The Green Destiny // Зелёная Судьба

Шестьсот восемь… Шестьсот один… Пятьсот девяносто четыре…

Просыпайся, Ллойд Гармадон

Просыпайся…

***

— Мхх… Впервые за долгое время абсолютно пустое и бездушное помещение наполнилось звуками. Находясь ещё в полусне, Ллойд почувствовал, что ограничен в движениях, а дёрнув руками в разные стороны, смог убедиться в этом наверняка. Связан. Крепко связан. Вот чёрт. Выходит, что контроля нет ни над телом, ни, судя по всему, над ситуацией. Ну, то есть… А где он вообще? Вроде был у императорского дворца, вроде вёл диалог, вроде диалог был с отцом. А с отцом ли? Император Гармадон — четырёхрукий высокомерный манипулятор, не ведающий ни пощады, ни совести, а тот мужчина… Мягко говоря под описание не подходит. Вроде. Ллойд поймал себя на мысли, что не помнит его лица. Останавливая поток мыслей, он осмотрелся. Мрачная коморка без единой лампочки не сильно напоминала комнату дворца — особенно учитывая, что сам дворец давно был уничтожен огнём. Она была… странной. Какой-то давяще узкой, холодной, пустынной коробкой, в какой в полумраке чердака много лет хранятся ненужные вещи, которые так жалко выкинуть на свалку. И воздух в ней тоже был странный: тяжёлый, пыльный и сухой — складывалось ощущение, что место, где парень находится, заброшено уже много лет. А ненужной вещью был он сам — потерянный, связанный и ничего не понимающий. Кто притащил его сюда? Враг? Почему тогда не убил на месте? Видно захотел оттянуть этот сладкий момент, порадовать эгоизм — всё-таки поймал самого легендарного зелёного ниндзя! Только вот эгоизм загадочного «кого-то», может, и торжествовал, но Ллойд — ни капли. Предчувствие подсказывало, что совсем рядом беда. Предчувствие обманывало редко. Или это были голоса его друзей? Как там их… Как их звали-то, кстати? Да не важно. — Будь проклят этот чёртов вирус, — процеживает тихо ниндзя и с новой силой дёргает руками в попытке высвободить их из верёвки — безуспешно. Дверь открылась со скрипом, и Ллойд прошипел и зажмурился от ослепившего его света. Глаза заслезились, он не может увидеть, кто оказался его посетителем, хотя очень пытается — но всё превратилось в жёлто-чёрные волны, а где-то в затылке отозвалась режущая боль. Ориентироваться оставалось лишь на звук: тяжёлые, глухие шаги раздваивались из-за эха и неторопливо приближались. В голове парня даже промелькнула мысль о том, что он действительно был прав: тот, кто заточил его, будто смакует каждый момент, наслаждаясь страхом, повисшим в воздухе. Значит, всё не просто так. Дальше будет что-то интересное. Зрение предательски отказывается фокусироваться, даже когда незнакомец встаёт перед непроизвольно сжавшимся мальчишкой впритык. Ллойд решил, что узнает его по голосу, если это возможно, но тот предательски молчит. Ждёт. Смотрит сверху вниз. Дышит шумно. Но ниндзя не позволяет себе эмоций, — да и вообще, про какие эмоции можно говорить, когда он даже не представляет, кто может перед ним стоять? — и тогда зловещему силуэту становится скучно. Он наклоняется к лицу мальчишки и смотрит прямо в глаза. Вот тогда Ллойд наконец понимает. Понимает и ужасается. — Т… ты?! Что ты… Как ты… Ты что тут делаешь? — запинаясь и силясь отодвинуться как можно дальше (в процессе так не вовремя встречая спиной стену), он не старается казаться бесстрашным. Был бы свободен, может, и попытался бы, но не имея контроля над ситуацией, о геройстве не может идти и речи — он же не идиот. Перед ним — дьявол во плоти. Перед ним тот, кого он не ожидал увидеть больше никогда в жизни, — живой и невредимый, спустя столько времени. Перед ним — один из немногих, кому практически удалось его убить, не испытав при этом даже намёка на жалость. Перед ним — сам Гармадон, упивающийся его тревогой с широкой улыбкой во все тридцать два (или сколько у него там зубов?). Влип. Ллойд неминуемо и крупно влип. — Некрасиво, — протягивает Гармадон настолько фальшиво-сладким голосом, что у мальчишки по позвоночнику пробегают мурашки. — Задавать такие вопросы, когда находишься в гостях. Да ещё и таким тоном. В горле застряло язвительное замечание, что гостей обычно не связывают и не бросают в коморку на забаву