Во святость иллюзий

— Никакого прощального секса не будет, можешь не надеяться, — сразу говорю Лею при встрече в самый последний свой день. Вернее, день-то уже почти подошёл к концу, а встречу с ним я назначил именно к вечеру. Вчера расстаться пришлось аж под конец дня, ведь я чётко обозначил мысль, что ночевать буду именно в своём доме, в родной комнате. То была последняя ночь, когда я мирно спал, потому что эту я пообещал провести с Леем. Но не в бункере и нигде, где бы мы уединились и объяли друг друга в страсти тел. Засыпать я вообще в последнюю ночь не планировал, расточительно тратить этот шанс пожить именно на сон. — Л-ладно. Понял. Мы просто проведём время вместе, так? — с опаской в голосе интересуется он, норовя приблизиться и поцеловать, но даже такого я ему сделать не позволяю. Никаких глупых прощаний, последнего секса, поцелуев и сожалеющих взглядов, которые мне претят. Мы и без того провели в постели больше суток, прерываясь лишь на то, чтобы я сбежал в дом и принёс нам поесть. — Именно так. Вернее, ты мне кое в чём поможешь. Пусть и пришёл он ко мне в бункер и здесь нас никто не видит, я всё равно не даю ему возможности к себе подойти. Даже не задумываюсь, почему именно, но, скорее всего, если мы обнимемся, то разойтись будет сложнее обычного. В углу за кроватью ещё с утра стоит коробка, которую мне удалось сегодня незаметно унести из церкви. Может быть, Паркинс и заметил это, но вряд ли придал значение, ведь что я способен сделать с небольшим количеством строительных материалов? — Что это? — недоумевает мой громила, наблюдая, как я чуть не надрываюсь, пока поднимаю коробку, чтобы поставить её к его ногам. — Это то, что понесёшь ты. Бери давай и пошли сначала к оврагу, потом в центр, — подмигиваю ему, хватая ещё один пакет, давно стоявший у входа. Не хотел оглядываться, но всё равно посмотрел. Моя маленькая обитель, мой бункер, который столько лет был для меня местом, где происходило много интересного. Сейчас комнатка выглядит сиротливо пусто. Кровать я избавил от кучи покрывал, в столе всё вычистил, пол тщательно замёл, создав практически стерильную чистоту. Это последний раз, когда я смотрю на эту комнату, и вроде бы всё идёт ровно так, как и должно быть, но немного грустно. Грустно расставаться с прежней жизнью, но я всё равно прячу это чувство под мнимой улыбкой. — А что в пакете? — интересуется Лейон, когда мне наконец хватает самообладания развернуться и уйти. Ему с его руками почти ничего не стоит нести коробок с кучей банок, отчего меня берёт мимолётная зависть, но улыбку с лица это не стирает. — Последние частички моей жизни, которые остальным людям видеть необязательно, — довольно легко отзываюсь я, тряся пакетом, чтобы угадать вес. Не так уж и тяжело, в общем-то. Лейон то ли понимающе молчит, то ли попросту не знает, что на это ответить. И я рад, что он не поднимает никаких неприятных мне тем. Чем меньше мы обсуждаем мой уход, тем лучше я буду себя чувствовать. Паркинс говорил, что я, скорее всего, не осознаю того, в какой ситуации оказался, но это и к лучшему, как по мне. Зато я до самого последнего дня не воспротивился своему же желанию, а вот очередная выбранная им жертва по типу Сантии наверняка бы не хотела и боялась дня ритуала. С родителями я уже обговорил то, что последнюю ночь собираюсь провести вне дома и получше запомнить мир живых. Конечно, я видел сомнение в их глазах, а особенно в отце, что я сбегу или сделаю что-то из ряда вон, но пусть думают как хотят. Не знаю, как ещё их заставить поверить в то, что я действительно готов к тому, чтобы меня отправили в нижний мир. Наверно, во всей деревне в это верят только Лей и Паркинс, для остальных же совершенно непостижимо моё добровольное нахождение на жертвенном столбе в день ритуала. Даже сестра всё ещё верит, что я планирую побег из деревни, и утверждает, что полностью одобряет мой выбор. Её отчасти можно понять, но всё же нет, Мия, меня сожгут менее чем через сутки. С Дэниэлом мы так толком и не говорили. Он по-прежнему меня избегает и странно