это прочитают через десяток лет, то уже что-то у кого-то в мозгах должно переключиться. — С помощью этого ты хочешь радикально перестроить массовое мнение людей и заставить их отказаться от религии? — Лично я хочу лишь докопаться до правды и узнать то, чего я пока не понимаю. Паркинс же считает, что одному мне не справиться, в чём я с ним и согласен, поэтому придётся передать эстафету кому-то ещё. Уж не знаю, кто бы мог этим заняться, но сам постараюсь сделать всё, что от меня зависит. — Вин, а ты, — запинается он, чем снова начинает меня бесить. Неужели нельзя говорить более уверенно, а перед тем, как открывать рот, прокрутить фразу в голове? — Ты не собираешься сбегать до ритуала? — Нет, с чего бы мне? Я всё это принял, говорил ведь уже. — Знаю. Просто люди болтают о том, что ты сбежишь и подведёшь всех. Что ты не веришь в верхний и нижний мир, поэтому и смысла не видишь умирать за них. — Нет, я верю. Отвечаю и в своём же голосе чувствую опаску. Конечно, я верю! Иначе зачем бы я сам просил избавить меня от жизни и отправить в нижний мир? Я могу не верить в силы каких-то богов, но о месте, куда меня отправит огонь, ничего такого сказать не могу. — Но ты ведь не ходишь в церковь и уже который день избегаешь общения со всеми, кто к тебе подходит. В месяц скорби ведь принято выказывать почтение… — Да зачем мне эта церковь, где возносят богов? Что это изменит лично для меня? Люди туда ходят для успокоения самих себя, не более, а мне успокаиваться не нужно! И на кой мне общаться с людьми, которых я даже не знаю? Да, Лей, я даже имён их всех не знаю, потому что это не важно! У меня есть семья, парочка друзей, продавец магазина и соседи. Кто ещё нужен? Соседи соседей, дети знакомых? Зачем нам всем этот культ общения, если я могу потратить время на что-то более полезное, чем выслушивание лести? Какое почтение, если ты сам сказал, — они не верят в меня! Они думают, что я сбегу! Останавливаюсь и понимаю, что меня понесло. Повысил голос и напугал громилу своим грубым тоном. И как я только мог? Но, впрочем, он сам виноват, нечего было открывать неприятную для меня тему. — Прости, Вин, я не обидеть тебя пришёл. — А что? Поддержать и успокоить? Или тоже высказать почтение? — Ты же мой друг. Я всего-то хотел проведать тебя как друга, — отводит взгляд он. — Люди, которые трахаются, как-то по-другому называются. — Не нужно так. Ты ведь говорил, что то было в первый и последний раз. — Но, судя по ситуации, ты не против повторить, — смягчаю голос я, отодвигаясь к стене. Если не глупый, то воспримет это как приглашение. А если всё-таки нет, то придётся оседлать его самого. Эта эмоциональная взбучка меня только раззадорила, и теперь я его не отпущу. Лейон медлит и сомневается, к чему я, кажется, начинаю привыкать, поэтому продолжаю ждать, откладывая бумаги обратно на стол. Можно было бы рядом с ним потренировать выдержку, но или её у меня совсем нет, или дождаться от него действий я не смогу никогда. — Ты не выйдешь и не сбежишь отсюда, Лей. Уже всё, сам пришёл и сам на всё подписался, поэтому иди сюда и сделай то, чего я от тебя хочу! — Вин, т-ты уверен?.. — задаёт вопрос, но я специально молчу, подзывая его взглядом. — Хорошо. Хорошо, я всё сделаю. Наконец он отпускает себя и перемещается на кровать. До чего же приятно чувствовать у себя во власти мужчину. Да ещё и такого, о котором я мечтал. Его даже обнять полностью тяжело, такой и придавить к стене может настолько, что и не выберешься. Только вот Лейон делает это неуверенно, как будто постоянно спрашивает: «Можно?», и не понимает, что в моих глазах уже давно мелькает слово: «Нужно». — Молодец, громила, продолжай. Покажи мне всего себя. Раздевает меня крайне медленно, но уже хотя бы не сомневается в каждом своём действии. Я его возбуждаю, он понимает это, поэтому и продолжает. Стесняется, краснеет, но продолжает. Поцеловать, правда, совсем не может решиться, поэтому это приходится делать мне. Знал бы он, как я жажду, чтобы он вёл себя посмелее. Даже если узнает, у него ничего не получится. В теории я мог бы перестроить поведение Лейона года за два, но у меня уже нет этих двух лет. Да и не будь сейчас месяца скорби в мою честь, он бы мог попросту отказать мне в первом сексе. Баночка смазки здесь осталась с прошлого раза, и убирать я её больше не стану. А ещё здесь стало значительно теплее, в сравнении с прошлым разом, поэтому сейчас я могу созерцать обнажённую грудь Лейона. Сильную и покрытую светлыми кучерявыми волосками. Проводить по ней раскрытой ладонью, наблюдать, как она вздымается, и закусывать губу от удовольствия. Пожираем друг друга взглядами, и я не буду собой, если выяснится, что он не хочет меня. Конечно, хочет, безумно. Такие глаза у Лейона впервые. Уверен, и мои сейчас горят огнями. Кажется, я к такому скоро привыкну, и умирать будет жалко. Очень надеюсь, что нижний мир есть и там демоны тоже будут не против заняться таким же сексом, какой у меня будет сейчас. Но если даже после смерти меня не ждёт ровно ничего, всё самое приятное я успею словить и в этой жизни, рядом с Леем и его шикарным телом.