крысам — Ллойд быстро сообразил, что, если выкинет что-то подобное, на лице отца не останется даже притворной доброты, и говорить с ним будут совсем по-другому. В такой ситуации лучше переступить через гордость и подыграть. — Что тебе от меня нужно? — однако и томить ниндзя не хотел, так что вопрос прозвучал чересчур резко. Настолько, что Ллойду захотелось прикусить язык, потому как он ошибочно уловил в воздухе напряжение со стороны отца. — Я хочу помочь, — продолжает Гармадон, будто с маленьким ребёнком. «Ребёнка» его этот тон начинает раздражать. — Избавиться от противников Солнца. От твоих главных врагов. Император складывает руки за спиной и наконец увеличивает дистанцию с сыном, принявшись загадочно расхаживать по комнате вперёд-назад. Шаги эхом отражаются от стен, мешают думать. Ллойд хмурится озадаченно, припоминая всех врагов, которых его отец мог посчитать «главными» и от которых мог захотеть помочь избавиться. Не понял. — О ком ты? Гармадон останавливается и смотрит на него взглядом свысока. Вернее не на него, а на его одежду — зелёное кимоно ниндзя. — О ниндзя? — отец хмыкает и продолжает движение. Судя по всему, Ллойд своей догадкой попал прямо в яблочко. — Но они же мои друзья? — Хм… Или нет? — протягивает Гармадон как будто задумчиво. — Кажется, ты сам в это не веришь. Почему же это, Ллойд? Голос парня действительно звучит неуверенно. Он сам не знает, почему. Возможно, потому, что неизвестно, сколько прошло времени с его последней встречи с ниндзя, и он даже не знает, ищут ли они его вообще. Возможно, потому, что их образы в его памяти, будто по неосторожности, смазались — вспомнить их лиц Ллойду не удавалось, даже прикладывая огромные усилия. Возможно, потому, что их голоса где-то на подкорке сознания воспоминаниями шептали ему гадости про то, как им прекрасно и впятером — без него. Он не знал и делиться с отцом ни одним из этих предположений решительно не собирался. Но тот будто понял его без слов. — Чего язык проглотил? Вспомнить не можешь? — усмехается Гармадон, со временем уставший наблюдать за тем, как сын многозначительно пялится в пол и о чём-то думает. Тогда тот поднимает удивлённый взгляд, невольно подтверждая догадку — опешил, заметно. — Откуда ты..? — У тебя на лице всё написано, — пожимает плечами император. У Ллойда появилось бессознательное, но острое желание протереть лицо руками, как будто там у него правда написано что-то важное и, как на зло, совершенно секретное, но, попытавшись подпять одну из них, он с досадой вспомнил: никто его не разрязывал. Гармадон, наблюдая за этой нелепой сценой, хмыкнул, как могло показаться, недовольно. Дело в том, что всё-таки он немного слукавил. За всё время своего прибывания «в гостях» Ллойд просыпался раз так десять в абсолютном бреду — тогда и успел рассказать о всех прелестях своей несчатной участи. Причём с каждым пробуждением он вспоминал что-то новое, а Гармадон был совсем не против послушать. В своих интересах, естественно. Удачно, что парнишка об этом не помнит. Неудачно для него, что у его отца превосходная память. — Ты знаешь, что такое солнце? — задаёт Ллойд самый интересующий его вопрос. — Солнце… Как давно я всё-таки не слышал это имя, — Гармадон улыбается почти искренне, глубоко вздыхает и начинает свой рассказ. — Когда-то давно, когда Первый Мастер Кружитцу создал Ниндзяго, мир населили первые его жители. Они занимались собирательством и охотой, затем изобрели садоводство и фермерство, строили первые общины, поселения, города — всё под пристальным надзором небес. То есть нас троих: совсем ещё маленьких меня с Ву и отца. Первые люди в Ниндзяго… Отличались от современных. Более дикие, более свирепые — больше походящие на животных по повадкам, но имеющие почти свободный разум и всего лишь по одной паре рук и ног. Долгие столетия их единственной целью было выживание и, благодаря ограниченности разума, дарованной им твоим дедом, скорейшее развитие. Это не оговорка, не смотри так на меня. Первый Мастер Кружитцу ограничил их разум, чтоб они не вздумали, дойдя до минимального порога развития, остановиться и предаться, скажем, пустым развлечениям, а потом вымереть за нехваткой