Человеческий фактор

      ***       В 17 лет он не думает о компьютерных играх, школе или девчонках – он все еще бредит футболом. С самого детства его тянет к мячу как магнитом, и он без устали гоняет с соседскими мальчишками, учит новые трюки и практикуется. У него талант – все твердят ему об этом; и матчи на пустыре в квартале от дома не на жизнь, а насмерть – их старого дырявого мяча. В этом мяче смысл его жизни.       Школьная футбольная команда оттачивает навыки вместе с ним, и там же он находит свое любимое место на поле – ворота. Он – их защитник и единственный владелец. Он – Царь и Бог этого мяча под сеткой. И это уже не увлечение, и не талант – фанатизм; и школьный тренер предлагает ему попробоваться в юношеской лиге. Кену не нужно предлагать дважды, и вот, в 17 лет, он не на каменистом пустыре, а на профессиональном поле с самым зеленым газоном на свете. Теперь это – карьера и четкая цель в жизни. Ему не нужно переспрашивать себя или сомневаться – выбор сделан давно. Осталось только стать лучшим.       Каждая тяжелая тренировка – в радость, каждый совет тренера – непререкаемый закон, каждый товарищ по команде – брат и продолжение его самого. Не только цель в жизни – уже сама жизнь. Но очень скоро он понимает, насколько хрупкой, жестокой или несправедливой она может быть. Очень скоро его самая заветная мечта превращается в проклятие и пытку, меняя в его, как оказывается, совершенно нетривиальной жизни белое на черное.       Он может сколько угодно корить себя за то, что однажды поддался, угодив в чужую ловушку, его жизнь от этого не изменится, а факт не перестанет быть фактом. Не сетует он и на то, в каком дерьме в итоге оказался из-за собственной наивности – там все настолько плохо, что он сдается даже без боя. Просто потому что вместо футбола в его жизни появляется нечто кардинально отличное. Что-то, что смогло перевернуть весь его мир с ног на голову, выбросив при этом так горячо любимый мяч…       Он с самого начала сомневался, что идея парней расслабиться в клубе перед началом отборочных была стоящей. Им бы еще штрафные попробивать, размяться на поле или устроить кросс, но Казе смеется над фанатизмом лучшего друга, уговаривает, хлопает по плечу, обещая веселье не хуже, и Кен сдается. Коичиро неумолим, неутомим и так же одержим футболом, как и все они. И тусовки он любит не больше сокомандников, но большинству хочется снять стресс не на тренировках, а на танцполе, и Казе выбирает альтернативу. И Кена тащит за собой. В мешанину светомузыки, глухих басов, молодежи и спертого воздуха. Грешным делом, уже через 15 минут Кен со всеми ними согласен – двигаться на танцполе ничуть не легче, чем на стадионе – тоже надо сноровку иметь. Еще через час они пьют легкое пиво, безудержно смеются, отдыхая за столиками и у бара, и даже не догадываются о том, что судьба одного из них сегодня будет самой жестокой сукой на свете. И Кен даже не хочет думать, почему удар должен был принять он, а не кто-то другой – в конце концов, он – вратарь – должен знать и уметь блокировать самые сложные подачи из возможных. Вот только кто сказал, что он сможет? Простой человеческий фактор еще никто не отменял.       Вечеринка набирает обороты, их компания разрастается благодаря новым знакомым, тут же у кого-то намечается день рождения, слабый алкоголь сменяется крепким, а закускам все больше предпочитают девушек в откровенных и не очень нарядах. Это – их молодость, их сила и энергия, их юные, необремененные трудностями головы. В такой вечер никто не хочет думать о завтрашнем дне – только веселиться прямо сейчас. И Кен хочет. Он ловит чужое настроение, распаляется, смеется вместе со всеми и единственное, за чем он пытается следить, это за тем, чтобы не напиться. Чередует пиво водой и соком, несмотря в бокалы других парней и девчонок – ему и так хорошо. Легко, до одурения приятно и бесшабашно весело. Раз уж они здесь, не стоит стоять столбом.       Они и не стоят – танцуют, тискают подруг на своих коленях, разбредаются от столиков к диванам, барной стойке, в туалет, на улицу – особо смелые, кто постарше и понапористее, даже перебираются в ночные отели, которых в достатке на улице развлечений. В какой-то момент Кену тоже хочется вырваться из душного зала в свежесть ночи – глотнуть холодного воздуха и вернуться обратно с новыми силами для продолжения. Так они и поступают – в обнимку с Казе и еще двумя-тремя парнями вываливаются в темный холл, а оттуда – на улицу – в другую толпу шумных и развлекающихся. Неоновые вывески ослепляют поначалу, тротуары под ногами шатаются, а перед глазами порхают цветные бабочки. Тело – легкое, в истоме, бурлит энергией и как будто плавится в дружеских объятиях, пьяном хохоте с икотой, громких разговорах и череде лиц, что сменяется перед ними безудержным потоком. Потоком, что легко втягивает их в себя и не думает отпускать.       