косится. Но хотя бы уже не боится. Иногда пытаюсь оправдать его поведение словами: «Ему всего шестнадцать», но потом вспоминаю, что Мия на три года его младше, но ведёт себя куда взрослее. Видимо, на этом мы с братом и расстанемся, а мне только надеяться остаётся, что он выберет правильный путь в жизни. Остальные жители деревни в последние дни поубавили свой пыл приносить мне дары и всячески пытаться завести диалог. Наверное, поняли, что не такой уж я и компанейский, а все просьбы по типу сходить с ними в церковь откровенно раздражали. Я не ходил на молитвы ни разу за весь месяц скорби. Просто не вижу в этом смысла. И до того не видел, а после того, как Паркинс объявил моё имя, боги попросту перестали для меня существовать. Теперь я смотрю только на нижний мир и откуда уже, надеюсь, не выбраться. — Разожжём небольшой костёр, — спустившись к оврагу, мы оставляем багаж на земле, в то время как я достаю потрёпанную упаковку спичек, в которой осталось всего немного. — Ты будешь это сжигать? — указывает на пакет он. — Да, всё до последнего. Не хочу, чтобы родители нашли то, чем я жил. — А что там? — опускается на корточки Лей, что в следующий момент делаю и я. — Личные записи и размышления, выписки из книг. Черновик моей собственной. Им нельзя этого видеть, иначе моё имя в их глазах навсегда очернится. — Много же у тебя записей, — задумчиво произносит он, разглядывая полный пакет бумаг. — За восемнадцать лет накопилось, да, — усмехаюсь, доставая первый попавшийся лист. Я перебирал их все, ещё пока складывал, но сейчас определённо смотрю в последний раз. Одна из школьных работ. — Сочинения были моими любимыми заданиями, потому что нужно было высказывать именно свои мысли, но как-то раз меня попросили не писать их, потому что склад моего ума не позволяет понять суть задания. Только позже до меня дошло, что, чтобы соответствовать критериям, моя работа должна быть как под копирку снятой со строк священного писания, на которое ориентировались другие ученики. — Это что, рассуждение по какой-то книге? — Лей пытается вчитаться в лист, но сфокусироваться у него не получается. — Помнишь ту сказку про идеальный во всех отношениях мир? «Светлое пророчество» называлась она. — Это про то, что вера приведёт всех нас к тому, что абсолютно все люди обретут счастье через молитвы? — Да. Я её читал трижды, но так и не смог понять задания. Нужно было описать своё видение ситуации и то, насколько реальным я вижу такое развитие событий. — А ты не видел эти события реальными? — Не видел. В итоге написал о том, что, каким бы общество ни было, к абсолютному идеалу оно не придёт никогда. Хотя бы из-за наличия в мире таких людей, как я. Чьё-то мнение всегда будет отличаться от большинства, а сказка как раз утверждала, что народ придёт к чему-то вроде коллективного сознания. Но мой ответ не подошёл под общие критерии, и только спустя время до меня дошло, что остальные написали, что или ожидают именно такого развития событий, или что они уже живут в идеальном мире, следуя писанию. — Я тоже написал о чём-то таком, — стыдливо признаётся он, словно за этими его словами последует ругань. Но мне всё равно. Общество с промытыми религией мозгами о другом бы и не написало бы. — Главное, что сейчас ты считаешь иначе, — ободряюще произношу я, придвинувшись навстречу Лею. Так хочется опустить голову ему на грудь, но нужно себя сдержать. — Я бы тоже мог поддаться на тогдашние уговоры учителей и поменять свою точку зрения, но мне просто повезло, характер оказался твёрже. — И много у тебя этих сочинений? — Достаточно. Пока светло, можешь смотреть все. Не могу позволить, чтобы эти записи увидел хоть кто-нибудь из моей семьи и окружения, но именно для Лея не жалко. Не потому, что он точно поймёт мою точку зрения, а потому, что его отношение ко мне попросту не может испортиться. По крайней мере мне хочется в это верить. Пока солнце клонилось к закату, мы снова читали всё то, что по сути составляло всю мою жизнь. Хорошо, что Паркинс заставил меня написать книгу, так мне действительно легче