Во святость иллюзий

— Расскажите сперва, кто вы такие и откуда приехали? Отшельник всё же пригласил нас в дом, в котором я не постеснялся занять одно кресло вместе с Леем. Всё равно мест для сидения тут немного, а незнакомец религиозным фанатиком не выглядит, поэтому не осудит. — Мы приехали из деревни, что в полутора-двух днях пути отсюда, если ехать на священном животном, — начинает Паркинс, но отшельник его поправляет: — Лошадь. — Лошадь? — Да. Ваше священное животное называется лошадью. До появления машин лошади выступали как главное транспортное средство, но сейчас пользуются малой популярностью. — В писании сказано, что это именно священное животное. В книгах даже есть история их возникновения, — пытается отстоять своё Паркинс, но, видимо, этот человек не станет даже притворяться, что поверил ему. — Вы ведь не поспорить сюда пришли, верно? У меня есть своя правда, с которой я жил и которую видел своими глазами. Никакие сомнительные книжки без научных подтверждений не заставят меня думать иначе, — отшельник ставит стул около столика и оказывается прямо напротив моих глаз. Похоже, он понял, кто из присутствующих будет внимательнее всего его слушать. — А как твоё имя? У тебя ведь есть имя? А то все в деревне зовут отшельником и никак иначе, — вспоминаю я, вдруг осознав, что этот человек, должно быть, крайне несчастен в своей одинокой жизни, в которой его и по имени-то никто не зовёт. — Если хотите, называйте меня Дэвин, — как-то совсем удручённо произносит он. — Да тебя же можно называть Вином, прямо как меня! Я Винсент! — пытаюсь улыбнуться, лишь бы приумножить его расположение, но, кажется, у меня не получается. Выглядит он совсем взрослым, и взгляд у него пропитанный болью. Я, наверно, в его глазах не более чем наивный ребёнок, кем он меня и заставляет себя чувствовать. На меня так даже отец никогда не смотрел, что уж говорить про незнакомцев. — Л-ладно, проехали. Расскажи нам про город. — Что именно вас интересует? Как я понял, вы не знаете совсем ничего, поэтому рассказ может затянуться, а времени у нас немного, — он скашивает взгляд на моё плечо, а я вспоминаю, что оно и правда болит, но уже не так сильно. — Какой он из себя вообще? — «Город» в вашем понимании — это земля за океаном, которая объединена в одну большую деревню, так? Я киваю, с ожиданием в глазах призывая его продолжить, но дальнейшие слова будят во мне ещё больше любопытства. — Но это не так. Начиная от размера земель, заканчивая укладом жизни, вы понятия не имеете о том, как в самом деле устроена жизнь за океаном. От этого серьёзного тона по моему телу пробегает табун мурашек, отчего Лейон начинает поглаживать меня по голове, что я ему с удовольствием позволяю. А вот Паркинс сидит в стороне максимально безучастно, словно и не слушает вовсе. — Континент за океаном, — продолжает Дэвин, — это огромные земли, разделённые на несколько государств, в центре которых существуют столицы — это и есть города. В столице живёт правитель, который при помощи советников и гвардейцев управляет своим государством. Эта земля, если сравнивать со всей остальной, будет выглядеть вот так: — Дэвин пододвигает к нам поднос с тарелкой и смещает круг посудины влево, а справа ставит совсем небольшую чашу, с которой он до этого пил какой-то напиток. На неё-то он и указывает пальцем. — Это наша земля? Ты шутишь? — резко откидываюсь я, в следующую секунду шипя от боли. — Ваш остров не единственный. Вокруг наверняка есть ещё куча других, проблема в том, что эту часть океана ни одна страна так и не смогла изучить. В этих местах постоянно бушуют штормы, и выбираться сюда на корабле сродни самоубийству. — Наше священное писание говорит нам, что мы находимся на одной половине континента, а другая земля за океаном — вторая. Больше земель быть не должно, — неуверенно, словно разочарованно высказывается Лейон, но, по мне, так лучше бы он помалкивал. — Я уже говорил, что отношусь к вашему писанию как к сказочке. Из всех двенадцати книг я бы, наверно, только страницу истины оставил. — А что? Что бы ты оставил? — в своём голосе я уже и не слышу никакого терпения, а Дэвин как специально тянет с ответом. — Знаешь, жить в вашем обществе со своими правилами довольно сложно. Не думаю, что ты готов к правде, потому что ты или воспримешь её всерьёз и твоё существование превратится в ужас, или не поверишь и, как все, сочтёшь меня сумасшедшим. — Мне осталось жить двадцать дней. Не думаю, что правда хоть что-то изменит конкретно для меня, — усмехаюсь, но внутри понимаю, что если он сейчас скажет, что никакого нижнего мира нет, я чокнусь на месте. И