Кен чувствует чужие крепкие плечи под своими руками, слышит бессвязную болтовню, скабрезные шуточки и чьи-то настойчивые просьбы взять у кого-то номер телефона. Он все еще смеется вместе со всеми, пытается идти прямо, но голова кружится все сильнее, а пестрый калейдоскоп перед глазами не дает рассмотреть чего-то конкретного. Но он все еще чувствует опору под боком, все еще куда-то идет и все еще не намерен останавливаться.       Вскоре шум вокруг стихает, краски наполняются полутьмой, музыка из оглушающей становится плавной и тягучей, а под колени бьет мягкая кромка дивана. Кажется, из одного клуба они перебрались в другой – в более спокойный, и это Кену тоже нравится – здесь он бы хотел двигаться в совершенно другом ритме…       Он хочет откинуться на спинку, но вместо этого вытягивается во весь рост на чем-то невообразимо мягком, затягивающем в свои силки так, что не выбраться. Тело мгновенно расслабляется, а голова гудит и напрочь отказывается идентифицировать окружающую реальность. Его мышцы приходят в состояние покоя, а потом начинают мелко подрагивать, распространяя тепло по телу. Кен не может заставить себя прекратить улыбаться – ему до одурения приятна эта новая обстановка и реакция собственного организма. В цветной полутьме, с мерными выдохами негромкой завлекающей мелодии над ним склоняется чей-то силуэт, а следом за ним идет прикосновение, от которого тепло в теле почти моментально превращается в жар. А потом и в невыносимым жар – Кен еле может вздохнуть. От этого опаляющего огня, что сыплет искры на кожу, от чужих рук, что следуют за этим огнем, избавляя от одежды, от боли и ласки, что судорогами сковывают руки и ноги.       А ведь он обычно не занимается подобными вещами. У него слишком мало времени, да и желания, на постоянные отношения, и он не приверженец ни к чему не обязывающего секса. Хотя того, как такового, еще толком и не было – с тем, с кем хотел, он еще не дошел дальше поцелуев и ласк через одежду. И уж точно он не хочет заниматься чем-то подобным, когда отчего-то слишком пьян и даже не может разглядеть лица своей спутницы… И вот тут мозг на секунду включается – под его руками, которыми он пытается оттолкнуть темный силуэт, слишком крепкое тело. Сбитое, жилистое, без округлых форм и явно мужское. Кен вскидывается на мягком матрасе, но его тут же возвращают обратно теперь уже довольно грубые руки и навалившаяся сверху тяжесть. По щекам и шее скользят чужие длинные волосы, крепкие пальцы впиваются в запястья, а бедра сжимают колени визави.       Кен уверен, что предпочитает женщин и точно не предпочитает трансвеститов, и протест тут же формирует более отчетливо. Он пытается вырваться, но руки и ноги не слушаются, а голова становится тяжелой и гулкой. Он мычит, пытаясь ворочать языком, но из горла вырывается только хрип, а к чужим рукам присоединяются язык и зубы. Короткие вспышки боли появляются на шее, щеках и губах. Его футболка трещит по швам, задранная к голове и спеленавшая заведенные назад локти. Его руки отпускают, укусы перемещаются на грудь и живот, а чужие требовательные пальцы легко расправляются с «молнией» на джинсах.       – Не-е-ет… – все-таки выдавливает Кен из себя, но тело все еще отказывается его слушаться, а напор мучителя только усиливается.       Его торопливо избавляют от одежды и уже совсем скоро к коже прикасается другая кожа, и от этого огонь на ней превращается в поистине адское пламя. Чужой язык течет расплавленной лавой по соскам, ребрам, забирается в пупок и неумолимо приближается к паху. Кен пытается кричать от этой болезненной муки, но может только жалобно хныкать, когда его колени раздвигают, а на член ложится горячая ладонь. Он снова просит остановиться, шепчет «нет» и «пусти», но его, кажется, даже не слышат. За лихорадочным, слишком быстрым сердцебиением и шумом в ушах он и сам себя не слышит. Колени разводят шире, лава течет по мошонке и скапливается у сжатого кольца мышц ануса. Еще немного и она проникнет внутрь – и эта мысль становится последней попыткой затуманенного и напуганного рассудка остановить это безумие.       Каким-то чудом Кен умудряется поднять руку и схватиться за пряди волос, что змеями продолжают скользить по его плечам, груди и животу. В ответ он слышит низкое горловое рычание, наполненное и болью, и наслаждением, и в ту же минуту в его анус пробираются чужие пальцы. Один и почти сразу второй – давят насильно, упорно растягивают, двигаясь быстро, но методично. Пламя проникает внутрь – новой порцией напалма, и Кен больше не может дышать. Запрокидывает голову, широко открывает рот, хватает воздух глотками, и чувствует, как вслед за пальцами на сфинктер давит еще и член. Давит, входит медленно, неглубокими толчками, постепенно набирая темп. Кена подхватывают под поясницу и колени, приподнимают, сгибая в спине до хруста, и теперь член входит легче, но сильнее, быстрее и с болью. Никакого ярко выраженного удовольствия это отнюдь не приносит.       