Во святость иллюзий

— Всё равно нам никто из народа не поверит, — задумчиво произношу я, прокрутив несколько вариантов диалога с семьёй и некоторыми остальными жителями. — Поэтому и рассказывать многого не нужно. Тебе будет лучшее вообще помалкивать, Винсент, и позволить говорить мне, — крайне недовольно высказывается Паркинс, и сейчас не могу возразить, что он не прав. — Но зато мы сами узнали правду, — успокаивающе произносит Лейон, но интонация у него такая, словно он пытается только лишь меня приободрить, что мне сейчас совершенно не нужно. — Паркинс, а что ты думаешь по поводу того, что рассказал нам Дэвин? Оказывается, люди вполне могут жить без религии, обычаев и писания. Не чувствуешь никакого разочарования? — подаюсь вперёд, чтобы сесть рядом с настоятелем, а Лея оставляю сидеть рядом с багажом. С ним, конечно, хорошо и тепло, но, по-моему, фраза «Человека должно быть в меру» сейчас полностью оправдывает себя. — Нет, почему бы я чувствовал разочарование? — удивляется, но я-то знаю, что он не до конца честен с собой. — Ты ведь жизнь посвятил религии, а сейчас её легко можно вычеркнуть из жизни, — усмехаюсь, представив то, насколько бы я стал счастлив и насколько бы круто повернулась наша жизнь. — Нельзя её вычеркнуть, Винсент, никак нельзя, как ты не понимаешь! Народ живёт с ней, ест, гуляет, работает и ложится спать именно с религией на уме. То, что мы узнали что-то из уст человека, который якобы побывал за океаном, ещё ничего не значит. У народа своя правда, и они не поверят во что-то ещё. — Ты же сам хотел, чтобы я написал книгу. Чтобы народ поменял своё мнение! Поехал за черту деревни, терпишь мой несносный характер и мои отношения с другим парнем. Почему тогда сейчас не согласен? — чувствую разрыв шаблона и минус к поддержке, поэтому точно не отстану от Паркинса, пока тот не выскажет мне свои настоящие мотивы. — Понимаешь ли, заставить людей отказаться от религии — это ещё сложнее, чем убедить их в том, что картошка несъедобна. Представь только: они столетиями выращивали и ели картофель, а тут внезапно один человек им говорит, что его есть нельзя. Без никаких на то оснований и доказательств. Возникнет бунт, возможно, драки, и, самое главное, выращивать картошку продолжат, только вот тех, кто кричит о её непригодности, будут считать врагами. Другой путь отказа людей от данной пищи — это постепенно вводить в разговоры причины, почему именно картошка несъедобна. Если люди несколько лет будут обсуждать то, насколько вредно есть блюда из картофеля, то они сами невольно начнут отказываться от него, чтобы проверить эффект. Со временем и огород начнут засаживать чем-то другим, и так постепенно картошка выйдет из общего обихода. Но не одним щелчком пальцев, не за год и не за два. Скорее всего, на это потребуется поколение. Примерно то же самое и с религией. — Хочешь сказать, что люди способны отказаться от религии через одно поколение? — Если правильно их направлять, то смогут. Возможно, не полностью, но лично я бы желал отучить народ от жертвоприношения, это мне кажется самым неправильным во всём писании, — опускает голову он, словно стыдится своих же слов. — Не вздумайте никому об этом проболтаться! — добавляет куда строже, глянув сперва на меня, а затем и на Лейона. — Мы и не станем болтать, это не в наших интересах! Лучше расскажи, как ты планируешь менять мнение народа. Лей тоже подползает ближе, чтобы примоститься у меня за спиной. Даже понять не могу, ему тоже интересно послушать планы Паркинса или он уже попросту не может без меня? Уж лучше бы было первое. — У меня одного это может и не получиться, жизни не хватит, но я постараюсь собрать вокруг себя людей со схожими твоим мыслями и поддержать. — Станешь таким себе серым кардиналом, который весь из себя праведный, а в самом деле готовящий революцию? — смеюсь и тоже откидываюсь на Лея, чтобы тот меня обнимал. Держать спину с раной в плече становится всё тяжелее, поэтому и опора в виде живого человека мне очень кстати. — Ума не приложу, откуда ты находишь силы веселиться, если сам выбрал путь жертвы нижнему миру? — Да я просто не боюсь, в отличие от большинства людей. Обидно, конечно, будет, если ни в какой нижний