Во святость иллюзий

— Чего бы тебе сейчас больше всего хотелось? Сонный голос над ухом и не раздражает, лишь создаёт еле заметную вибрацию. А ещё не даёт забыть, что мы пережили вдвоём в этой маленькой комнатке. Лейон обнял меня и укрыл потеплее, иначе бы продрог от холода ещё в первые минуты, как мы закончили. Ну а я совсем не против провести время так и хорошенько запомнить эти моменты после секса. — Сигарету. Покурить хочу. Отвечаю без надежды, ведь сигарет у меня так и не появилось, а вот Лейон ведёт себя так, будто заделался в бывалые курильщики, и всегда таскает с собой парочку. Иначе зачем бы он приподнимался и лез к штанам? — Вот, держи, — протягивает коробочку он. — Нашёл в закромах дома. У нас их никто и никогда не скурит, а тебе вот может пригодиться. Смотрю на него, вытаращив глаза, и не верю, что это именно то самое. Открываю, а внутри действительно до отвала забито сигаретами. — Да ты же волшебник, Лей! — выкрикиваю я, привставая, чтобы взять огоньку. Одеяло, конечно же, спускается вниз, оголяя грудь и спину, но мне плевать на холод. А вот Лейон продолжает лежать, ёжась и разглядывая меня. — У тебя ресницы так смешно торчат в разные стороны. — Распушились от радости, что я наконец покурю, — отпускаю шутку я, с блаженством затягиваясь и откидываясь на тело сзади меня. — И глаза такие, будто ты шалость какую затеял. — Ну, шалости я никакой не затеваю. По крайней мере сейчас. — Не сейчас, а вообще. У тебя вообще глаза особенные. Ни у кого таких нет. — Конечно, ни у кого, все люди ведь разные. Похожих нет, — говорю, как общеизвестный факт, но Лейону, видимо, понравилось меня хвалить. — У тебя и скулы выпирают как-то по-другому. У всех одинаковые, но у тебя нет. И спина красивая. Гладкая такая, приятно трогать, да и тело тоже… — Худющее, как шея жирафа? На самом деле я никогда не видел жирафов, но в каких-то детских книжках в школе заставляли учить животных по изображениям. — Да. Худое и довольно пропорциональное. Ты от родителей взял только самое лучшее в плане внешности. — Так, про лицо и тело сказал, теперь давай двигать ниже? — К-куда ниже? — Сейчас ты должен был сказать, какая классная у меня задница. — Ну… Классная, да. Мямлит и заливается краской. И как только у него так получается? Видимо, дальше продолжать смысла нет. Но слушать про себя комплименты было приятно. А особенно от парня, перед которым сидишь полностью без одежды. — Тебе больше повезло с внешностью. Высокий и сильный. А у меня вот голова кружится и от того, что я ведро воды резко подниму. — Я же не всегда был таким. В детстве был толстым, пока мама не сказала мне подтягиваться на турниках каждый день. Только это и помогло выглядеть так, каким я есть сейчас. — Мне отец тоже говорил, что ему достаточно и одной дочери. Понимаешь ли, Дэниэл имеет совсем хлипкий характер, он всегда чего-то боялся, а я просто слаб физически. Зато Мия везде успевала за нами там, где два парня справиться не могли. Но телом заниматься мне от этого не захотелось. — Всё равно ты очень красивый, — гнёт своё он, а я уже начинаю думать, что меня перехвалили. Мать так часто мне комплименты не делала, как мой большой волк. — А ты всегда на парней заглядывался и подмечал, кто из них красивый, а кто — нет, или это только сейчас такое желание проснулось? — Никогда я ни на кого не заглядывался! — смущается, а мне на этот раз только нравится. Тушу сигарету и возвращаюсь обратно в его объятия. Только теперь лицом к лицу. — А почему тогда пробило на то, чтобы поговорить, какой я весь из себя замечательный? — Просто захотелось рассказать, о чём думаю. Тебе неприятно? Тогда больше не стану ни о чём таком говорить. — Нет, что ты! Очень даже приятно, — смеюсь и нахожу его руку под одеялом, чтобы еле заметно сжать. — Можешь говорить столько, сколько считаешь нужным. Можешь целовать и брать меня. Когда хочешь. И когда никто не видит, естественно. — То есть… На этот раз ты не станешь говорить, что это между нами был последний раз? — Лейон сильнее сжимает мою руку и смотрит в глаза таким взглядом, которому невозможно отказать. — Нет, не стану. Мне так даже нравится. Останешься со мной на ночь? Не хочу идти в дом, а самому здесь спать холодно. — Не знаю. Мама… — Ни за что не догадается, чем ты тут был занят. Останься. А утром вернёшься и что-то выдумаешь ей на ходу. Мне недолго осталось, пропадёшь на пару ночей, она поволнуется, а затем забудет и будет жить как раньше. — Хорошо. Останусь. Уж не знаю, почему мне вдруг захотелось поцеловать его в лоб, но что-то подсказало, что так Лейон сделается счастливым. Как леденец ребёнку дал пососать, а тот спустя время несомненно потребует ещё. До чего же легко оказалось приручить его к себе.