Он точно не был готов к чему-то подобному. К тому, что напьется как последний идиот и позволит взять себя первому встречному придурку, которого не очень-то волнует четкое согласие партнера. Есть в этом и причина себя укорить – стоило внимательнее следить за тем, сколько пьешь и с кем, но о последствиях он точно не может думать прямо сейчас. В него вторгаются уже беспощадно, быстро, резко, сопровождая все теми же обжигающими поцелуями, укусами, щипками и шлепками. Его трахают как последнего разнузданного выпивоху, что в алкогольном мареве не может даже определить наличие груди у любовника на ночь. Кена бы стошнило от отвращения к самому себе, но его рот занят чужим ртом – губы раздвигают губы, кусают и царапают. Язык двигается в такт усилившимся толчкам, трется о язык Кена, не находя ответа, и щедро делится слюной с привкусом обычной мятной жвачки.       Боль прокатывается внутри горячим шипастым шаром, как раскаленная гиря весом в тонну, внутренности сминаются, агонизируют и накаляются. В паху и на ягодицах – эпицентр пожара, но молитвы Кена наконец услышаны – насильник кончает, вжавшись в него до упора, как будто стремясь разорвать пополам, а потом снова наваливается на него, закрывая своим телом. Ноги Кена безвольно падают на постель, пальцы все еще не могут выпутаться из чужих волос, а левое ухо обжигает загнанное дыхание.       Он не считает, сколько проходит времени прежде чем парень на нем засыпает – вдохи-выдохи выравниваются, а тело обмякает, окончательно расслабившись. Не знает он и когда наконец может снова поднять руки и упереться в чужие плечи, чтобы сдвинуть с себя это грубое животное, но когда удается, он чуть не плачет от счастья. Еще одна вечность нужна ему, чтобы перевернуться на бок и рухнуть с постели на пол, при этом знатно приложившись лбом о прикроватную тумбочку. Тут же перед глазами вспыхивают звезды, а резкая боль больше не томительная и не опаляющая – быстрая и ослепительная, как молния. Только благодаря ей Кен не бросает свои попытки сдвинуться с места – он подтягивает колени к груди, ворочается, пятится спиной и наконец кое-как поднимается на дрожащие ноги. Все еще согнувшись, пытается подобрать свою одежду и натянуть ее на себя, а потом совершить последний подвиг – убраться из этого места и от этого человека как можно дальше.       В ушах все еще стоит отчетливый звон, мысли вялые, тягучие, как смола, и распознаются через раз, но в одном он точно уверен – ему нужно домой. А еще уверен в том, что никогда бы не смог предположить, что его первый секс будет насилием, а своему соулмейту он однажды подарит фиолетово-черные метки.       Или сам обзаведется такими же.              ***       Ему почти 23, и он бы с удовольствием больше никогда не вспоминал об ошибках юности, но собственный соулмейт не дает о них забыть. Не дает забыть о том опаляющем огне и боли, в которой его жизнь не просто горела и обращалась в пыль, а возрождалась из пепла, в кровоточащих ранах, буквально, чтобы через несколько дней снова погрузиться в уже надоевшую агонию.       Раз в несколько месяцев, а иногда и чаще, Кену настолько плохо, что ночи он проводит над унитазом в рвотных позывах или в ванной, а левая рука сплошь обмотана черными полотенцами – он уже давно не покупает те, на которых видны неотстиравшиеся пятна крови. Иногда он всерьез боится, что умрет от кровопотери. Утра после таких ночей он проводит в больнице.       Он старается обращаться к уже знакомой пожилой медсестре, что была первой, кто увидел, во что превратилась его жизнь. Ему не стыдно и абсолютно плевать, что подумают другие люди, он просто не хочет видеть жалость на их лицах и не хочет отвечать на вопросы, на которые у него самого нет однозначных ответов.       На самом деле с соулмейтами все было просто – целуешь не того и на левой руке твоего соулмейта возникает небольшое темное пятнышко. Розового цвета – если ты испытывал в этот момент симпатию к партнеру, красного – страсть, серое или синее – принуждал, отчуждал или был равнодушен. Идентичные следы появлялись у тебя, если твой соулмейт ошибался. Если же нет, и следы исчезали, тогда здравствуй, покой, тепло, умиротворение и любовь до гроба. Вот только Кен знает, что с соулмейтами не все так радужно. Если на руке появлялись угольно-черные или чернильные следы, это означало, что твоего соулмейта насиловали. И это был далеко не редкий и не безызвестный случай – Кену даже довелось однажды видеть такое в спешащей утренней толпе. Раз или два. Но был и еще более редкий случай, когда кожа становилась как будто запятнана сажей – если твой собственный соулмейт был груб, если он смел сделать что-то, что тебе не понравилось, если причинял боль. И кому теперь светит «долго и счастливо»?       