мир меня не заберут, но обидно будет недолго. Смерть — это смерть, без пути назад, и надеюсь, что без сожалений. — А ты мог бы и тут прожить вполне полезную жизнь… — говорит настолько тихо, что я почти не улавливаю сути и решаю переспросить: — Что-что? — Нет, ничего такого. Отдыхай, Винсент. Но, впрочем, не так уж это и важно. С усталостью бороться куда сложнее, чем с любопытством, а во время этой поездки уставать я стал куда чаще, чем раньше. А ещё эти сны… На этот раз я не совсем уснул, потому что чётко ощущал, что лежу на Лейоне, а он трогает мои волосы. Скорее всего, просто дремал, рассматривая ещё какие-то картинки. Начинаю отчётливо понимать, что наблюдаю за спором нескольких существ, но не могу разобрать ни слова из сути их разговора. Самый мелких из них кажется самым недовольным, а вместе с тем и самым энергичным. Ещё один показался мне серьёзным и оттого пугающим, третий отмахивается от остальных двоих так, словно его это не касается, но закончился их спор на том, что последний из них обратил внимание на то место, где стою я. Сперва мне показалось, что видеть меня они не должны, они и не видели, но чётко ощутили моё присутствие. Одно из существ улыбнулось, растянув клыки так, что я вспомнил их из прошлого своего сна. Это то же самое существо! Нет, я не спал, но точно отследил конец моего пребывания в том необычном месте. Меня словно бы выгнали, как нежелательного наблюдателя, тем самым заставив открыть глаза и осмотреться. Вокруг ещё светло, повозка двигается, а Лей меня гладит. Говорить мне не хочется, поэтому я поворачиваю голову в сторону и снова прикрываю глаза. Вот только ни уснуть, ни задремать у меня больше не получается.

***

К ночи нам повезло, и мы остановились у полуразрушенного дома, в котором, как я предполагаю, кто-то жил. Очень-очень давно, судя по тому, что развалины поросли многолетними растениями. Особо осматриваться у меня нет ни сил, ни возможности, вокруг сплошная темнота, и видно только то, что нам освещает огонь. Однако к утру я замечаю ещё несколько домов вдали, за кустами, и ещё некоторую густую растительность, которой никогда до этого не видел. Хотел было уже побродить здесь, но Паркинс отчаянно стал торопить нас выдвигаться немедленно. Были риски, что к ночи мы не доедем до родной деревни, и мало хотелось ночевать непонятно где. На протяжении всего дня я что-то записывал, жевал, рассматривал карту, курил на остановках, а потом снова записывал. Лишь под вечер обратил внимание на чем-то расстроенного Лейона. А потом понял, что за весь день не уделял ему практически никакого внимания. Отчасти потому, что Паркинс перестал резко реагировать на нашу близость, а больше причин пристать к Лею я найти не мог. У меня не имелось того же желания близости, как и у него, а ещё не хотелось, чтобы громила ко мне слишком уж привязывался. Мне-то терять практически нечего, я умру, а вот он останется и будет локти кусать, вспоминая наши общие моменты. Всё-таки ехать ему с нами не нужно было. Ночи он, конечно, мне скрасил, счастливым я себя почувствовал, но вот я его, кажется, сделал несчастным. И сейчас бы пожалеть Лейона и дать то, чего он хочет, но как бы не сделать тем самым ещё больнее. Оставлю всё как есть, я и так слишком сильно подпортил его психику, жестоко будет заставлять привязываться ко мне ещё сильнее. — Лейон, ты оставлял матери записку о том, куда пропал? — уже с наступлением темноты заводит разговор Паркинс. — Н-нет. Как-то в голову не пришло. Я тогда в спешке собрался и думал о том, что уже на следующий день буду дома. — Не очень хорошо, — укоризненно смотрит на него настоятель. Ещё одна проблема. Уж я-то нашёл способ предупредить свою семью, а громила даже весточки не потрудился оставить. Тут Паркинс прав, не очень хорошо. Вернее, очень нехорошо, ведь теперь мне будет стыдно перед Сантией тоже. По-настоящему стыдно. — Нам же ещё недалеко? — интересуюсь, но делаю вид, что настолько занят, что на лишние диалоги я не настроен. — Придётся доезжать по темноте. Тут не так долго, чтобы останавливаться ещё на одну ночь, — Паркинс даёт команду священному животному повернуть направо и продолжает: — Вот теперь ехать чётко по прямой. Как увидим