не сбегу ведь никуда, и народ не смогу ни в чём переубедить. — Ты читал писание полностью? — Боги, нет. Как бы я смог за свои восемнадцать лет осилить все двенадцать томов? Мне это даже не так интересно. С писанием я знаком поверхностно. То, что в школе преподавали, то и учил. — Ну а ты? — теперь он обращается к Лейону, на что я бы сказал, что его мнение не так важно, но всё же нахожу в себе силы прикусить язык. — Читал, но не полностью. Первые четыре книги прочитал полностью, далее уже около половины каждую читал, — смиренно отвечает он, а я и не понимаю, какое это имеет значение? После Дэвин переводит выжидающий взгляд в сторону Паркинса, отчего мне становится немного смешно. — Я настоятель своей деревни, писание изучил полностью и постоянно перечитываю. Его содержание знаю практически наизусть. Пусть отшельник и не меняется в лице, но некое удивление в глазах я всё же замечаю. — Настоятель деревни и здесь? Насколько я знаю, в месяц скорби вам запрещены путешествия, — слышу в голосе Дэвина сомнения, но по крайней мере прекратить с нами диалог он пока не намерен. — У меня были особые причины. В частности вот он, — тыкает на меня Паркинс. — Винсент настоял на этом путешествии, и я не нашёл в себе силы убедить его в обратном. Все мы тут только ради него. Дэвин ещё раз осматривает нас троих, после чего возвращает своё внимание к ёмкости с напитком. — Я читал ваше писание тоже поверхностно и абсолютно уверен, что его писали люди. Разные люди. С дополнениями и переизданиями. Стиль письма древний, таким пользовались на моих родных землях около тысячи лет тому назад, значит, могу предположить, что основатели вашей культуры прибыли с континента и раньше жили на берегу по ту сторону океана, так как у вас сохранился континентальный язык. Мне показалось, что сейчас Паркинс должен был возмутиться и начать спор, но он всё так же смиренно молчит, лишь осуждающе поглядывая на меня, решившего перебраться к Лею на колени. — А что до достоверности, то на наших землях тоже ходит легенда про древние верхний, средний и нижний миры. Исходя из неё мы живём в среднем, а каждый из миров поддерживает существование один другого. Но, в отличие от вас, эта легенда ни к чему нас на континенте не обязывала. Жителей верхнего мира мы никогда не называли богами, а нижние не стали для нас демонами. — А жертвы? — сглатываю я. — Что по поводу жертв и месяца скорби в честь них? — Нам даже в голову такого не приходило, — разводит руками он, а внутри меня словно что-то опускается вниз. Оказывается, во всём этом нет смысла. Оказывается, можно не приносить жертву и продолжать жить. Оказывается, ничего не случится, если отгородиться от традиций, как этот человек. — Винсент, давай заканчивать с этим, нам нужно к медикам, — замечает моё переменившееся лицо Паркинс. — Нет! Ты можешь встать и уйти, но я останусь и ещё послушаю. Настоятелю не остаётся ничего другого, кроме как откинуться на спинку кресла и изобразить недовольство. Не тащить же ему меня силой. — Получается так, что нам вовсе необязательно сжигать Вина в День нового сезона? — не скрывая восторга, задаёт вопрос Лейон, но больше смотрит на Паркинса. А тот теряется и не знает, что ответить. — Разве народ даст? Даже не пытайся, Лей, я был готов к такому исходу ещё год назад, когда впервые просил Паркинса выбрать меня жертвой. — Но если в сжигании нет никакого смысла!.. Если за океаном вполне себе нормально живут, не принося жертву, то… — Прекрати, — кладу руку на его щёку и взглядом пытаюсь ему приказать не расклеиваться ещё сильнее. — В панике нет смысла. Меня пока никто не сжигает, я с тобой. Вижу эту привязанность в глазах и понимаю, что полностью в ней виноват, но кто же теперь меня остановит? — Ты сам вызвался стать жертвой вашего ритуала? — подаёт недоумённый голос Дэвин. — Разве такого человека не должен выбирать настоятель? — Я напросился на эту роль у настоятеля, — опускаю голову я, наверно, даже пожалев об этом. — Больше года просил и получил своё. — Зачем? — Потому что хотел попасть в нижний мир. В писании ведь сказано, что жертва отдаётся какому-то демону как дань и продолжает свою жизнь в нижнем мире, но раз за океаном вы живёте без всего этого, то, наверное, и смысла в моём решении не было. — Никто не знает, что станет с человеком после смерти. Жизнь — это, скорее всего, проходной этап между мирами. Может быть, ты и получишь своё, — пытается приободрить меня Дэвин, на что я только грустно улыбаюсь и всё же отчасти чувствую благодарность за его слова. — Скажи, а как на ваших землях справлялись со стихией, засухой? — спрашиваю без