сжигать это всё, точно зная, что что-то от моих мыслей в этом мире останется. Лист за листом, блокнот за блокнотом мы сжигали это до самой ночи, переговариваясь и снова дурачась. Лейон всё же меня обнял, но ни на какие поцелуи я не согласился. Их и так было достаточно за весь последний месяц. На единственной книге среди всего остального мне пришлось достать новую пачку спичек. На обложке красуется скромная, но до боли знакомая надпись «Демоны среди людей», и я понимаю, что не смогу её сжечь, просто сил не хватит. — Знаешь, — протягиваю книгу Лею, — оставь её себе. Она мне слишком дорога, не могу палить. За последний месяц я видел много взглядов Лейона, но так он смотрит на меня впервые. Будто перед ним всё это время был демон во плоти, а сейчас он внезапно рассмотрел во мне сентиментальную часть. Скорее всего, это и правда так. Мне казалось, что я без сожаления сожгу всё, но, как оказалось, что-то хочется сохранить в этом мире. Даже если он уничтожит её вне моих глаз. — Хорошо. Я буду её беречь. Присматривается, чтобы прочитать название, но уже слишком темно, а наш фонарь светит еле-еле. Эту книгу я ему уже показывал, обещал ведь, но тогда громила не впечатлился. — Пойдём тогда в центр, а то рискуем остаться полностью без света, — прячу спички я, подгоняя громилу забрать мой нелёгкий багаж. — Вин, а что всё-таки там? — гремит он жестяными банками внутри коробки. — Сейчас дойдём до столба и всё узнаешь. Не люблю лишние расспросы. Лей уже давно это понял, молча со мной соглашаясь и следуя чётко по моим следам, ведь фонарь у меня в руках. Ночью на деревню опускается такая непроглядная тьма, что в таких местах, как овраг, собственной руки можно не увидеть. В самой деревне ещё можно встретить редкие фонари, которые напитались энергией днём и сейчас светят, но и их некоторые люди принципиально отключают, как идут спать. В центре же фонари горят постоянно. Около церкви их несколько, по периметру площади и один около жертвенного столба. Тут я и планирую провести свою последнюю ночь. Люди уже разошлись по домам спать, даже из окон церкви не видно никакого света, а значит, нам никто не помешает. — Ну, открывай, — я усаживаюсь на землю перед столбом, чтобы запомнить, каким он был до того, как мы над ним поиздеваемся. Лей просьбу выполняет с опаской, словно в той коробке нечто, что моментально нас истребит при открытии, но внутри всего лишь несколько банок краски. Всё, что мне удалось найти в строительной кладовке церкви. Выбирал специально цвета поярче, ведь не хотелось гореть на мрачном столбе. — Зачем это? — подхватывает Лей одну из банок, с которой сразу же падает кисть. Их я тоже прихватил с собой несколько. — Покрасим столб. Надеюсь, до утра высохнет. А если нет, то не велика разница — сгорю и на таком, — беззаботно улыбаюсь я, потянувшись за другой банкой. У некоторых срок использования уже давно был окончен, каких-то осталось совсем мало, однако для меня это не играло ровно никакой роли. — Странно всё это делать, зная, что ты вот-вот уйдёшь, — не смотря на меня, загнанно произносит он. — Ничего странного, громила. Момент ритуала вполне ожидаемый, а покрасить столб я уже давно хотел. — А ничего страшного, что мы его покрасим? — Что в этом страшного? Это простая шалость, способ позлить религиозных фанатиков с их фальшивыми традициями. В цвете столба ничего такого нет, но большинству это покажется надругательством над религией. Пусть проглотят это и поймут, что ничего ровным счётом не изменится. — Ты вроде и спокоен, но и взвинчен тоже, — всё тем же потерянным тоном говорит Лей. — А ты совсем, смотрю, горем убит. Прекрати. Это меня сжигать собираются, а не тебя и — заметь! — не твою мать, как планировалось изначально. — Да. Прости, — на удивление быстро соглашается он, что меня немного удивляет, но продолжать диалог смысла не вижу. Вскрыв сразу все баночки краски, я быстро объясняю Лею, что хочу получить как можно более психоделическую картину. Причём цвета нужно не смешивать, а именно наносить один за другим, чтобы на столбе получилась