Во святость иллюзий

— Молодые люди ещё более желали этой встречи, чем настоятель. Что привело вас сюда на самом деле? Проницательный тон Бастера пробирает до костей. В такие моменты я начинаю думать, что боги правда наблюдают за нами. Даже Паркинс выглядит ошарашенным его догадке, поэтому отвечать решаю я сам: — Всё верно, мы хотели этой встречи… Я. Я больше всех. — Садись рядом, посмотри мне в глаза, — просит Бастер, и мне невольно хочется подчиниться. В комнате довольно светло, а его взгляд слишком внушительный. Смотрит не в мои глаза, а именно на лоб, где за волосами скрыта стигма. Пусть он и лежит, но под тягой его выражения чувствую себя ниже всё-таки я. — Моё имя Винсент. Как из легенды про двух братьев. Вы ведь знакомы с ней? Мысли сами собой начали свой ход с самого главного. В конце концов, здесь я оказался именно по причине выяснить детали неписаной легенды, но и другие вопросы у меня имеются, и их в достатке. Бастер ждёт, пока остальные займут ещё два кресла, и только после этого начинает отвечать: — Легенда говорит, что два брата когда-то давным-давно владели всеми землями континента, но когда началось большое строительство, то обрушилось на тогдашний народ бедствие, которое остановило всё. Только от этого факта я уже невольно округляю глаза. Ничего такого мне и близко не рассказывали. Судя по недоумённому лицу Паркинса, ему тоже. А Бастер набирает в лёгкие побольше воздуха и продолжает: — Ураган тогда унёс жизни более чем половины населения, а последствия ещё долгие годы заставляли людей помнить о случившемся. Многие тогда умирали от голода или попросту замерзали на улице. Народ гневался на своих правителей и шёл против них. Примерно тогда-то двое братьев и окончили свою жизнь. Было это делом случайным, или кто-то специально помог им отправиться в верхний мир, но в правители взошёл сын старшего. Никто не знает его имени, но именно он призвал людей обратиться к церкви и искать в ней спасения. Люди тогда ссорились и не хотели принимать друг друга, они обозлились буквально на каждого, бесконечно обвиняя и желая смерти остальным. Тогда тот правитель развёз их по разным уголкам его владений и велел никогда не покидать своих земель. А после того, как и он отошёл в мир верхний, исчезло и понятие единого правителя, ведь наследия не осталось. Так наши предки передали эту историю. — И у вас нет ни единой книги, в которой подробно бы излагалась эта легенда? — делаю попытку угадать я, но, кажется, попал не совсем в точку. — Не было до определённого момента. Около ста лет назад один летописец изложил суть легенды в одной из своих книг. А мой дед, знавший его лично, легко подтвердил историю. Но я давно догадался, что на разных землях легенда трактуется по-другому. Как она выглядит у вас? — Она у нас куда короче и с той поправкой, что у двух братьев было несколько наследников, которые сами отказались от землевладений в пользу церкви. И ещё легенда охватывает лишь одну нашу деревню, — отвечаю я и только сейчас понимаю, насколько глупо это звучит. Вокруг нашей жизни, оказывается, столько сомнений, что неправдой может оказаться буквально всё. — Как вы думаете, эти братья правда существовали? — Определённо существовали, — подтверждает Бастер и принимает сидячее положение. Видимо, только сейчас он заинтересовался разговором не меньше меня. — Это доказывает то, что люди из соседних деревень о них слышали. Иначе бы история не передавалась бы из поколения в поколение. — А нижний и верхний мир? — спрашиваю и невольно сглатываю, ощутив тревогу. Ведь и их могло не быть никогда. — Сам как считаешь? — усмехается старик, а я и не знаю, что отвечать. Смотрю неуверенно на Паркинса и даже кидаю мимолётный взгляд на Лейона, но они оба как воды в рот набрали. — Я верю в нижний мир. — Почему только в нижний? — Потому что… — я не знаю почему. Потому что я подписался стать жертвой. Потому что мои фантазии по поводу жителей нижнего мира вполне реальны, а вот то, что говорится в писании по поводу верхнего, кажется бредом. — Потому что хочу верить. — Ну надо же, какая недалёкая молодёжь