надежды, просто чтобы сравнить то, как относятся к этому религиозные фанатики и нормальный человек. — Засухи нас заставали, но для полива урожая мы использовали другие источники воды. Бурили скважины, ведь и под землёй достаточно жидкости, подключали шланги и пользовались. От бури прятались в домах — наши дома покрепче ваших, мы строим их только из камня — ну а домашний скот иногда страдал, однозначно. Но никогда люди в этом не обвиняли никакие высшие силы и фантомных существ. Потерял лошадь? Значит, сам человек виноват, а не его грех. К слову, о грехах, ваша связь ведь должна считаться запретной? — наконец Дэвин обращает внимание на наши совсем не дружеские посиделки с Леем, а моё настроение от этого повышается. — Да, мы нарушили сразу три запрета, — беру руку Лея в свою и непроизвольно сжимаю, что он позволяет мне сделать с удовольствием. — Вас за это наказали? — Нет, пока в моей жизни всё просто прекрасно. Всё сходит с рук, и, в целом, я счастлив. Ну, разве что правда, которую я узнал, расстраивает, но, наверно, она не зависит от наших грехов. Устал. Как же я устал от всего. Настал тот момент, когда я сдулся и не хочу ровно ничего, но, скорее всего, это ранение вводит меня в плохое самочувствие и добавляет сонливости. Пусть и по ощущениям та палка не вошла в меня слишком глубоко. — За океаном внебрачная связь не означает что-либо нехорошее. Есть даже женщины, которые самостоятельно воспитывают своих детей, в то время как отцы их бросили. Связь между мужчинами даже считается удобнее в неком плане, нет риска беременности и отношения в целом более свободные. Хотя встречаются такие и редко. — Прям про какую-то страну мечты нам рассказал, — уже полулёжа говорю я. — Почему сам не вернёшься туда, раз там так хорошо? — Был бы способ, — делается грустным Дэвин. — Я пережил крушение в океане и гибель товарищей, а сам чудом выжил, наткнувшись на этот остров. Выплыть ещё раз означает рисковать повторить то же самое, только вот под рукой может не подвернуться земли для спасения. Тут пусть и странные люди со своими обычаями, но хотя бы еда есть, мне могло и в этом не повезти. — То есть если сюда приплывёт корабль с континента, ты побоишься на него садиться, чтобы вернуться на родные земли? — слегка удивляюсь я. — Скорее всего, риски будут слишком велики, и я выберу продолжить свою жизнь здесь. Местные жители боятся подходить ко мне, но, когда мне это требуется, помогают. — Я даже отчасти понимаю, почему они тебя боятся, — трогаю ноющее плечо, пытаясь улыбнуться, но от этого только истощаюсь всё больше. — Прости за такой не тёплый приём, но не стоило тебе пробираться на чужую территорию. Это чревато. — И ты прости, но у нас вообще нет такого понятия, как чужая территория. Любой человек свободно может войти на любой участок, и это не должно восприниматься как-то странно. — Боюсь, мне такого не понять, — качает головой Дэвин. — В месте, откуда я родом, в одном доме могли жить две семьи, но даже в таком положении существовали чёткие границы личного. Даже в чужую комнату не заходили без разрешения. — Сколько ты уже здесь? — спрашиваю, понимая, что основные мысли закончились, но заканчивать разговор отчаянно не хочется. Больше у меня не будет возможности пообщаться с настолько интересным человеком. — Уже пошёл восьмой год. — Путешествовал? — Не вижу смысла, если каждый населённый пункт у вас примерно одинаков, а правящего всеми землями человека так и вовсе нет, — пожимает плечами Дэвин, всё косясь на Паркинса, который не выказывает ни толики заинтересованности в разговоре. — У нас когда-то был правитель. История про двух братьев, слышал такую? — оживаю я, ведь, возможно, у Дэвина будет ещё одна своя версия. — Слышал от местных, но сам отношу её к сказке, как и всё писание в целом. Вашего острова даже на наших картах мира не было, поэтому и его истории я не знаю. Снова чувствую как пустоту, так и некую удовлетворённость, что всё-таки удалось узнать нечто интересное. — Я так понимаю, Винсент, ты всё? — предельно строгим голосом прерывает мои размышления Паркинс, когда я замолкаю. Небось только и ждёт, чтобы поскорее отсюда убраться. — Да! — выкрикиваю и загадочно улыбаюсь, сделав лицо особенно хитрым. — Только об одном тебя попрошу, Дэвин, напоследок: нарисуй мне карту вашего мира. Паркинс тут же начинает возмущаться, но мне так хочется пропустить мимо ушей все слова его негодования, а только наблюдать за лицом. С Лейоном мне повезло больше, он почти во всём со мной согласен и всегда принимает мою точку зрения. Дэвин хоть и удивляется моей просьбе, но относится к ней вполне понимающе. Он даже