рабочих рук. Позаботился, можно сказать. Так вот… Ты меня перебил. Когда общество развилось до индустриального, приоритеты и идеи сменились. Люди стали задумываться: а кто и как их создал? Была ли это мать-прародительница? Мистика? Или… Бог? Ллойд озадаченно склонил голову к плечу, догадываясь, в какую сторону клонит отец, но не понимая, зачем для этого нужна была такая тирада. — Твой дед, в отличие от тебя, не любил отсвечивать, — ниндзя чуть не поперхнулся воздухом от неожиданной колкости, но ему не позволили перебить вновь. — Он делал для людей всё, но никогда не называл своего имени, никогда не показывал лица. И, когда те почувствовали закономерность, то по собственной воле придумали для него и то, и другое. Они назвали его Солнцем в честь великого светила, дающего жизнь, свет и процветание. Лишь спустя долгие-долгие десятилетия он явился людям и назвался своим настоящим именем. Тогда Солнце и было утеряно среди пожелтевших страниц древних летописей Ниндзяго. Ясно? Они пересеклись взглядами, и Ллойду на секунду показалось, что он только что услышал не откровение, а полный бред, придуманный на ходу — но лишь на секунду. На этот раз замечание вырвалось быстрее, чем он успел осознать. — А покороче нельзя было? — А покороче ты б не понял, — пожимает плечами Гармадон, будто не слыша в голосе сына язвительности. Тогда тот решает вести себя немного увереннее. — Ты недооцениваешь мои умственные способности, — император задерживает на нём снисходительный взгляд, беззвучно усмехается. Хотел что-то сказать, но, видимо, решил, что сейчас не стоит. — Погоди… То есть наследник Солнца — это я?! — Что ты там сказал про умственные способности? — хмыкает Гармадон насмешливо. Ниндзя хмурится совсем по-детски и всё-таки ждёт ответа. — Весь наш род является наследием того, кого они звали Солнцем. Я не понимаю твоего удивления. Ллойд только хотел подробно и весьма эмоционально описать, что именно его так удивило, но, резко вдохнув пыльный воздух (который его отец поднял будто специально своим хождением туда-сюда), оборвался на первом же слове и закашлялся. С другой стороны, закашлялся он довольно красноречиво, и Гармадону стало даже интересно не перебивать, а подождать и послушать, что же он скажет. — За мной охотятся зомби! — восклицает мальчишка сквозь кашель. Это не совсем то, что он собирался сказать, но длиннее этой фразы он бы ничего предъявить не смог — пыль грузом осела в лёгких, и ему нужно было время, чтобы отдышаться. Император закатывает глаза: «И это всё?» — Не охотятся. Они хотели привести тебя домой. К твоей настоящей семье, — он гордо разводит руками, не сразу поняв, что из «дома» сын имел честь созерцать только тесную серую комнатушку, которая могла привлечь разве что слепого крота. Ллойд пялится на него в недоумении. Неожиданно для Гармадона, он удивился не тому, что отец гордится пыльной коробкой и называет её домом, а тому, что он только что назвал себя (точно себя — не послышалось) его настоящей семьёй. Семьёй… Помнит ли он вообще, что такое семья? Вернее, помнит ли хотя бы один из них? У Ллойда нормальной семьи никогда не было — то есть такой, чтоб по классике: папа, мама, я — только ниндзя и дядя. При этом никто и никогда с ним не сюсюкался, как положено с ребёнком — оно и ожидаемо, Монтгомери должен был играть роль зелёного ниндзя, героя с десяти лет, и отношение к нему было соответствующее. У Гармадона тоже никогда не было нормальной семьи — ни в детстве, ни сейчас. А хотел ли он её вообще — нормальную? Да вроде хотел, Ллойд это помнил. Помнил, как тот навёрстывал упущенное, проводя вместе с ним столько времени, сколько возможно, когда Оверлорд стал пустым воспоминанием. Помнил, как тот заметно жалел его, но всё равно загонял на тренировки, чтобы сын не потерял ни форму, ни контроль над приобретённым недавно могуществом. Ллойд помнил всё. А вот его отец… — Ты отрёкся от меня, пытался убить. О какой «настоящей семье» может идти речь? — прозвучало слишком резко, слишком искренне. Обида вырывалась наружу, и остановить её парень был уже не в силах — слишком долго ему приходилось это делать. Гармадон снова хмыкнул, но на этот раз как-то