настоящая радуга. В покраске и ремонте я не смыслю ничего, но Лейон хотя бы что-то иногда строил, а ещё умел рисовать, поэтому у него выходило и быстрее, и куда аккуратнее, чем у меня. В какой-то момент я снова сел на землю и просто наблюдал, как он воплощает мою фантазию в жизнь. Иногда думаю, чем Лей мог вообще мне приглянуться? Лицом явно не мой типаж, а особенно раздражающие кучеряшки, разве что телом он неплох. Стиль одежды тоже совершенно такой же, как и у большинства мужчин. Характер хлипкий, такие, как он, только подстраиваться умеют. Но всё равно, наблюдая за некоторыми его поступками, начинаешь невольно жалеть, что в итоге нам приходится расстаться. — Ну как? — садится он около меня, закрывая нос от запаха краски. — Потрясно, Лей! Оно высохнет до начала ритуала? — Подсохнет, но не полностью. На одежде всё равно будут оставаться следы от краски, а ещё запах будет бить в нос. — Ну, это не так важно. Из-за горизонта уже стал пробиваться свет, говорящий о том, что день ритуала пришёл, а я наконец-то достаю сигарету и блаженно закуриваю, дымом заглушая запах краски. Если бы меня спросили, как пахнет смерть, то я бы выбрал именно такой запах. — Скоро люди начнут сходиться, — тихо произносит Лейон, придвинувшись ко мне, чтобы наши плечи соприкасались. — Да, скоро. А ты тут жмёшься ко мне. Держи дистанцию. — Иногда твой характер просто невыносим, знаешь об этом? — спрашивает он, с обидой посмотрев в глаза. Я уже собирался было ответить какую-то колкость, но он не даёт, впиваясь в губы и нагло целуя. Без предупреждения, разрешения, отчего мне ничего не остаётся, кроме как потеряться на пару секунд. Но как только мне пришло в голову ответить на поцелуй и обнять в ответ, я резко отстраняюсь. Не могу позволить, чтобы его кто-то увидел. — Нет, громила, никаких поцелуев, уже говорил ведь. На этом наш роман заканчивается. У истории несчастливый финал. Но мои слова будто бы ничего не значат дня него. Я только делаю очередную затяжку, как он снова берёт в плен мои губы. И всё равно, что получает в своё горло сигаретный дым, он всё терпит и продолжает целовать. Вот такого ещё ни разу не было, и оттолкнуть не могу, сил не хватает. А может, и не очень хочу? Факт налицо: я отвечаю на поцелуй, уронив последнюю сигарету в своей жизни на землю. Обнимаю его и впиваюсь пальцами в волосы. Сильно, до боли и рыка. Желая вырвать целый клок, лишь бы запомнил меня получше. Громила тоже меня обвивает и почти валит на землю. Чувствую его ногти, впившиеся в меня через плотную одежду, чувствую всю его боль, да и свою тоже. Это последний поцелуй. Самый настоящий прощальный акт нашей с ним связи. Такой страсти не было между нами ещё никогда. При полном отсутствии чувств в его сторону я ощущаю, что Лейон в этот момент целиком и полностью принадлежит мне, ну а я — ему. Невообразимо и в то же время иронично. — Ну всё, достаточно, — твёрдо произношу я, едва он отрывает губы, чтобы перевести дыхание. Лей кивает и поднимается, снова посмотрев на раскрашенный столб, который красиво отливает первые лучи солнца. Сегодня будет тёплая погода, а, судя по температуре огня в момент ритуала, будет жарко. Поднимаю практически дотлевшую сигарету и понимаю, что та затяжка была для меня последней. Но и плевать. Всё равно события складываются хорошо. Первыми на площадь выходят некоторые служители церкви, потеряв дар речи. Старейшин так и вовсе я никогда таких не видел. Сейчас бы им отдавать почести дани демонам, но они, кажется, тренируются в соревновании: кто посмотрит на Винсента строже всех. Паркинс тоже выглядит слегка озадаченным моему поступку, но никакого осуждения в его взгляде я не улавливаю. Наверное, после того, как увидел нас с Леем, ему критиковать меня не за что. Ни у кого и сомнения не возникает, что столб раскрасил именно я, а тем, кто сомневался, я с гордостью отвечал обратное, утаив участие в этом Лейона. Ему проблемы ни к чему, а то ещё засудят после ритуала. Меня-то ведь уже не осудят. Меня сожгут. Моя семья приходит в полном составе, и по глазам родителей я