пошла, — качает головой Бастер, а с его лица всё не исчезает сочувствующая улыбка. Чувствую себя обманутым и униженным от его слов, но стараюсь этого не показывать. — А сами вы как, во что верите? — И в верхний, и в нижний мир. Если бы я не верил хоть в один из них, то и второго бы не существовало, ты так не думаешь? — Наверное… Задумываюсь и молчу. Он прав. Не будь в самом деле верхнего мира, то с какой бы стати существовать нижнему? И если после смерти меня не заберёт к себе какой-то демон, которому положена дань, то вся наша религия — это попросту чья-то выдумка. — Ну же, Винсент, у тебя ведь ещё много вопросов. Задавай, пока я в добром здравии, — подбадривает меня Бастер, отчего я стараюсь выкинуть из головы мысль, что после смерти меня ждёт ровно ничего. — Нынешние традиции. Всегда ли они существовали или пошли с определённого момента? В частности, меня интересуют месяц скорби и сам ритуал в его конце. — На моей памяти и памяти моих предков жертву приносили всегда, — закашливается он, а после пары глотков воды продолжает: — Но думаю, что до событий оговоренной нами легенды такого обычая не было. Тогда люди вообще не придерживались традиций церкви и, видимо, за это и были наказаны. Звучит как бред: наказание за несоблюдение традиций. Но по лицу Паркинса я понимаю, что высказывать свои мысли на этот счёт мне не стоит. Бастер тут же потеряет расположение в мою сторону. — А что если народ решит в какой-то момент отказаться от месяца скорби и ритуала Дня нового сезона? — Люди на такое никогда не пойдут, — снова качает головой он, выглядя невероятно грустным. — Выступить против традиций для настоятеля означает или отгородить народ от себя, или расколоть его. В обоих случаях это будет означать немедленную смену настоятеля, ведь тот, кто не придерживается правил священного писания, не достоин стоять во главе деревни. — Однако мне кажется, что и вы, и Паркинс не особо согласны с таким положением вещей, — усмехаюсь я, глянув в сторону своего настоятеля. — Отнюдь, Винсент, — вклинивается Паркинс. — Быть настоятелем означает безоговорочно принять все правила священного писания и следовать им до конца своих дней. — И принимаете вы его весьма неохотно, — откидываюсь на спинку я. — Но черти с этим, ваши мозги уже не изменить. Лучше расскажите мне про город за океаном. Как думаете, там тоже приносят кого-то в жертву раз в год? Тема города редко когда обсуждалась людьми, и большинство из них воспринимали её как ещё одну легенду без подкреплённых доказательств. А очень редких путешественников, которые утверждали, что приплыли из-за океана, воспринимали как шутников. Лично мне всегда нравилась тема города и какой-никакой цивилизации. — Про континент на другой стороне от океана я тебе ничего сказать не могу. Возможно, наш континент и вовсе является единственным. Ну вот, так и знал. Бастер тоже приверженец того, что никакого города не существует. Я уже приготовился разочароваться и перейти к следующему вопросу, однако старик продолжает: — В деревушке к западу отсюда я встречал человека, который утверждал, что прибыл именно оттуда. Ему, конечно, мало кто верит, но настоятель Карен при последней нашей встрече говорил, что тот мужчина всё ещё живёт у них. — Вот бы встретиться с ним, — шепчу себе под нос, но, кажется, никто меня не расслышал. — Когда вы, говорите, в последний раз общались с настоятелем Кареном? — спрашиваю куда громче. — Во время прошлого закрытия сезона. Тогда он гостил у нас и делился последними новостями. — Ладно, с этим понятно, — киваю я, записав парочку предложений в блокноте. — Есть у меня ещё один вопросец, пусть и, скорее всего, помочь вы мне не сможете. Книга «Демоны среди людей». Слышали когда-то о такой? — Вряд ли мне попадалось подобное название, но могу выдать вам доступ в библиотеку, пока вы гостите у нас. — Господин Бастер, так ведь не положено, — неуверенно подаёт голос Паркинс, но действующий настоятель жестом руки заставляет его замолчать. — Жертве в месяц скорби положены любые привилегии, — исчерпывающе отвечает Бастер, а я наконец понимаю, отчего он так