Кен не знает, какова вероятность того, что и он, и его соулмейт могли одновременно оказаться в постели с насильником, но проснувшись утром во второй раз, уже в собственной спальне, он малодушно мечтает о том, чтобы его половине не повезло. В противном случае, это будет означать то, что эту роковую ночь Кен провел именно со своим соулмейтом. Оказавшимся не прочь воспользоваться его состоянием. Вот такие случаи были редки как никогда, но Кен даже не пытается предполагать, «за какие грехи»? Он уже знает, что и это еще не самое худшее.       Хуже становится тогда, когда черные отметины начинают распространяться по всей руке – от запястья до ключицы. И дальше – на грудь, ребра, правую руку. Живот, бедра, колени – через год почти 80 процентов его тела черно как смоль. За исключением лица, ладоней и ступней. Скоро Кен не сможет этого скрывать. Но еще чуть позже следы расти прекращают – вместо этого кожа начинает лопаться и кровоточить, наполняя тело знакомым, пробирающим до костей огнем. По ней как будто проводит невидимый тупой нож – с силой разрывая ткани, царапая или впиваясь глубже, до мышц и кости.       Когда это случилось в первый раз, он еле сдержался, чтобы не разреветься. Боль была очень сильна, но сильнее нее была обида – после случившегося его соулмейт продолжает спокойно с кем-то спать. Но обмотавшись бинтами, успокоившись и рассудив здраво, он понял, что следы на теле – это всего лишь доказательства измен твоей пары, а не намеренное издевательство. Его тело – уже один сплошной черный кровоподтек – как еще отметки будут давать о себе знать? Только еще большей болью.       Но если той ночью с Кеном был именно его соулмейт, то он готов его проклясть. И еще раз – отдельно за каждый шрам, которыми теперь украшены его руки. После особо тяжелых ночей или дней, он не может не обращаться за медицинской помощью, хотя уже давно научился сам штопать даже глубокие раны.       В первый раз пожилая медсестра только качала головой, над его кровоточащими плечами. Злилась на «потерявшую всякий стыд» молодежь, но не жалела Кена – искренне сочувствовала. Показала, как соединять края ран, как обрабатывать и какие лекарства принимать, чтобы не получить от них зависимость. Кен был готов плакать от этого – от того, что помогают ему не по долгу службы, а как тому, у кого жизнь оказалась дерьмовее, чем у многих. С тех пор он старается выбирать знакомые лица, а незнакомым – лишь улыбаться, когда на их же глазах кожа сама по себе лопается, расползается, выворачиваясь наружу красным сочным нутром.       После таких ночей он старается не слушать шепотки за спиной в больничных коридорах и не замечать взгляды украдкой. Он боится садиться за руль собственного мотоцикла, понимая, что соблазн разогнаться, выйти на встречную полосу и разом закончить свои мучения будет слишком велик. Вместо этого он берет такси или шагает на автобусную остановку, чувствуя, что каждая клетка его тела наполнена болью. Он заходит в кондитерскую через дорогу от дома, покупает торт или пирожные и приглашает Оми на чай.       Невысокий улыбчивый сосед по лестничной клетке всегда легко переключал настроение Кена на более позитивное. Въехав год назад в эту аккуратную многоэтажку, Хидака недолго гадал, как школьнику позволили жить одному – родителей соседа он не замечал. Но познакомившись с «Цукиено-сан», выяснил, что студенту третьего курса токийского университета вовсе не обязательно жить с мамой и папой. Однако было что-то детское не только во внешности Оми – открытый взгляд, веселое настроение, увлечение компьютерными играми – все это напоминало Кену собственные радужные мечты о будущем в старшей школе. Он готов молиться кому угодно, чтобы этому жизнерадостному мальцу не пришлось однажды столкнуться с тем дерьмом, что любые мечты разрушает на раз.       Оми улыбается ему из-за чашки, с аппетитом уплетает и второй кусок пирога, и третий, а если и замечает что-то неладное, то никогда не лезет глубже, чем Кен того хочет. Просто искренне, от души, беспокоится, видя подрагивающие от боли пальцы, а потом утыкается лбом в чужое плечо в жесте поддержки, выпрашивая простую ласку. Малыш, может, видит и понимает гораздо больше, чем говорит, но не торопится сыпать соль на чужие раны. Сам Кен не хочет пока об этом говорить – ему хватает напоминаний в зеркале. В гардеробе, заполненном свитерами и водолазками даже летом, и в аптечке, укомплектованной сплошь бинтами и обезболивающими. Уже пять лет его жизнь только такая, но он не спешит посыпать голову пеплом или о чем-то жалеть – разбитое уже не склеить, но можно научиться сосуществовать со всем этим. С дерьмом, кровью и разрушенными мечтами о лучшей жизни.              ***       Если Оми был соседом, о котором можно было только мечтать – заботливым, интересным, общительным, но ненавязчивым, быстро ставшим не просто соседом, а другом, то соседа сверху Кен был готов посадить на кол. Первые дни после переезда он даже не подозревал о его существовании, зато потом целую неделю подряд знакомился с его подружками. Которые громко, просто до неприличия громко, восхищались талантами этого соседа в постели.       