понимаю, что они в какой-то степени вздохнули с облегчением. Не сбежал, пришёл в назначенный день к столбу и готов принять судьбу. У большинства людей я наблюдаю именно такие взгляды, но именно у родителей присутствует ещё и огорчение. Я бы на их месте, наверно, тоже огорчился, но, в отличие от них, послал бы к чертям всю религию и увёз своего ребёнка подальше. Вся эта вера выше моего понимания. Утро показалось мне бесконечным. Люди без конца подходили ко мне по очереди, льстиво улыбались и отдавали почести. От слов «Во святость» у меня уже зубы начинали свербеть и хотелось уже попросить привязать меня ко столбу побыстрее. Останавливало только то, что краске нужно обсохнуть. Остальных запах тоже несколько смущал, но люди делали вид, что не замечают его. Но я-то знаю, что уже сделал этот день ритуала особенным. После почестей всех ожидала трапеза. По правилам каждый житель деревни перед ритуалом должен есть что-то общее, за исключением младенцев, конечно же. В этот раз это были жареные пирожки с фасолью, которые с удовольствием раздавали девочки-подростки, потевшие над ними всё утро, пока я выслушивал льстивые речи. Вот трапеза показалась менее раздражающей из всего, что происходило за весь этот день. Во время еды ко мне почти никто не приставал, только сестра почему-то не отлипала, но против неё я ничего не имею. А вот когда подошёл ещё и Дэниэл, я слегка напрягся. Он попросил отойти к другому краю стола, их выставили прямо на площади, а Мия пошла следом за нами и прогонять её, скорее всего, не имело смысла — не уйдёт. — Я всё сделал, как ты сказал, — тихо произносит Дэн, недовольно покосившись на Мию, которую я приобнял одной рукой. По правилам именно сегодня ей должно исполниться тринадцать лет, вечером планировался большой праздник в честь Дня нового сезона, но она не повязала праздничную ленту и не планирует. Вряд ли ей кто-то что-то на это скажет, но определённо подумает, что так поступать нехорошо. — Поговорил со старейшинами? — ничуть не стесняясь сестры, подхватываю тему я, в ответ получая кивок. — Молодец. А к Паркинсу пойдёшь? — А он точно не осудит? — он переминается с ноги на ногу, словно они у него болят и ему хочется сесть, лечь, а лучше провалиться сквозь землю. — Паркинс не осудит настолько, что, — нагибаюсь к его уху, чтобы уже точно никто ничего не слышал, — если он застанет меня целующимся с другим парнем, он сохранит это в тайне. Непросто о таком молчать, правда же? — выравниваюсь и подмигиваю. Дэниэл в курсе, определённо. Он не удивился так, насколько бы мог, узнай о таком в первый раз. Наверно, больше его поразило то, что и Мия знает такие подробности о моей жизни, ведь она невольно глянула в сторону Лея. Дэн тоже переводит взгляд на него, с пониманием кивая. И тут мне уже начинает казаться, что брату больше не хочется продолжать диалог, как он снова меня окликает: — Винсент… — Да, что? — улыбаюсь ему и понимаю, что на этот раз получается искренне. Словно я только этого и ждал, что он заговорит со мной. — Прости. — Простить? За что? — За всё. Больше всего за то, что считал тебя плохим человеком, — Дэниэл делает шаг мне навстречу, а я понимаю, чего именно он хочет. Такого ещё никогда не было. Ни в детстве, ни во взрослом возрасте, ведь он всегда боялся меня. Отпускаю сестру и вытягиваю обе руки, чтобы обнять его. Это не прощальные объятия, это наши первые. Почему-то хочется улыбаться до слёз. — Ну всё, ты прощён, — кладу руки на его плечи, заглядывая в такие же серые, как и мои, глаза. — Но если скажешь что-то вроде: «Во святость», то я вырву тебе язык и свяжу из него узел. — Не скажу. Прости ещё раз, я был не прав. Но от тебя всё равно нижним миром несёт. Причём сильнее прежнего. Мия наблюдает за картиной с завидной стойкостью, словно не желает прерывать настолько интимный момент. Всегда поражался моей сестре, но теперь поражаюсь ещё и брату. — Это, наверно, потому что демоны собираются меня утащить туда, — смеюсь я, после чего отвлекаюсь на Лея, подошедшего невообразимо близко. На самом деле от меня до него ещё