огни, то будет наша деревня. Наконец-то. Путешествие было интересным и, несомненно, запомнится мне как самый яркий эпизод в жизни, но всё же приятно будет снова оказаться дома. — Только не усни, Винсент. Тебя, думаю, народ будет рад видеть особенно, — заботливо подчёркивает Паркинс, а я лишь молча соглашаюсь, откидываясь назад. Дорога заняла ещё около часа, прежде чем я заметил очертания зданий, обрамлённые светом. Самым большим из них является школа, так как та стоит в южной точке деревни. Весь остаток дороги Паркинс и Лей о чём-то тихо переговаривались, а мне хочется только молчать. Но по пересечению границы деревни я перебираюсь к ним. Первый же заметивший меня человек, несомненно, за глаза осудит, поэтому хочется находиться именно рядом с Паркинсом в этот момент. — Куда поедем? — еле слышно произношу я, с опаской озираясь по сторонам. Людей пока не наблюдается. — В центр, конечно же, — лёгким голосом отвечает мне Паркинс, внушая лишнюю уверенность. — В первую очередь нужно вернуть священное животное домой, а потом… Скорее всего, люди на площади потребуют объяснений, и их придётся дать немедленно, поэтому никуда не расходитесь. — Нам тоже придётся объясняться? — шарахается Лей, зля меня этим поведением больше обычного. Пробираться на повозку без разрешения он горазд, а ответить за свой поступок боится. Какой же трус! — Нет, от вас нужно всего лишь присутствие, а говорить буду я, — берёт на себя ответственность Паркинс. Вот такой поступок заслуживает уважения. Настоятель был насильно втянут во всё это путешествие, но всё равно готов меня оправдывать перед народом, даже если это означает врать всем им в глаза. Сколько же принципов уже переступил Паркинс, и всё из-за моего отчасти странного желания. Шум повозки привлёк внимание первого человека — мужчины лет сорока, нёсшего на спине охапку дров. Уж не знаю, откуда и куда он всё это перетаскивал, но едва он нас заметил, вся его поклажа тут же осыпается вниз, а сам он становится в молитвенную позу, опустив голову. Естественно, остальные люди тоже стали появляться практически из ниоткуда. Кто-то громко закричал, призывая людей сбежаться, а кто-то стал обступать повозку, с целью задать вопросы прямо на её ходу. Но Паркинс предпочитал молчать, сохраняя каменное выражение лица. Диву даюсь его выдержке, когда сам от волнения буквально ощущаю лаву под кожей. Лейон так и вовсе ногти себе изгрызть готов. — Приехали, выходите строго за мной, на вопросы никому не отвечайте! — командный голос Паркинса не вызывает ни намёка на непослушание. Сейчас не хочется ему перечить абсолютно ни в чём. Едва я ступаю на землю, мои уши сразу же обволакивает шквалом вопросов. Задавались они, конечно же, настоятелю, но то, насколько сильно пожирали взглядами именно меня, чувствовалось даже спиной. По-моему, я даже уловил что-то вроде «Он ведь сбежал!», но сделал вид, что не услышал. В споре сейчас нет ровно никакого смысла. Священное животное Паркинс отдаёт в руки одного из служителей, который без лишних вопросов, но с немым недоумением кланяется и уходит заниматься своим делом. Другой послушнице церкви он отдаёт наставление, чтобы та созвала совет старейшин прямо к центральной площади. Настоятель будет делать обращение к народу, а его необходимо начинать только при полном сборе всех доверенных лиц деревни. Люди всё продолжают сходиться на площадь, но никого из своей семьи я так и не замечаю. Видимо, сейчас они готовятся ко сну после ужина, а ещё выполняют стандартный ритуал молитв. Родители и сестра, скорее всего, просят богов вернуть меня в целости и сохранности, а брат, думаю, нарадоваться не может, что комната теперь в его распоряжении. Уж он-то, наверно, без конца повторяет, чтобы я никогда не возвращался. Но рано, рано мне ещё уходить, Дэн. Ещё девятнадцать дней предстоит мне топтать эту землю. Вскоре подходят и старейшины, заняв место прямо около сцены. Одному из них — со слабым здоровьем — поставили стул, остальные же вынуждены отбыть это время стоя. Такая существовала традиция — выслушивание речи настоятеля нужно было проводить исключительно в стоячем положении. Меня и Лея Паркинс заводит в одно из околоцерковных помещений, где хранятся некоторые