Кен неделю терпел, слушал музыку в наушниках, стучал в потолок шваброй, а потом пошел «знакомиться». Хозяин «публичной квартиры» встретил его в одних штанах, чудом державшихся далеко под пупком, вежливо улыбался, попыхивая сигаретой, зажатой в зубах, и притворно сокрушаясь, сообщил, что раньше квартиру Кена занимал туговатый на ухо старичок, который, наверняка из мужской солидарности, никаких претензий к соседу сверху не имел. Кен скрипнул зубами, но на просьбу вести себя потише, ловелас лишь ухмыльнулся, блеснул сережками в проколотых сосках и скрылся за дверью. Правда почти сразу же вернулся, всучил рассерженному Кену нераскрытую упаковку берушей и посетовал, что предложил бы новоиспеченному соседу присоединиться как-нибудь к его секс-марафону, но «Едзи Кудо» предпочитает исключительно женщин. А «Кену Хидаке» он рекомендует следовать учениям буддизма и принять все это, как урок смирения.       Кен считал себя неконфликтным человеком – он целую неделю терпел – и решил последовать совету, но еще через неделю опять явился к Кудо. С теми самыми берушами и пообещал засунуть их этому проституту в то место, что и стало для них яблоком раздора. Кудо опять ухмыльнулся, вынес накладные наушники, весьма недешевой марки, кстати, и с чистой совестью продолжил трахать каждую встречную.       Так как Кен все же не хотел начинать полномасштабную кровопролитную войну, «уроки смирения» все-таки пришлось учить. Через раз – Кен продолжал периодически подниматься на чужой этаж – и получал через дверь диск с записью каких-нибудь рокеров или металлистов, игрушечный пистолет, снова беруши, а однажды даже силиконовую секс-игрушку в виде вагины и флакон смазки. Но даже краснея до корней волос – хорошо, не дилдо – Кен продолжал высказывать свое недовольство Кудо, встречая того на лестнице, в лифте, у подъезда и даже в той самой кондитерской через дорогу. Кудо продолжал выдыхать сигаретный дым ему в лицо, укладывал руку на его плечи и с обворожительной улыбкой разрешал ему «жить чужой личной жизнью, раз уж не посчастливилось заиметь свою». Кен был готов сломать ему руку в ответ на подобные предложения, но прекрасно понимал, что тогда шум будет продолжаться не только ночью, но и днем – количество желающих ухаживать за больным лишит его покоя окончательно.       И все только потому, что Кудо был вызывающе красив – высокий, с подтянутой фигурой, с ухоженными волосами до плеч, томным, притягательным взглядом и очаровывающей улыбкой. Которой, даже несмотря на все «но», Кен в итоге все же поддался – ведь своей харизмой Едзи мог двигать горы. Он любил женщин, а женщины любили его, а Кену оставалось только злиться, не высыпаться и, черт возьми, смириться с положением дел. В конце концов, будь это орущая на всю округу музыка, было бы гораздо хуже.       Кен сетовал, что не учел хорошую слышимость при переезде, но съезжать не стал. Ему нравился этот район – достаточно близко к месту работы, с подземной стоянкой и совершенно не в той части города, где можно было бы встретить бывших футбольных товарищей.              ***       Скандала он смог избежать только благодаря заступничеству тренера. Пусть даже тот и ругался больше всех. Да, тесты на допинг и наркотики перед отборочными матчами – обычное дело, но никто из них, даже молодых и непутевых, не был настолько глуп, чтобы принимать что-то запрещенное. Однако четверо из команды получили положительный результат – и повторный тест загубили, а в независимой лаборатории подтвердили приговор. И все, что может думать по этому поводу Кен, это – недоразумение, ошибка, чья-то злая шутка. И уже потом, после собрания в клубе, понимает, что их подставили. Кто-то очень не хотел, чтобы все они или кто-то конкретно прошли этот отбор. Получили шанс попасть в профессиональный футбол и осуществили свою мечту.       Кен не может подозревать кого-то из соклубников – они были командой, и верили друг другу, хоть и боролись за место на газоне. Пусть уж лучше это будет ошибка – хоть в том же клубе, где они не следили за тем, что пьют. Кто-то мог просто хотеть, чтобы они расслабились и как следует повеселились, а не выбыли из Лиги с «волчьим билетом». В пьяном бреду не до многоходовых ловушек. Но в ту роковую ночь Кен лишается не только невинности, но и футбола. И он прекрасно знает, о чем жалеет больше. Он готов корчиться от боли и кровопотери до конца своей жизни, если бы это означало, что он все еще может стоять в воротах. Но решение комиссии и озлобленное лицо тренера настолько выбили Кена из колеи, что он не смог справиться с этой потерей.       Шок, стресс и осознание быстро переросли в тяжелую депрессию, которая закончилась тем, что он больше не мог смотреть на футбольный мяч без стыда. Все мечты о карьере, захватывающих матчах и сильных противниках рассыпались в пыль – любое напоминание моментально приводило к ассоциативному ряду: ночь, боль, стыд, черные следы на руках. Еще чуть позже – к полному разочарованию в самом себе – теперь можно было не мечтать о стипендии в университете, а дальние родственники, которые опекали его после ранней смерти родителей, были не настолько богаты, чтобы учить еще и «приживалу». Футбол, что был первой и чуть ли не единственной отрадой в жизни, стал новым видом боли и подтолкнул в никуда. Вывел на дорогу, где Кен мог достичь очень немногого и снова только собственными силами.       