шага три, но сам факт того, что до ритуала осталось менее часа, делает расстояние между нами невыносимым. — Ну всё, всё, мы пойдём к родителям, — быстро спохватывается Мия, уводя Дэниэла за руку подальше от нас двоих. И когда она стала такой взрослой и понимающей? А Лейон, осознавая, что это предоставленный ему шанс поговорить со мной, медленно подходит, нарочно растягивая время. — До сих пор улыбаешься? — растерянно интересуется он, и сейчас мне даже злиться за его характер не хочется. Наоборот, возникает странное желание тоже обнять и в последний раз ощутить тепло. Но больше не стану, у нас и без того было слишком много тепла. — Я буду улыбаться до последнего. Особенно в лица тех, кто меня ненавидит и втайне желает этой смерти. Найду в себе силы улыбнуться даже в тот момент, когда меня обнимет огонь. Смотри на меня внимательнее и потом обязательно нарисуй, что получится. Пытаюсь представить у себя в голове этот образ, но на ум приходит только то, насколько больно будет в тот самый момент. Страшно. До чёртиков страшно, но, с другой стороны, пусть уже поскорее закончат приготовления, лишь бы я не мучился в ожидании. — Вин, ты самый невероятный человек из всех, кого я знаю. — Рад стараться, — усмехаюсь и хочу уже повернуться к нему спиной, но не могу. Что-то держит остаться тут хоть на мгновение дольше, чем мне положено. Наверно, это и есть нервы и стресс от осознания неизбежного. — Подожди, пожалуйста, — Лейон протягивает руку и захватывает мою. Со стороны выглядит ненавязчиво, но в самом деле держит сильно. — У нас так мало времени было вместе. Почему не могло быть больше? Я бы ещё сильнее ценил каждую проведённую минуту, каждую встречу и прикосновение. Почему так, Вин? Почему ты уходишь? Нам могло быть хорошо, нам ведь и было хорошо! Зачем ты этого захотел? Почему Паркинс тебя послушал? Почему нельзя вернуть время назад и всё исправить? Что мне делать сейчас, Вин? Моргает на меня полными слез глазами и наконец обнимает. Ну вот, а я надеялся избежать этого прощания, ведь мне тоже в некой степени жаль, что сложилось всё именно так. Даже постоянные «Почему?» уже не так раздражают. — Живи так же, как и жил до этого. Ты слишком хороший для такого дерьма, как я. Хочу отстраниться, но Лейон не даёт. Прижимает к себе сильнее и плачет. Практически рыдает, тем самым вынуждая поднять руку и погладить его по спине. До чего только ребёнка довёл? Вот только этот ребёнок старше меня. — Как, если я люблю тебя? Люблю этот кусок дерьма! Слышишь меня? Я люблю тебя, Винсент Арлесс. А вот теперь я в самом настоящем шоке. Замираю и жду, пока поток его и слов, и слёз угомонится. Говорит Лейон тихо, слышу его только один я, а вот нашу трогательную сцену прощания наблюдают многие. — Может, ещё и поцелуешь меня на глазах у всех? — поднимаю его за подбородок и пытаюсь подавить стыд за его красные глаза. Взрослого мужика я ещё плакать мне в лицо не заставлял, но, как говорится, всё бывает впервые. — Ладно, не стоит. Слышишь меня, Лей? Не вздумай! И не вздумай никому проболтаться о нашей связи. Если станет совсем туго, Паркинс может тебя выслушать. Он не осудит и не станет кому-то болтать об этом. Может быть, он бы и хотел поцеловать меня, но зачем чернить его имя перед самой моей смертью? Нет смысла. — Вин, я очень тебя люблю. Не смогу полюбить кого-то так сильно, как тебя… Снова бесполезное признание, которое я хотел проигнорировать, но, видимо, не получится. Не то чтобы я сильно боялся сделать больно, но конкретно этот человек боль может не перенести. Но об этом я из нижнего мира уже не узнаю. — Лей, меня спалят на этом столбе уже через час. Огонь не оставит на моём теле ни участка кожи. Демоны утащат саму мою душу в нижний мир, и больше ты обо мне не услышишь ни слова. Даже если сам умрёшь. Если хочешь этого, то я могу пообещать тебе, что в последние минуты своей жизни буду думать о тебе, но большего дать не могу. И не смог бы, если бы остался жив. Я не люблю тебя. Прости. Теперь уже я опускаю взгляд, потому что мне действительно стыдно за свои слова. Стыдно