отчаянно рассматривал мой лоб при встрече. Он заметил метку, и всё-таки ни моя чёлка, ни его предположительно слабое зрение не помогли это скрыть. — Примите наши глубочайшие извинения, что посмели скрыть это от вас, — оправдывается Паркинс, а мне хочется отвернуться от этого обмена любезностями, но я продолжаю наблюдать, чтобы увидеть, не злится ли Бастер. Однако он вполне спокоен, разве что выглядит утомлённым. — Не смею гневаться на вас. Раз это было желанием молодой дани нижнему миру, то и отказать ему было бы непозволительно. Паркинс вздыхает с облегчением и склоняет перед стариком голову, а я собираюсь уже попрощаться, но тут голову поднимает Лейон и тихо скулит: — Могу я тоже задать пару вопросов? Пожалуйста. — Конечно, юноша. Только если я смогу на них ответить. Я бы закатил глаза с очередного тона Лея, но отчего-то и самого берёт любопытство, что он там решил задать. — Сперва по поводу библиотеки: есть ли у вас там книги, которые каким-то образом отличаются письменностью? Например, написанные словами, которые невозможно прочитать. — Никогда таких не встречал… Но вы можете поспрашивать смотрителя библиотеки. Он частенько у нас перебирает книги и некоторые относит в архив. Вижу по взгляду Лейона, что он унывает и опускает плечи. В такие моменты я становлюсь сам не свой в желании подойти и пожалеть, но нет, не стану. — Тогда ещё одно, — тише прежнего продолжает он. — Ваша деревня немного отличается от нашей. В частности, большим количеством фонарей и более современными телегами. Как вы пришли к этому? — Точно, и правда! — осеняет меня. — Ведь ваше же писание запрещает идти против привычных устоев! — Наше писание… — кашляет в руку Бастер, выглядя растерянно. — Наше писание запрещает добиваться всего исключительно с помощью технологий, но прогресс у нас не под запретом. — Хотите сказать, что писание разных деревень тоже отличается? — приподнимаюсь на стуле я. Паркинсу тоже не удаётся скрыть своё удивление. — Не думаю, что слишком значительно, но если вам будет угодно, то можете взять один экземпляр к себе в деревню для изучения, — отвечает нам Бастер и снова принимает решение лечь. — У меня уже не будет времени изучить все двенадцать томов вашего писания, но дайте угадаю! В вашем писании тоже есть какие-то несуразные правила по типу «Не наедайся много, иначе наведёшь на себя гнев богов». Поэтому у вас все настолько тощие, так? Я, конечно же, веселюсь и в действительности ни разу не уверен в своих словах, однако Бастер всем нам утвердительно кивает: — Ты абсолютно прав. Чревоугодие у нас под полнейшим запретом. — Ч-что? — оседаю я, сложив руки на колени. — Но ведь это бред! У нас в деревне есть и тощие, и полные люди, но никто из них не наказывается богами. А вот построй кто-то из нас сельскохозяйственную технику, так его тут же осудят! Так во что верить? — смотрю на обоих настоятелей и наверняка выгляжу крайне разочарованным. Я думал, что больше разочароваться в религии, чем у меня было до этого, невозможно. — Скажи мне, Паркинс: во что?! — Угомонитесь, юноша, всему должно быть разумное объяснение, — пытается угомонить Бастер, но пока я не вижу никаких объяснений кроме того, что все правила писания — ложь и бред. — Должно быть, здесь был территориальный вопрос. Где-то действовало одно правило, где-то — другое. А для нас важно подчиняться именно обычаям той деревни, в которой мы живём, — выкладывает свой аргумент Паркинс. И я бы высказался ещё и против этого, потому как звучит неубедительно, но, видимо, для этих людей удобнее верить в такую правду. Спорить с Бастером я смысла не вижу, потому как старик буквально на последнем издыхании, а спорить с Паркинсом я могу позволить себе и дома. — Всё, хватит, — поднимаюсь я, скрыв глаза под чёлкой. — Пойдёмте уже в библиотеку, у нас мало времени. Паркинс спешно встаёт и принимается благодарить и прощаться с Бастером. Лейон тоже высказывает ему почтение и пожелание скорейшего выздоровления, я же попросту не умею льстить и не умею прощаться, поэтому вылетаю за дверь первым, закрыв лицо рукой. Почему им — религиозным фанатикам — эта новость воспринимается как нечто, чему нужно придумать объяснение, а я на стену готов лезть от осознания того, что всё может оказаться ложью? — Вин, ты как? — оказывается около меня Лейон, а я с неким трудом прихожу в себя, убирая его руку, которой он собирается меня коснуться. — Нормально. Пойдёмте уже найдём того Гилберта, и пусть покажет нам библиотеку, — слегка отстранённо прошу я, стараясь не смотреть никому из них в лицо. — Тебя правда так сильно удивило различие в содержании писаний? — еле слышно спрашивает Паркинс, поравнявшись со мной. — Очень сильно. А тебя правда нет? — Не вижу ничего удивительного, что некоторые части содержания могли потерпеть изменения. Если это сделали, значит, так было необходимо, — пожимает плечами он, в то время как мои кулаки невольно сжимаются.  — Большего бреда я и не слышал! Выходит, любой мог внести в писание какие-то небылицы, а все остальные — им следовать! — Ты слишком много об этом думаешь. — А ты совсем об этом не думаешь! — кидаю на него обиженный взгляд, после чего отворачиваюсь и пытаюсь отыскать на улице среди остальных людей Гилберта. Тот находится около одной женщины с опущенными глазами и открытым лбом, на котором красуется такая же метка, какая есть и на мне. В этой деревне тоже имеется своя жертва, которую вот-вот отправят в нижний мир, и с ней мне захотелось поговорить даже больше, чем попасть в библиотеку. Паркинс тут же занимает разговором Гилберта, а я плавно подхожу к его прошлой собеседнице, которая выглядит до безобразия смиренной, но надеюсь, что в разговоре она окажется поприятнее. — Добрый вечер, меня зовут Винсент, — склоняю голову я, что вместе со мной делает и Лейон, оказавшийся рядом. Наверное, мне и не нужно было использовать жест уважения, ведь мы имеем с ней одинаковый статус, но об этом лучше бы широкому кругу лиц не знать, а сейчас за нами наблюдают. — Приветствую, гости из соседней деревни, моё имя — госпожа Месариль, — с опущенным взглядом произносит она. Всё же пока впечатления она на меня не произвела. — У вас в деревне ко всем принято обращаться «госпожа» и «господин» или есть исключения? — Скорее эти обращения являются исключительными. Такие приемлемы к настоятелю, старейшинам и, конечно же, к дани. — Как вы относитесь к своему статусу, хотелось бы что-то изменить? — Отношусь как к своему долгу и боюсь, что неправильно говорить что-то об изменениях. — А как тогда вы решили потратить отведённое вам время? — Писание рекомендует проводить это время с народом, поэтому я как можно чаще стараюсь быть на людях и общаться с ними. Вчера я читала проповедь молодёжи, а в следующие несколько дней буду преподавать уроки в школе. Нужно нести своё слово в массы, чтобы дать людям как можно больше того, что я могу им дать. Самый скучный ответ, который я бы только и мог получить. Задавать следующий вопрос мне и вовсе кажется неуместным, но если тихо… — Скажите, а вы совсем не боитесь огня и нижнего мира? Как я и думал, её лицо делается грозным и осуждающим. — Не смейте и думать о подобном, молодой человек! Меня выбрал настоятель, чтобы я могла послужить народу и спасти их жизни от неминуемой гибели. Дань не имеет права бояться и отступать. — Но мы ведь живые люди, — отвечаю ещё тише и в сторону. Те, кто сочинял писание, явно были не в своём уме, и теперь мне ещё больше хочется доказать это. — Госпожа Месариль, не желаете ли вы последовать со мной в библиотеку? Настоятель как раз дал мне и моим спутникам возможность осмотреть книги вашей деревни. — Раз гостям так угодно, — кивает она, но явно без желания. — Однако я могу вам уделить не более получаса, потому как в скором времени у меня назначен ужин в широком кругу, а начать без меня они не смогут. — Конечно, я не отниму у вас много времени. Пока мы ждём Гилберта и Паркинса, госпожа Месариль снова уходит переговорить с одним из местных жителей. Людей в этой деревне вроде бы примерно столько, сколько и в нашей, может, даже больше, но по виду этой женщины я догадываюсь, что она правда знает здесь всех. Неужели не жаль тратить свою жизнь настолько бессмысленным