***

Проснулся я рано. Несмотря на то, что спали мы, плотно прижавшись друг к другу, стало холодно. Представляю, как должен был замёрзнуть мой громила, если даже я продрог. Выбравшись из-под одеяла, я тут же пожалел, что нам не пришло в голову уснуть в одежде. Чтобы Лейон не промёрз ещё сильнее, укрываю его всем, что только попадается под руку, в том числе и его собственной одеждой. Сам же одеваюсь, стараясь не тратить драгоценные минуты. Солнце хоть и пробивается в окно, греет оно весьма слабо, а это помещение сможет прогреть только к тому моменту, когда меня в живых уже не будет. Время ещё совсем раннее, поэтому будить Лейона смысла нет. Вся деревня ещё спит, в том числе и его мать, которая такому времени возвращения сына домой вряд ли обрадуется. Но поскольку я проснулся, неплохо будет уделить время книге, написание которой стоило бы поторопить, если помимо неё тратить драгоценные минуты я планирую на библиотеку, Лея и немного на семью. Шевеления в кровати я замечаю не сразу. Первым делом Лейон прячет нос под одеяло, но спустя минуту вновь высовывает его наружу вместе с лаконичным: — Холодно. — Ну прости. Я тебя укрыл чем только мог. Оденься, теплее станет. Лейон нехотя приподнимается и начинает натягивать на себя тёплые вещи, а я тем временем отвлекаюсь и принимаюсь пристально его рассматривать. Тот смущается и вроде уже готовится возмутиться или как минимум попросить отвернуться, но и тут Лей меня удивляет: — Может, полежим немного ещё? — За ночь, что ли, не належался? — Слишком быстро уснул. Так себе оправдание, но его просьбу хочется выполнить. Я и сам недостаточно выспался, чтобы сейчас пренебрегать каким-то временем отдыха. А в чужих объятиях его качество только повышается. — Давно пишешь? — спрашивает он, когда я улёгся и завёл одну руку Лейону за голову. — Наверно, с четырёх утра, может, с пяти. Тут нет часов, — зеваю и почти готов согласиться поспать ещё, но так долго Лей со мной точно не пробудет. Ему ещё бежать домой отчитываться матери, поэтому нынешняя акция нежности, скорее всего, временная. — А расскажешь, о чём? — О сомнениях. Пока что это только наброски, полную картину опишу, когда ещё расспрошу Паркинса. Слышал историю про предков, в честь которых назвали меня и брата? — Слышал, конечно. Мама как-то рассказывала. — Как думаешь, почему у нас нет ни единой книги про них? Вот вообще ни одного упоминания. Задумывается над ответом или сомневается, стоит ли говорить о том, как он в самом деле считает? Надеюсь на первое. Лейон глупым не выглядит и, скорее всего, догадался, о чём нельзя говорить с большинством людей и можно со мной. — Потому что информацию перевирали много раз. Это ведь и было много лет назад. Может, даже за тысячу перевалило. Тогдашние дома уже сломали и выстроили заново, а земли, принадлежавшие двум братьям, и вовсе могут быть не тут. — Ты можешь быть прав, — глажу его по голове и замечаю, что Лей за подобный жест мурлыкать готов начать. Личное домашнее животное ростом под два метра мне, конечно, без надобности, а вот его преданность вполне ещё пригодится. — Есть идеи, какие именно части истории могли выдумать? — Подступиться можно было бы откуда угодно. Что-то убрать, что-то добавить, а может, самой истории и вовсе могло не быть. — Но если она передаётся из уст в уста, то и опровергнуть её мало кто способен. Разве что в один момент убить всё поколение, а новому вбить в голову что-то совершенно противоположное. — У нас тут есть ещё и соседние деревни. Уверен, ответы нужно искать, сравнивая истории разных настоятелей. У них эта легенда могла передаваться по-другому. А о таком я и не думал. Оказывается, от моего большого волка пользы может