по-особенному. Наигранно — будто он только пытался казаться оскорблённым и высокомерным, однако на самом деле не только понимал, но и принимал это замечание. Он прекрасно помнит момент, когда осознал это: Ллойд редко позволял себе быть грубым в его присутствии раньше — очевидно, из уважения, — а сейчас был бы только рад растерзать его на кусочки одним своим колким словом, однако не имеет нужного опыта, не знает, куда давить. Подобные изменения происходят резко — и Гармадон прекрасно знал, когда случился переломный момент. Ведь это всё: грозно нахмуренные брови, взгляд исподлобья, плотно сжатые в напряжении губы — это не Ллойд. Это его собственное отражение, на которое он добровольно променял своего настоящего сына, заставляя его, так же, как себя, носить маски. Это было лицо, которое Ллойд увидел, когда за горло его подняли над землёй и процедили сквозь плотно сомкнутые зубы: «У меня нет сына», а потом выкинули, как щенка. И кто это сделал? Когда-то самый родной, самый дорогой человек. Император упивался этим чувством долго. Харуми ломала Ллойда медленно, оттого это ощущалось так болезненно. Он и сам ломал Ллойда, но куда быстрее — лишь потому, что тот его раздражал. Оттого он сейчас так злился, когда Гармадон снова решил прилипнуть к выстроенной годами, может, кровно не родной, но семье. — Хм… Жаль, конечно, что твоя память способна хранить лишь боль. Всё-таки у меня было время подумать, и… — так неожиданно, будто это и не он вовсе, Гармадон замялся. И сколько бы ниндзя не прожигал его взглядом, почувствовать фальшь в его голосе ему не удалось. — Я хочу искренне перед тобой извиниться, сын. Возможно, когда это всё закончится, мы снова сможем стать семьёй. Ллойд почувствовал, как у него непроизвольно отвисла челюсть. «Снова стать семьёй»? Что за бред? — Ты… Ты что только что..? Гармадон молчал. Не встречался с ним взглядом, не отвечал на заданный в растерянности вопрос. То ли решался, то ли жалел о сказанном. А Ллойд, переварив в голове эти слова, почувствовал, что начинает закипать. Теперь уже точно: держать эмоции под контролем ощущалось невозможным. — То есть ты, чёрт возьми, сначала доводишь меня до полусмерти, потом игнорируешь, потом исчезаешь на год, и теперь, вернувшись, предлагаешь мне снова стать семьёй, как ни в чём не бывало? Ничего не смущает?! — Ллойд повышает голос, но отец на это не реагирует. И это бесит ещё сильнее. — Тебе стало скучно? Страданий моих давно не видел? И не увидишь! Ты моего доверия не заслуживаешь и не заслуживал никогда! Хочешь всё вернуть — ты опоздал, надо было раньше об этом думать! Или вообще не возвращаться! Или сдохнуть ещё во время Последней Битвы! Во время последнего восклицания его голос ломается, и он выдаёт себя. Выдаёт, что вообще-то так не считает, а то, что он сказал — бред сгоряча, попытка задеть за живое. В горле затягивается тугой узел, но мальчишка не позволяет себе прослезиться — только не здесь, только не сейчас. Гармадон видит злость, слышит пропитанные чистейшей ненавистью слова и понимает: вот она, его маска. Ллойд чувствует обиду, чувствует себя преданным, но он больше не защищается, показывая всю свою слабость — он нападает. — Ты прав, — император кивает. Немногословность не помогает, ему кажется, что сын его словам просто-напросто не поверит. — Я причинял тебе боль, это так. Позволишь мне всё исправить? Ошпарило, как ледяной водой — и гнев сменился на тихую злость. Ллойд снова чувствует себя полным идиотом. Ему не снится, нет? Это правда его отец, который прямым текстом признаёт свои ошибки и хочет всё наладить? «Это ловушка!» — вопит подсознание, но ещё его подсознание много о чём вопит, так что полагаться на него сейчас — плохая идея. Но что тогда делать? Что делать, если на лице отца нет даже тени лукавства, голос ровный, поза расслаблена — совсем как тогда, много лет назад. — Ты головой ударился недавно? — потеряв любые границы, спрашивает Ллойд с отлично читаемым сарказмом. — Мне показалось, что возвращение Солнца — отличный знак, шанс наладить отношения. Что скажешь? Ниндзя прищурился, всё ещё пытаясь увидеть или хотя бы почувствовать ложь, намёк на привычную интонацию, чтобы после победно