за то, что я не могу ответить человеку взаимностью. Любить кого-то — это вообще страшная засада, вряд ли бы я смог на такое решиться. Если будет возможность посмотреть на тебя из нижнего мира, я это обязательно сделаю, но любить, даже посмертно, нет. Такого я бы не мог дать никому. Любить кого-то означает стать уязвимым. Таким, каким стал Лейон. — Ну вот, только не говори, что под самый конец обо всём передумал, — ловит мой потерянный взгляд Паркинс. Я бы съязвил, посмеялся или отмахнулся, но не хочется. Вообще ничего не хочется. Если ко мне обратился настоятель, то значит пора. Молча отвожу взгляд и иду к своему разноцветному столбу. Красив он, наверняка запомнится народу очень надолго. И моя жертва тоже им запомнится. — Можно я сам на него заберусь? — тихо спрашиваю я, завидев подходящих ко мне родителей с их неописуемой печалью на лице. Не могу на них смотреть и не могу говорить. — В общем-то, можно, если ты без поддержки сможешь на нём выстоять, пока зафиксируют, — тоже тихо отвечает мне Паркинс. На его лице тоже печаль, но хотя бы не такая, какая у родителей. — Винсент, — обращается ко мне мать, прежде чем я собирался как следует запрыгнуть, но не успеваю. — Никаких прощаний или объятий, — выставляю обе руки я, покачав головой. — Даже писание предусматривает отпускать жертву с миром. — Зная тебя, строки писания ты бы вспомнил в самую последнюю очередь, — понизившимся голосом произносит отец. Его лицо посерело от горя, а губы стали бесцветными. Примерно так же выглядит и мать, но она слишком красива от природы, чтобы какая-то там печаль сильно омрачила её. — Последняя очередь, — задумчиво повторяю я. — Сейчас именно та самая последняя очередь, — улыбаюсь и наконец совершаю этот самый прыжок. Пара мужчин с верёвками вздрагивают, а кто-то из толпы даже охает от изумления, ведь меня должны были именно поднять, придержать, а уже после и привязывать. — Ну давайте, вяжите, а то так и упасть недолго. Фиксирую руки сзади и со всех сил пытаюсь вцепиться в небольшие деревянные ручки. Они тоже в краске, которая до сих пор ощущается липкой и вонючей, но чего не вытерпишь ради хорошей картинки? Сердце колотится как бешеное, но улыбка так и не сползает с лица. Со стороны наверняка выглядит жутко, особенно учитывая наличие кучи хвороста, который достаёт до самых моих ног. Не пожалели материала, лишь бы сжечь наверняка. Привязывают меня не сильно, вырваться я бы смог, но точно не стану. Верёвки тут скорее для того, чтобы я просто не упал. Тот демонёнок прибил меня к столбу и того сильнее. Едва оба мужчины слезают вниз, пытаясь оттереть следы краски с рук, как народ снова издаёт странный вопль. Сперва я не понимаю, в чём дело, но когда улавливаю знакомый приятный запах, до меня доходит. Столб ведь испускает чёрный дым, когда я к нему прикасаюсь, что было успешно забыто. А сейчас за этой мистикой наблюдает абсолютно каждый житель деревни. Даже младенцы или болеющие, присутствовать на площади в день ритуала обязан абсолютно каждый. Старейшины выпучивают глаза и не понимают, как реагировать. Паркинс тоже в замешательстве, ведь никогда не видел такого раньше. Некоторые люди требуют начала ритуала немедленно, игнорируя последнюю молитву, но настоятель так поступить не может и колеблется. Тем временем дыма становится больше, а сам он кажется гуще. — Да жгите уже, мне всё равно не хочется слышать эту молитву, — добродушно прошу я, не в силах выдержать подобное давление. Вроде бы совещаются и соглашаются, а у меня адреналин поднимается ещё выше. Вот сейчас уже подпалят хворост. Вот уже конец. Не бегал, ничего такого не делал, а дышу часто, ощущая пот на лбу, который стереть уже не получится. Поджигает один из тех, кто меня связывал, и теперь под звуки криков «Во святость» меня съест огонь. Паркинс не кричит, а смотрит пустым взглядом. Лейон тоже молча наблюдает. Я обещал улыбаться, что делаю с трудом, думая о том, как же это вытерпеть. И физически больно, и морально тяжело осознавать. Конец. Огонь. Чёрный дым. Но как же чертовски приятно он пахнет!