куда больше, чем просто секс и приятные минуты после него. — Интересно, позволят мне путешествие в другую деревню? — почти что без надежды произношу я. — Правила запрещают жертве покидать деревню на протяжении всего месяца скорби, — грустно сводит брови Лейон, но для меня это не кажется приговором, пока того же самого мне не скажет Паркинс. — Выходит, или только здесь, или в нижний мир? Выбор невелик. Как соберёшься уходить, пройдусь с тобой до церкви. Теперь увидеть Паркинса мне хочется больше обычного. — У него ведь сегодня служение, не думаю, что он… — Ради меня освободится, — улыбаюсь я и в который раз благодарю свой статус. Всё же жертвой быть крайне удобно. Лежали так мы до того момента, пока в животе не заурчало. Причём я точно уверен, что Лейон захотел есть куда раньше меня, но упорно терпел и не подавал виду. Не хочет расставаться? Не то чтобы я разделял именно это его чувство, но сам момент и мне хотелось продлить. Дома я перед выходом схватил пару пресных булочек, и вместе с ними мы пошли в сторону центра, жуя по пути. Лей принял еду с моих рук как какое-то ценное угощение, но ведь ничего особенного в этих булочках не было, почти все их готовили. Большинство людей сейчас были кто на работе, кто на служении, поэтому наш путь проходит по абсолютно пустой улице. В какой-то момент мне даже кажется, что Лейон хочет взять меня за руку, создавая видимость парочки, но не решается. Конечно, забавно было бы посмотреть на реакцию тех прохожих, которых мы могли бы встретить, а затем и повеселиться слухам, но забавно это будет только мне одному. Лею такие приключения ни к чему, ему всё же не надо скоро умирать, как мне. — Ты сейчас губы дуешь как ребёнок, — подчёркиваю своё наблюдение я, когда мы останавливаемся на перекрёстке. Дорога прямо ведёт к его дому, а поворот налево должен привести меня в центр, где стоит церковь. — Как-то само собой получается, — оправдывается он и смотрит в сторону. Однако не уходит, а ждёт от меня чего-то ещё. — Слушай, я тут подумал, что это, в принципе, и так понятно, но решил вот сказать: никто в деревне не должен знать, что между нами происходит! Ни единого намёка, лишнего прикосновения или странного взгляда. Держи себя в руках рядом со мной, понял? — Конечно. Это само собой разумеющееся. Почему я ему не верю? Вот вроде умный парень, с головой должен дружить, но такой неискушённый в плане чувств, что я почти уверен, что он сорвётся. Хотя в конце концов какая разница? Сорвётся — сам будет виноват. — Ну всё, увидимся, — дарю ему улыбку на прощание и сразу разворачиваюсь спиной. Терпеть не могу долгие прощания и этот зрительный контакт перед расставанием, а потому всегда стараюсь их избегать. Одного слова всегда должно быть достаточно, чтобы стало ясно — встреча подошла к концу. На площади я всё же замечаю пару человек. Кто-то из них идёт в церковь, кто-то просто переговаривается друг с другом. Я же не упускаю возможности снова остановиться около жертвенного столба и рассмотреть его со всех сторон как впервые. Интересно, я могу его покрасить в разные цвета перед ритуалом? Праведные фанатики наверняка взорвутся возмущениями, но если у них не останется времени всё это стирать или готовить новый столб, то всё может получиться, как я хочу. — Винсент, Винсент, постой. Слышу голос и уже понимаю, что оборачиваться не хочу. Две девушки спешно нагоняют меня и отвлекают от прежних мыслей. Лилайла, моя соседка, и её старшая сестра, которая живёт около центральной площади и рынка. Но если имя соседки я ещё знаю, то вот с её сестрой сталкивался крайне редко и вообще не видел смысла запоминать каждого в лицо. Их семья держит на рынке лавку сладостей, продавая