открыл одну из книг, где как раз была пропечатана карта. Вырвать и отдать её мне он, конечно же, не смог бы, но перерисовать для него особого труда составить не должно. Попутно рисунку, мы ещё поговорили немного про различные языки каждой из стран, а я в очередной раз пожалел, что никогда не смогу оказаться на большой земле. А континент, по сравнению с нашим островом, невероятно большой. Жизни бы не хватило, чтобы весь его обойти, но, видимо, для этого люди и соорудили машину, которая могла мчать их, не используя священное животное. Повезло, должно быть, тем людям, которые родились на большом континенте. — Знаешь, спасибо тебе за то, что пришёл, не побоялся и поговорил. Мне этого не хватало. Обыкновенного разговора не хватало, — Дэвин протягивает мне руку, но как только понимает, что я не знаю, что делать, хватает меня за пальцы и начинает трясти. Я уже было посмотрел на Лея, уловив что-то вроде взгляда ревности, но Дэвин поспешил оправдаться: — Рукопожатие — это жест прощания. Ничего особенного. Причём обратился он именно к Лейону, извиняясь за вольность. — Мне тоже было интересно тебя послушать. Правда, интересно. Никто на этих землях, скорее всего, не мыслит, как ты, а мне как раз таких людей не хватает, — говорю чистую правду и впервые не хочу обрывать нашу встречу так же резко, как я привык это делать с остальными людьми. — Что дальше планируешь делать? — Соберу свои заметки в одном месте и напишу что-то вроде книги. Ну а потом меня ждут ритуал и открытие правды про нижний мир, — кривлю губы я, ощущая, что теперь не так уж сильно и хочу этого сожжения на глазах у публики. — Может быть, тебя что-то за чертой смерти и ждёт, но всё же ваши выдуманные правила и ритуалы вряд ли могут что-то значить. Немного задевает, да. Но что я могу сделать? И мнение народа не изменить, и свою точку зрения Дэвину не втолковать. — Для меня значит. Я принял такое решение и буду следовать ему до конца. А менять коллективное мнение нужно постепенно. Начну с книги, позже будет что-то ещё, но когда-то мой народ сможет отойти от правила жертвоприношения. По крайней мере, я уйду из жизни с этой мыслью. Прощай, Дэвин, больше мы не увидимся. Последние кивки друг другу, и всё, долгожданная встреча подошла к концу. Несомненно, я узнал много всего нового и полезного, а в частности убедился в своей правоте: религии за океаном не существует и боги не станут уничтожать людей за какие-то их оплошности. Узнал в основном только для себя одного, и теперь предстоит донести хоть что-то из этого людям. Медик из местной больницы почти не удивился моей ране, узнав, как я её получил. В этой деревне дом отшельника все стараются обходить стороной, называя его жителя бешеным и сумасшедшим, но я в ответ пошутил, что если пройти первый обмен любезностями в виде небольшой драки, то и подружиться с ним можно. Но, глядя на мою перепачканную в крови одежду, мне не поверили, предложив в обмен новую куртку, на что пришлось согласиться. Вот теперь можно и домой. Конечно, в свете последних событий я бы предпочёл потратить время на путешествие по своему острову, чтобы послушать варианты легенд других настоятелей, но это станет перебором. Мы и так достаточно задержались, а Паркинс небось меня поносит всеми нехорошими проклятиями, которые настоятелю вслух говорить никак нельзя. — Нам до дома полтора дня пути. Придётся где-то остановиться и переждать темноту, — как-то грустно произносит Паркинс, пока мы готовимся к отъезду. — Разожжём костёр, да? — выглядывает Лейон, погрузив в повозку тёплые одеяла, которых нам тоже не пожалели. — А ещё прижмёмся друг другу и будем так согреваться, — больше для того, чтобы подразнить, говорю я. Реакция ожидаема: Лей смущается, но по глазам вижу, что ждёт именно этого; Паркинс осуждающе молчит. В очередном обмене любезностями я, как обычно, не участвовал, ожидал в сторонке того момента, как мы смогли бы отъехать, потом сделать остановку, и я покурил. Так уже хочется сигарету, что губы чешутся, а они там всё продолжают прощаться. На этот раз нас провожать сбежались все, кто только мог: настоятель, смотритель церкви, старейшины, послушники, просто прохожие. Все они одаривали нас так, словно я жертва их собственной деревни, а все дары необходимо было принести за один день. Снарядили они нас едой, напитками, тёплыми вещами, дорогой посудой, даже какого-то животного хотели дать, но от этого Паркинс отказался. В итоге выехали мы позже, чем планировали и ещё не факт, что к вечеру завтрашнего дня доберёмся. Я не провидец, но думаю, что приём нас будет ждать самый горячий, а расспросы — самые пытливые.