воскликнуть: «Ага! Вот ты и попался, обманщик!», но у него всё ещё не выходило. Получается, самое время перевести тему на другую, более удобную. — Что значит «возвращение Солнца»? Трюк сработал: Гармадон изменился в лице, во взгляде проскочило раздражение. Ллойд не был уверен, что он всё-таки раскололся — возможно, ему просто не понравилось, что сын так некрасиво уклонился от ответа, но на всякий случай он это запомнил. А Гармадон в свою очередь настаивать, что удивительно, не стал. Вместо этого спокойным, ровным голосом сказал: — Я имел в виду возвращение его имени и последователей. Понятно, что Первый Мастер покоится, но «заражённых»-то ты и сам видел. Ллойд кивает и решает довериться. Но не полностью. И не наполовину. «Процентов на десять», — усмехается над собой в мыслях. — Так это мы воевали не на той стороне? Ниндзя не правы? Гармадон тяжело и глухо снова подходит к нему. Садится на колени, и теперь, как и в самом начале разговора, Ллойд имеет возможность смотреть ему прямо в глаза. Объяснений этому действию ниндзя для себя нашёл целых два: либо это жест доверия, мол, «я точно не вру, ведь глаза — зеркало души», либо манипуляция с тем же объяснением. А там уже чёрт разберёт, что из этого. Время покажет. — Именно, — отвечает негромко и будто мягче, чем раньше. Ллойд не отрывает от него взгляда, боясь пропустить то, как маска доброты даст хотя бы небольшую трещину. — Вы разозлили то, что изначально не желало вам зла. — Поэтому ты привёл меня к храму? — К храму? — Гармадон делает подозрительно длинную паузу, будто даже представления не имеет, о каком храме идёт речь. Однако соображает быстрее, чем Ллойд успевает его в этом упрекнуть. — Да, поэтому. Мне нужно было поговорить с тобой наедине, потому что твои так называемые друзья мне бы не поверили. А теперь весь город болен. Люди полны безумия. Я слышал, что за время, пока ты был в отключке, ниндзя тоже заразились. Если бы Гармадон не силился казаться серьёзным и честным, он бы по привычке растянулся в улыбке, увидев, как округлились и потухли глаза сына, после этих слов. Ллойд вздрогнул сильнее, чем ожидал, и отвёл взгляд на пол. Он вспомнил лица заражённых, вспомнил отвратительные наросты на их телах. Подсознание неумело прилепило к телам зомби головы его друзей — выглядело неправдоподобно, но мальчишке хватило этого, чтобы ужаснуться. — Как заразились..? — еле слышно прошептал он, снова встречаясь с отцом взглядом. А там, в его глазах, сквозь зловещую красноту пробивалось… сочувствие? — Едва ли они стали «зомби», — поспешил уточнить Гармадон. — Солнце успокоилось и теперь не меняет физическую оболочку своих созданий — лишь разум. Скорее всего, они просто сошли с ума, хотя не думаю, что тебе от этого стало легче. Ллойд вдруг встряхнул головой, и в его выражение лица вернулось сомнение. — Почему я должен тебе верить? — спрашивает у отца, но ищет ответ сам, в мыслях. Долго там роется, вспоминает что-то, однако ни одной причины для доверия не находит — собственно, как и для недоверия. Сложно. Гармадон же не отвечает. Он поднимается на ноги, долго смотрит сверху вниз. Тянется под плащ, где только сейчас Ллойд заметил ножны угрожающе красного цвета, и медленно вытаскивает катану. Мальчишка непроизвольно сжимается и зажмуривается, когда лезвие оказывется прямо у него над головой, но секунда — и оружие крепко втыкается в пол между его ладонями. А сам он наконец ощущает, что руки его больше ничего не сковывает, и, смотря на отца взглядом оленёнка, начинает разминать запястья, делая вид, что вообще-то знал, что так будет, и совсем не испугался. Через десяток секунд перед его лицом возникает большая рука в чёрной перчатке, и он видит, как отец хитро улыбается, предлагая помощь, чтобы подняться. — Я покажу тебе, если позволишь, — протягивает он, заставляя Ллойда напрячься. Ниндзя оценивает ситуацию. Оценивает эмоции, которые показывал ему Гармадон, оценивает его слова, жесты, цели. Вздыхает, будто обречённый, не зная, что бы сделать: поверить и взять за руку или вступить в бой? Снова смотрит в глаза, снова не находит в них фальши. «Ну и чёрт с ним», — проносится в голове, и Ллойд принимает приглашение.