его одеяния. В одно из них он и облачается, натягивая длинный раскрашенный цветами жизни балахон прямо поверх тонкого плаща. Обычно сюда людей не пускали, но сейчас настоятель решил, что случай исключительный и если бы он оставил нас двоих на улице — народ бы попросту порвал на лоскуты. — Пройдёте за мной молча и станете по левую руку, прямо напротив старейшин. Поклониться народу по представлению имён и не произносить ни слова! — даёт последние наставления он, а Лей на все слова Паркинса кивает как болванчик, вынуждая меня отвернуться и молча делать то, что сказали. Сцена, осуждающие лица старейшин и сам народ. Сейчас мне правда кажется, что Паркинс сухо отчитается и все мы разойдёмся по домам отдыхать, но не тут-то было! Оказавшись на возвышенности над народом, под тусклым светом ламп я замечаю и мрачное лицо тёти Аннет. Вроде бы смотрит она на меня не слишком одобрительно, но в какой-то степени замечаю в её глазах и облегчение. Большинство меня рассматривает именно так: как солнце после затяжного дождя. Это из-за того, что они попросту не понимают, что делать. А ну-ка! Настоятель пропал вместе с жертвой нижнему миру в самый разгар месяца скорби. Как в такой ситуации быть верующему народу, которому вот-вот позарез нужно принести жертву? Уверен, что до нашего появления они были в полном отчаянии, ну а сейчас наконец ощутили, что не всё потеряно. Паркинс начинает свою речь с молитвы, отчего я моментально чувствую жуткую сонливость. Чего мне стоит не зевать открыто, не мог знать никто. А вот о том, чтобы выжать из себя такую же отдачу религии, и речи быть не могло. Вот Лей рядом со мной делает всё практически на автомате, а его взгляд всё это время сосредоточен именно на Сантии, которая скрывается среди остальных и безмолвно плачет, продолжая молиться. Ясно, в кого пошёл Лейон своим характером, женщины что ни трудность — сразу в слёзы. Сказывалось на парне отсутствие отцовского плеча. Созерцание народа мне тоже быстро надоело, а в тот момент, когда я готов был уснуть стоя, Паркинс начал читать свою версию того, почему это он покинул деревню в месяц скорби, да ещё и прихватив с собой неприкосновенную дань. Речь стала тоже длинной, скучной и наполненной кучей религиозного шлака, вроде: «Меня позвали боги», «Духи благословили нашу дорогу» и «Священная дань была отправлена в своё последнее заслуженное путешествие». Слушать было тошно, но выдержал я хорошо, наконец собираясь расслабиться. — Все и так знают, что этот бунтарь сбежал, зачем его выгораживать и выставлять праведным? — выкрикивает из толпы противный голос. Его — хочешь не хочешь — запомнишь невольно! Вернон всегда меня ненавидел и всячески пытался поддеть. Хоть он и являлся одним из немногих, с кем у нас могли бы сойтись взгляды в плане религии, сам он — настолько неподходящий мне человек, что, бывало, при встрече я готов был сжечь его заживо. В своих мыслях так и поступал, получая эстетический кайф, однако же он всё продолжает передо мной стоять и смотреть наглым взглядом. Скрип моих зубов, кажется, услышал каждый, изобразив на лице страх, но гнев поубавился одним жестом руки Паркинса, направленным на меня. — Любую ответственность за отсутствие Винсента в деревне беру на себя я, поэтому претензии разумно направлять тоже мне, — склоняет голову настоятель, тем самым показывая, что у него не было выбора. И это оказалось достойным ходом. Вернон тоже стыдится и делает шаг назад. Больше ему нечего ответить, кто захочет перечить настоятелю? Но и тут я рано обрадовался. — Вы и понесёте ответственность, — полуживым голосом произносит один из старейшин, выступая вперёд. Народ вокруг так и замирает, прислушавшись к говорившему. — Ваши действия как настоятеля полностью недопустимы. Не было и намёка на причину, чтобы увезти из деревни дань перед предстоящим ритуалом Дня нового сезона. Вы навлекли на себя гнев богов, и вскоре ваша должность будет пересмотрена на совете старейшин. А вот это уже было сродни удару под дых. Паркинс ожидаемо не переменяется в лице, но я-то знаю, что для него значит эта должность и как он боролся, чтобы заслужить её. Даже после смерти не смогу простить себя, если сейчас промолчу. — Так, набожники-праведники, а