Больше нельзя было надеяться на чудо и верить кому-либо, кроме себя. Теперь не было времени на стенания по поводу несостоявшейся карьеры или неясной судьбы своего соулмейта – разговор зашел о выживании. Поэтому, когда Кен научился не отводить стыдливо глаза и закончил-таки старшую школу, его ждала лишь одна дорога – работа и съемное жилье. При удачном раскладе, может быть, даже какие-нибудь обучающие курсы. Как в весьма неприятном сне: быть не тем, кем хотелось и заниматься – не тем. Кену понадобилось немало времени, чтобы найти хоть что-то, что могло заменить ему все то, чем был футбол. Что-то, что приносило хотя бы отдаленно похожее удовольствие. Он не надеялся больше ни на судьбу, ни на собственное везение, но случайность свела его не с самыми плохими людьми, среди которых он смог найти товарищей.       Небольшая, но известная в кругах любителей авто- и мото-мастерская стала его новым убежищем. Он уже и не помнит, как оказался на треке – кажется, кто-то из официантов ресторана быстрого питания предложил ему прокатиться – снять стресс после смены. Сначала – на нелегальных мини-заездах, потом – на короткой трассе, где обкатывали отремонтированные кары, автомобили и мотоциклы. Кен проникся – ледяной ветер, пролетающий мимо рта, и бешеная скорость разом вымели все дурные мысли из не менее дурной головы. И было уже совершенно неважно, хотел ли знакомый официант этими приглашениями залезть ему в штаны или просто проявил дружеское участие – он дал Кену гораздо большее. Не мечту, но новую цель. Не спасение, а забвение. Не призвание, а хобби, которое доставляло не только заработок, но и удовольствие.       Дело оставалось за малым – получить права и хоть какую-нибудь техническую специальность. Хоть где-то и как-то. Только это заставило Кена двигаться и не просто перестать прятать взгляд, но и поднять повыше голову. На выжженном пепелище, как оказалось, тоже можно было что-то построить. Не дворец, но и не жалкую лачугу. Можно было наконец перестать ненавидеть самого себя и понять, что потеряно еще далеко не все. Можно не становиться асом в не самом любимом деле, но можно стать профессионалом, которым сможешь гордиться. Снова – с потом и кровью, но теперь уже здесь, на земле, а не в заоблачных далях, которых уже никогда не достигнешь.       Именно тогда Кен понимает, что больше всего он хочет стабильности в этой жизни. Уверенности в том, что его не скинут с «пьедестала», причем в то же время, ему не нужно будет гнаться за совершенством. «Здесь и сейчас» – самое лучшее кредо. Одна ошибка может стоить жизни, но она же может привести к тому, что жизнь эта окажется и не на помойке. Стоило только в это поверить.              ***       Он не сторонится людей и не боится им доверять. Старожилы мастерской охотно берут его под свое «крыло». Возможно, чувствуют, а может, и правда видят, что он здесь не только ради заработка, временно или от скуки. Возможно, это даже его другое призвание, но Кен не загадывает на что-то такое «масштабное», ему просто комфортно в этой новой среде. Он с усердием учится и работает, по пятницам пропускает по паре пива со знакомыми техниками и периодически участвует в мото-заездах. Заездах, на которых полно разных людей: парней и девушек, гонщиков и механиков. Еще один небольшой мирок, подчиненный определенным правилам. Вот только туда он отнюдь не стремился – ему были нужны адреналин и гонки. И даже не победителем – места в первой пятерке хватало. Однако он не может не испытывать чувства «сопричастности» и к этой разномастной «общине».       Он сторонится вечеринок, что устраивают после заездов – старые раны все еще болят, да и о том, чтобы что-нибудь выпить и кого-нибудь подцепить на ночь, он и думать боится. Он методично вычеркивает из головы любые мысли о любых отношениях, ближе, чем дружеские. Он не может думать о близости, что переходит черту. Его тело напоминает жеваный чернослив, а от сердца осталась горсть пепла – стыд и страх – вот что он все еще чувствует, когда различает определенные знаки внимания в свою сторону.       Он не дурак, знает, что давным-давно стоило обратиться к «мозгоправу», вот только категоричен и упрям в вопросе, кому стоит рассказывать о том, что с ним произошло. Единственный, кто должен об этом знать – его соулмейт. Кен даже выбьет ему парочку зубов, чтобы тот слушал молча и не перебивал. Дело остается только за тем, чтобы его найти, но и тут Кен не спешит развешивать объявления, напрягать полицию, искать в интернете или бегать по улицам с пеной у рта, опрашивая прохожих. Он уже знает, что жизнь – жестокая сука, и обязательно не смилостивится над ним еще один раз.       