там различную выпечку и такие редкие для жителей деревни конфеты. Ожидаемо в руках одной из них я и замечаю корзинку с этими самыми сладостями. — Да, слушаю, — от столба приходится отвлечься, и я забываю о его существовании и уделяю всё внимание двум девушкам, которые, едва встретившись со мной взглядами, склоняют головы. Никогда к этому не привыкну. — Мы хотели бы преподнести тебе это. Прими, пожалуйста, — взволнованным тоном щебечет Лилайла, подталкивая сестру протянуть мне корзинку. Однако та немного медлит и только после слов: «Гера, давай уже» протягивает. Тут-то до меня всё и доходит. Сладости предназначались вовсе не мне, а, скорее всего, детям этой самой Геры. Иначе зачем она несла бы их в сторону дома к послешкольному времени? Да и меня тут, по сути, быть не должно. Смешно было бы, если бы эти две девушки днями напролёт стали выжидать меня на площади, чтобы преподнести дар. А это было ещё одной бесполезной традицией — отдавать дары дани демонам, чтобы задобрить нижний мир. Глупости да и только. Особенно если учесть, что сладости я не люблю. — Лучше отнесите их тем, кому они в действительности предназначались, — с лёгкой улыбкой прошу я, из-за чего на лицах девушек встречаю лишь растерянность. — Пожалуйста, прими. Это для тебя, — настаивает на своём Лилайла. — Нет, не для меня. Гера, должно быть, несла это своим детям. Не стоит лишать их сладостей, которые те ожидают. Ни ваши боги, ни тем более демоны этого не оценят. Да, я их расстраиваю, но это намного лучше, чем отобрать ненужные мне сладости и успокоить их желание отдать дар. Может быть, так они поймут, что в дарах жертвам нет никакого смысла. — Винсент, тогда… Я уже собирался пойти в сторону церкви, но Лилайла меня так и не отпускает, о чём-то перешептываясь с сестрой. — Мы сделаем корзинку, которая будет предназначена тебе одному, — продолжила мысль Гера. — Тогда ты сможешь её принять. Вижу в глазах этой женщины некое облегчение. Всё же она не хотела отдавать корзинку, но какие-то непонятные и бесполезные рамки стискивают в деревне буквально каждого. Что за несправедливый мир? — Правда, можете не утруждать себя, — снова улыбаюсь и ухожу. Не хочу видеть эти очередные почтительные кивки и нелепые намёки на то, что ко мне относятся так, как я не заслуживаю. На этот раз меня уже не задерживают, а отпускают с миром. Только вот дальше предстоит обойти ещё несколько людей и попытаться потратить на них как можно меньше времени. Удобно было тогда, когда они всего-то смотрели на меня из-под лба и шептались. Сейчас же каждый считает за обязанность кивнуть мне, а некоторые — ещё и переговорить о том, что хочет совершить очередную любезность, которая мне без надобности. Они, что ли, думают, что если я чего-то захочу, то постесняюсь этого попросить? Возьму и даже потребую, но только то, что мне действительно нужно. Людей обойти получается почти удачно, разве что одна полноватая женщина раздосадованно на меня смотрела, когда я сослался на то, что спешу. Мне ведь даже не знакомо её лицо, так отчего я обязан уделять ей время? В главном зале церкви приятный запах воска и практически не раздражающая мелодия, которыми я бы, может быть, и сумел насладиться, вот только если бы был один и если бы чей-то голос не читал молитвы. Все люди разодеты в широкие одежды, украшенные золотыми узорами цветов жизни, поэтому моё появление в спортивной куртке воспринялось с перешептыванием. Однако мне плевать. Уж лучше пусть шепчутся, чем льстят в глаза. Паркинса я нахожу за стойкой, перелистывающего писание с кучей различных закладок. Тоже разодет по первому писку церковной моды. По идее ему бы ещё несколько часов провести в стоячем положении, утруждая