образом? — Что ты задумал, Вин? — тихо спрашивает у меня Лейон, пока мы ждём в сторонке. — Ничего такого, — отворачиваюсь я. — А по твоему виду как раз что-то придумал, и что-то нехорошее. Ты ведь не думаешь затевать ссоры с этой женщиной? — Зачем мне это? Нет, не собираюсь, всего-то хочу переговорить с ней с глазу на глаз, чтобы никто не видел. — Винсент… Вскоре возвращаются Паркинс с Гилбертом, и мы, захватив с собой Месариль, направляемся в двухэтажное здание напротив церкви. Библиотека практически никак не отличается от нашей, с той лишь разницей, что для неё использовалось отдельное здание. Гилберт остался у дверей, подхватив одну из церковных книг, теперь внимания на нас он не обращал. — Вы — ищите свою иностранную литературу и расспросите смотрителя, — киваю я на Паркинса с Лейоном, — а мы — на второй этаж. Моё заявление вроде бы не звучит как приказ, но Месариль мне легко подчиняется, поднимаясь по лестнице вслед. Едва закрыв за собой ветхую дверь, я резко разворачиваюсь к женщине и пронзительно в неё всматриваюсь. По сути можно было бы взять с собой и Паркинса с Леем, но пока они внизу, я точно буду уверен, что нам никто не помешает и никто не подслушает. — Молодому человеку есть что сказать мне? — недоумевает Месариль, смерив меня взглядом, каким смотрят на недостойного. — Да. И показать, — кладу руку на лоб и медленно открываю лоб, чтобы указать ей на метку жертвы. — Здесь какое-то недоразумение. Это краска? — делает она шаг назад. — Это стигма. Такая же, как и у вас. — Этого не может быть. Жертва не может отлучаться от своего народа в месяц скорби. — Не может? А что меня держит? — подавляю смешок я, хотя очень хочется рассмеяться вслух. — Нас что, цепью что-то удерживает около жертвенного столба или мы не имеем права на своё собственное мнение? Мои слова, конечно же, звучат для неё как какая-то дичь. Естественно, по её собственным доводам, своего мнения ни у меня, ни у неё быть не может. Только коллективное, а оно гласит сидеть спокойно в деревне и ждать того момента, пока сожгут. — Вы, должно быть, не в своём уме! — делает ещё один шаг она. — Перспектива скорой смерти в восемнадцать и не на такое толкнёт. Скажите, а вы верите в нижний мир? — пытаюсь игнорировать её пренебрежение и сделать то, что планировал. — Конечно, верю! — И что нас с вами ждёт после сожжения, как считаете? — Писание умалчивает об этом, но в любом случае наша с вами роль в этом деле праведна. Поэтому и вы должны вернуться к своему народу немедленно! Прикрываю глаза, но в душе продолжаю смеяться. Эта женщина тоже решила, что я сбежал. Даже народ соседней деревни совсем в меня не верит. — Я вернусь, вне сомнений. И с судьбой своей смирился, но всё равно хочу узнать как можно больше про нижний мир и про то, что нас может ожидать в нём. Неужели лично вам всё равно? — Пока я существую в этом мире, значение имеет лишь один он, — уже более расслабленно отвечает мне она, а затем и вовсе смягчает голос, прежде чем продолжить: — Но тебе всего восемнадцать, в таком возрасте этого не понять. О чём только думал настоятель, выбирая ребёнка? — Наверно, поэтому мне немного страшно, и я позвал вас кое-что попросить, — чувствую сомнения в своём голосе, но всё равно собираюсь это произнести. — Как окажетесь в нижнем мире, найдите меня. Я прошу это для перестраховки. Просто чтобы знать, что после смерти меня будет ждать хоть что-то. — Я выполню вашу просьбу, молодой человек. Винсент… — Арлесс. Сомневаюсь только, что в нижнем мире моя фамилия будет что-то значить. Ещё никогда неизвестность не пугала меня настолько, насколько пугает прямо сейчас. Чувствую себя рабом системы, в которой ничего не могу изменить, и остаётся только копошиться в пыльных книжках, в которых всё равно нет ответов. Месариль вскоре уходит, а на попытки Лейона выспросить меня, о чём мы говорили, я отмахиваюсь, предпочитая зарыться в здешнюю литературу. В частности, в ту самую книгу с легендой о двух братьях. Выглядела она слишком отличной от нашей, и что-то мне подсказывало, что в другой деревне нам могли бы открыться новые факты.