теперь слушайте меня! — выхожу вперёд Паркинса и оглядываю людей самым вызывающим взглядом. Настоятель тут же суетится у меня за спиной, подходя ближе, но я вовремя выставляю руки в стороны, чуть приподняв их вверх — знак, чтобы меня не трогали. А с учётом того, что я жертва, тронуть меня действительно права не имеют, когда я того не хочу. — Поясняю ситуацию для тех, кто не Паркинс и не понимает ничего, кроме того, что написано в книженции про духов-предков-богов-не-пойми-кого, — по площади моментально проносится возмущённый крик, но так, думаю, даже лучше. — Все, кто считает, что эта вылазка была совершена по моей воле, поздравляю — вы правы! По этой же причине Паркинсу я не оставил выбора: или я еду один и, скорее всего, теряюсь где-то, или он меня сопровождает и привозит обратно в относительной целости, — передёргиваю плечом, на котором всё ещё ноет рана, но о ней народу лучше бы не знать. — Ну а те куриные мозги, которые до сих под думают, что я сбежал, — смотрю чётко в глаза Вернону, — лишний раз напоминаю — я не сбегал и не собираюсь. Вот он — я! Живой и по-прежнему готовый к исполнению ритуала. — А что тогда Лейон делал в этой всей поездке? — возмутительно упирается мой недоброжелатель. Видно, что по теме побега я его заткнул, но саму ситуацию отпускать Вернон не желает. Остальным бы приструнить его и сказать, чтобы не разжигал спор на глазах у богов, но им, видимо, тоже интересно послушать, что я скажу. Смотрю на растерянного громилу в надежде, что он сможет сам за себя ответить, но нет. Лей теряется, делаясь меньше ростом, а я протяжно выдыхаю, возвращая взгляд на Вернона: — Его мозги мне тоже были нужны в поездке, поэтому и Лею я выбора не оставил, поставив перед фактом, что он едет. Улыбаюсь, как я думаю, довольно плотоядно, оставляя в недоумении добрую половину народа. Пусть думают что хотят, всё равно никто не осмелится произнести вслух своё предположение. Винсент может спать с Лейоном? Даже мысль об этом у стандартного фанатика религии должна вызвать желание трое суток без перерыва молиться. Они скорее поверят, что я резал его по ночам скальпелем и изучал внутренности, чем в то, что мы захотели тела друг друга. Только от мыслей об этом мне становится смешно. Однако недолго я радуюсь, замечая на другом конце площади бегущую ко мне мать. — Винсент, Винсент!.. — доносится до меня её взволнованный крик и заставляет опустить взгляд. Вот сейчас мне стыдно. И за свои поступки, и за образ жизни. Как бы я себя ни вёл, эту женщину я люблю слишком сильно и, скорее всего, не стал бы только что так грубо отзываться о религии в её присутствии. Ей, конечно же, всё про меня расскажут, но она, наверно, не поверит и посчитает это несуразной глупостью. Пусть и знает, что я противник религии, мысленно она всегда отодвигала от себя эту мысль, закрывая её безграничной любовью в мою сторону. Плачет, подбегая прямо к возвышению, где мы стоим, а мне от этого ещё хуже. Ну почему такой момент обязан был случиться именно на глазах всех остальных людей? Делаю то, что должен: спускаюсь и обнимаю её, кожей ощутив её слёзы. Я не жалею о своём выборе, уверен, что поступил правильно, устроив себе это маленькое путешествие, не одобряю только этот поток слёз посреди народа, но… Почему так хочется тоже заплакать в ответ? — Ну всё, хватит, домой пойдём, — произношу тихо, заглядывая в красивейшие серые глаза. Сам обладатель таких же, но матери они идут больше. Больше ничего не говорю и даже забываю ситуацию Паркинса. Сам пусть дальше разбирается. На Лея тоже смотреть не хочется. Мало того, что он задолбал своей неуверенностью, так ещё и привыкает ко мне, отчего ему же потом будет невыносимо со мной расставаться. О Верноне я бы и хотел забыть, да не получится, этот парень будет улыбаться, пока меня будут сжигать, уверен. Но конкретно сейчас вся остальная деревня не имеет ни малейшего значения в моей жизни. В данный момент мне ничего не хочется, кроме как пойти вместе с матерью домой, усесться за стол и попить чай в её компании. Не было ещё ни дня, чтобы я с ней расставался настолько надолго, а скоро покинуть её придётся навсегда. И как я не подумал о том, что и мне уходить будет невыносимо?