себя песнопением и проповедями, но у меня на него другие планы. — Винсент? — полушёпотом произносит он, едва наши взгляды встречаются. — Что ты здесь делаешь? У тебя что-то важное? Даже настоятель недоумевает, что такой, как я, мог забыть в церкви во время всеобщего служения. Ну и репутацию же я себе заработал. Хотя среди слушателей наблюдаются только взрослые, а сам я ещё недавно считался ребёнком и мог посещать только молодёжные служения, на которые тоже ходил с неохотой. На таких вот я не был ещё ни разу и начинать не планирую. Мать пыталась уговорить сходить хотя бы один раз, но её аргументы показались мне настолько несуразными, что во мне так и не проснулось желание к ней прислушаться. — Конечно, важное, раз я пришёл сюда. Давай отойдём? Сверлит недовольным взглядом, но и не думает высказать что-то против. Я даже ловлю мимолётный кайф от всей ситуации в целом. Паркинс отходит в сторону, что-то шепчет одному из старейшин, который смотрит на меня осуждающе, а затем настоятель спускается со ступеньки и уводит меня в коридор. Поворотов тут довольно много, и я даже знать не хочу, для чего используется каждое из встречающихся на пути помещений. Меня заводят в просторную комнату с одним широким окном и несколькими высокими стульями, которые больше напоминают троны. Но сам занимать ни один из них настоятель не спешит, а задумчиво проходит в самую дальнюю часть комнаты и щупает лист домашнего растения. Стесняться причин я не вижу абсолютно, поэтому без запинки выбираю себе один из «тронов», который оказывается поближе к окну. Паркинса мой выбор не удивляет, поэтому он даже бровью не ведёт, а лишь ждёт, как я начну разговор. — Меня волнуют две вещи. Первая: ты ведь знаешь легенду про братьев-предков, которые были землевладельцами? — Братья-предки? — недоумённо переспрашивает он, выглядя слегка разочарованно. — Слышал, конечно, но никогда не воспринимал всерьёз. Постой-ка… Ведь тех братьев звали Винсент и Дэниэл? — Да, да, родители нас с братом решили назвать в их честь, но я считаю, что это ничего не значит конкретно для нас. У меня другой вопрос: почему об этой истории нет ни одного упоминания в книгах? — Потому что это легенда? — Даже легенды должны бы документироваться, почему нет? Но именно эту историю как бы специально вырезали из литературы. О ней знает каждый в деревне, передаёт её своим детям, но кроме как на словах этих братьев-то и не существовало вовсе. Историю про настоятеля, который предался праздности и его загрызли собаки, в книгах хорошо описали. Про троих детей, которые потерялись в лесу и через одного из них заговорил Высший, тоже — хотя конкретно это я считаю бредом. И наконец история о том, что священное животное было подарено нам в виде плоти демонами и в него вдохнули дух боги, это всё более чем подробно написано и постоянно перепечатывается. Об этом даже в школе говорят! А что не так с легендой об основании деревни и её приходу к религии? Паркинс как обычно долго молчит и не меняется в лице. Я примерно понимаю, что разжевать эту тему он попросту не в состоянии, потому что и сам не владеет достаточным количеством информации, но так я его плавно смогу подвести ко второму вопросу. И сейчас я готов молиться всем богам, лишь бы он со мной согласился и сделал то, что я хочу. — Эту историю мне рассказал прошлый настоятель. А ему — его родители. Но я даже никогда не задумывался, что в этой легенде не так, — он мнёт бороду, медленно бредя в сторону соседнего от меня «трона», и, путаясь в одежде, опускается на него. — Скажи, Винсент, если ты докопаешься до правды, что ты будешь делать дальше? — Смогу самоутвердиться, — без малейшего стеснения отвечаю я. Ведь это чистая правда, иначе мне всё это было бы попросту неинтересно. — Плюс ещё возможность оставить что-то после себя. Не зря же я на смерть иду, ещё и добровольную. Сейчас я думаю, что если продолжу копать в этой области, то смогу узнать что-то такое, что точно не оставит равнодушным какого-то человека, прочитавшего мою книгу. И уж он-то сдвинет дело религии с мёртвой точки. — Но я не могу тебе помочь в этом вопросе ровно никак. Мне даже неизвестны источники информации, которые я мог бы тебе посоветовать, чтобы ты получше изучил эту легенду. Разве что ходить по жителям деревни и расспрашивать у каждого его версию. — Примерно это я и собираюсь делать, — предвкушающе улыбаюсь я, складывая руки в замок и пристально рассматривая настоятеля. — Хочу расспросить людей. Но не здешних, а из соседней деревни. — Как ты себе это представляешь? — прочищает голос он, словно только что проснулся. — Ты ведь можешь кататься по каким-то делам к другим настоятелям? Возьми меня с собой! — Винсент, ты вообще думаешь хоть о каких-то правилах? Сейчас месяц скорби, а ты — неприкосновенная дань, которой и с глаз своего народа скрываться нельзя. Так что ты говоришь про поездку в соседнюю деревню? Вспоминая, что со мной делал Лейон по моей же просьбе, не такая уж я и не неприкосновенная дань. А учитывая, что я от своего не отступлю, то и деревню смогу покинуть, стоит только привести парочку аргументов. — Да, народ меня не отпустит, тут ты прав, но есть ведь ещё и ты, Паркинс. Твоё слово для них закон, и даже старейшины не смогут вставить кость поперёк горла. Если меня будет сопровождать настоятель, а моё отсутствие не затянется надолго, то и переживать никто не станет. Соглашайся, ты ведь сам хотел, чтобы я написал книгу о своих взглядах, а расширить я их смогу, только если сумею выйти за рамки привычного общества. — Если ты выйдешь за эти рамки, под удар могут поставить меня. Старейшины могут много со мной соглашаться, но не всегда. Выбрать для них нового настоятеля труда не составит. — Они тебя не сдвинут, будь уверен. Да и в конце концов я ведь дань, ты не имеешь права отказать моей просьбе. — На самом деле могу, Винсент. Дань не может иметь безграничные полномочия, для этого и существует настоятель, чтобы затормозить её там, где пройдена граница. А вот такого поворота я не ожидал. Ожидал долгих споров и был готов стоять на своём хоть до конца этого дня. Ожидал страха в глазах и готовил успокаивающие речи. Ожидал полнейшее порицание и даже отвращение в свою сторону, но никак не этого. Остаётся только самое последнее, на что я давить не собирался, но придётся. Жалость. — Прошу, Паркинс, у меня ведь никогда больше не будет возможности покинуть деревню. Я дальше оврага ничего и не видел. И со священным животным не катался. Мне же только восемнадцать, а жить осталось так недолго… Сожалеющее лицо и опущенный взгляд. Мне только заплакать не хватает, но, скорее всего, не получится. Только согласись, Паркинс, согласись! — Ты ведь всё равно покинешь деревню, если я тебе сейчас откажу? Что? Осекаюсь на мысли и чувствую, как рот невольно приоткрывается. Об отказе я даже не думал, но, наверно, так бы и поступил. Бунтовать мне уж никак не хотелось, сбегать тоже, но умереть и не узнать того, что я должен узнать, тоже не получилось бы. Оказывается, Паркинс знает меня даже лучше, чем я сам. — Возможно. Но я всё же надеюсь, что ты согласишься. — Это будет непросто, — опустив голову, тяжёло произносит он. — Но справишься же? Поговори со старейшинами сегодня, а завтра давай выдвигаться. На рассвете! Чтобы у них не осталось много времени на то, чтобы помешать нам. — А ты, оказывается, всё продумал. — Конечно, продумал.