Это все дурацкая магия соулмейтов – хотя бы раз в жизни, но пары обязательно встречали друг друга, и если не могли понять, кто они, то это только их проблема. Поэтому Кен абсолютно уверен, что обязательно встретит своего соулмейта – нужно просто дождаться. Ну а пока он ждет, у судьбы на него есть и другие планы.       Около года назад на треке появляется новый гонщик – молчаливый, с грубой манерой езды и одним единственным глазом. Впервые его увидев, Кен испытал противную дрожь в животе, но даже не успел прислушаться к собственной интуиции – гонщик тут же показал на трассе, насколько он смертельно опасен. Он подрезал, заставляя уходить на обочину, набирал скорость на поворотах, тормозил, срывая резину, а маневрировал, стирая колени в кровь. Такой не будет щадить соперника. Но не только Кен быстро понял, что этот «танк» может увезти их в могилу – завсегдатаи трека сразу попытались тактично и не очень тактично вправить новичку мозги, и многие в результате оказались в больнице. После чего-то такого можно было легко вылететь с гонки, а про трек – и вовсе забыть. Но новичок отделался первым и последним предупреждением, которое, на удивление, сработало. «Давить» оппонентов он не перестал, но его манера езды теперь хотя бы не выглядела откровенно кровожадной.       Кен старался его не замечать. В сложной ситуации – уступал дорогу, но, когда было настроение «пошалить», парировал уже отточенными до совершенства навыками, смело ступая следом за лихачом на дорогу смерти. Новичок после таких заездов не сводил с него пристального взгляда, но ни разу не подходил. Они не перекинулись ни словом за два месяца, но в его взгляде Кен чувствовал любовь энтомолога к насаживанию насекомых на иголки. Опять все внутри задрожало, а интуиция не обманула и на этот раз.       Поздним вечером он заканчивает работу в мастерской одним из последних. Убирает инструменты по своим местам, складывает покрышки ровной стопкой, замачивает рабочую ветошь в растворителе, а потом направляется в раздевалку – сменить робу и отправиться домой – Оми обещал ему пиццу и свежий ужастик на ужин – по-дружески, по-соседски. Но прямо сейчас его удача снова поворачивается к нему боком. А точнее, это он поворачивается спиной к выходу из раздевалки и поэтому не видит, как чужой единственный глаз наполняется вначале непониманием, потом удивлением, а в конце – почти неописуемым восторгом.       – Откуда это? – спрашивает тот, кого называли «Фарфарелло», а Кен от неожиданно зазвучавшего хриплого голоса чуть не ли не подпрыгивает.       Оборачивается, открывает рот в праведном возмущении, да так и застывает – на него смотрели как на произведение искусства, скульптуру какого-то божества или как на восьмое чудо света. «Да это же чертов маньяк!» – пронеслось у него в голове, и он никогда еще не был так близок к истине. Потому что следующей фразой «маньяк» не только подтвердил все самые страшные догадки, но и снова ошарашил.       – Ты несешь на себе грех своего соулмейта… – благоговейным шепотом произносит Фарфарелло, делает шаг вперед и прикасается кончиками пальцев к плечу Кена, покрытому старыми и новыми рубцами в черных прожилках.       Вот тут Кен действительно перетрухнул и шарахнулся в сторону, а чертов маньяк осклабился и задрал рукав своей куртки.       – Как и я.       Нет, не так, как Кен – кожа того обычного телесного цвета, но на ней просто огромное количество красных отметин, каждая из которых рассечена глубоким порезом. Намеренно сделанным порезом.       – Ты – псих! – Кен выпадает из ступора только через десяток секунд, судорожно подхватывает свои футболку и куртку и аккуратно, бочком, ретируется из раздевалки.       – Ты – не первый, кто мне это говорит, но это не значит, что именно поэтому я оскорбляю Бога… – отрешенно доносится из-за спины, и Кен припускает пуще прежнего. Ничего, у них есть охранник, тот проследит, чтобы посторонние больше не забредали сюда с трека.       Но так же быстро Кен понимает, что этому психу плевать на подобные условности – он явно посещает спортзал, а с подобной внешностью и с уже известным темпераментом, не многие захотят с ним связываться. Вот только в саму мастерскую Фарфарелло больше не приходит, но на заездах появляется регулярно, и на первом же, в котором Кен решился поучаствовать после «знакомства», пристраивается колесом к колесу с его мотоциклом. Он продолжает все так же грубо и напористо двигаться, но ни разу не обогнал Кена ни на метр, и к финишу они приходят одновременно. И вот тут, каким бы ни был сумасшедшим этот псих, Кен не может остаться в стороне. Он знает, что в случае чего, хотя бы раз успеет ударить, но сначала он хочет спросить.       – Какого черта?!       А еще очень хочет запустить собственным шлемом в голову Фарфарелло. Ведь тот мог с легкостью его обойти, а не унижать его этим «тандемом».       – Ты хорошо водишь. Быстро, – тот поднимает стекло щитка, за которым ярко горит янтарь в радужке глаза.       – Я гоняю не для того, чтобы быть первым, – Кен теряется на мгновение, силясь понять оппонента, но логику сумасшедших понять невозможно, и он решительно не понимает того, что слышит в ответ.       – Я гоняю для того, чтобы попасть в аварию, – и тут бы Кену резонно возмутиться, вот только налицо парадокс: с таким уровнем вождения легкой смерти Фарфарелло не ищет – ему нужна тяжелая трасса, огромная скорость и сильный противник. Он видит его в Кене? Нет, ни за что, тот на это не подпишется.       – Псих, – повторяет он все так же возмущенно, на что получает в ответ кривую садистскую ухмылку.       – Ты уже говорил, – Фарфарелло опускает щиток, и теперь его голос звучит приглушенно. – Сотни людей предстают перед Ним каждый день, погибая в авариях. Однажды я пополню их число.       Вот на это Кену нечего возразить – каждый сходит с ума по-своему. Дело в том, что он не собирается присоединяться к чужому сумасшествию, когда собственное течет по венам и пачкает кожу. И уж точно он не позволит втянуть себя в такое гиблое, ха-ха, дело, как самоубийство.       Но Фарфарелло плевать на то, что там решает Кен – каждый заезд он теперь рядом, «идет в ногу» или провоцирует на маневры и увеличение скорости. Кен когда поддается, когда – нет, но Фарфарелло не спешит с претензиями. Он так же зависим от адреналина, скорости и опасности, как и все на треке. Тут его не за что судить. Ну а то, что он хочет уйти как-нибудь «феерично» – со взрывом, оторванными конечностями и кишками наружу – это его священное право, если он, конечно, намерен сделать это один. Фарфарелло испытывает судьбу, очевидно, проверяя, достаточно ли потрепал нервы своему «Богу» или тому на него плевать.       Кен точно не собирается разбираться, сколько тараканов в чужой черепной коробке, какого они цвета, с усами или с крыльями. Но Фарфарелло продолжает его «преследовать», все еще не стремясь убить, и Кен понемногу выдыхает. Смиряется и даже отчасти проникается к этому блаженному на всю голову. После еще парочки заездов, – а в последнем они даже разделили первое место, – Кен достает из переносного холодильника банку колы, клянет себя последними словами за то, что слабовольный трус, и отдает ее Фарфарелло, пока тот не ушел с трека.       – Это что? – он – псих, а не дурак, и прекрасно знает, сколько у подобного жеста может быть значений. Кену нужно только выбрать правильные слова для того, чтобы облечь в них свои чувства.       – Это – твоя язва желудка, – отвечает он, кусая губы. Любой другой принял бы это за сарказм, но Фарфарелло, покрытый ранами Фарфарелло, которые он наносит сам себе, когда на его теле возникает новый след, понимает Кена именно так, как тот того добивается. Поневоле или по собственному разумению они в одной лодке.       – И пригони завтра свой агрегат в мастерскую. Потому что иначе на следующей гонке ты останешься без выхлопной трубы. Без мотоцикла, без жизни и без того, кому потрепать нервы.       Фарфарелло скалится шире, демонстрируя весь челюстной набор, и все это смахивает на начало чего-то эпичного, токсичного и душераздирающего. Без точного определения. Они друг друга не жалеют, но отчаянно симпатизируют тяге не прекращать делать из себя жертву этой жестокой суки под названием «жизнь».       Это было начало, которое быстро обрело твердую почву под ногами и стало чем-то весьма конкретным, устойчивым и монолитным. Очень скоро Кен забыл про всякий страх и, с энтузиазмом энтомолога, накалывающего насекомых на иголки, стал подбирать к Фарфарелло ключи. Искать ответы на вопросы, которые были точно такими же, как и в голове нового знакомого, учиться доверять чужому безумию, ища в том примирение с собственным, и учиться открываться самому. Говорить с кем-то, кому прекрасно известно, что такое боль на самом деле.       Его труды окупались понемногу, деталями и невзначай брошенными фразами. Из которых Кен сложил историю человека, чья жизнь была даже паршивее, чем его. Фарфарелло оказался охранником в какой-то крупной фирме в настоящем, а в прошлом – военным из самых горячих точек на этой проклятой планете. Военным, получившим не только инвалидность и контузию, но и ПТСР, и психическое расстройство на религиозной почве. Фарфарелло – вот его наглядный пример, когда бы действительно стоило обратиться к врачу не только за первой помощью. Но так же, как и Фарфарелло, Кен не большой любитель превентивных мер. Он ведь уже знает, насколько плохо все может быть, так что сомневается, что однажды его удивят хоть чем-то.              ***       Был еще один человек в окружении Кена, которого он выделял из общей серой массы. Владелец той самой кондитерской через дорогу от его дома. Человек, который мог убивать взглядом.       Это был когнитивный диссонанс чистой воды. Кондитерская с несколькими столиками для завсегдатаев. Приятная, действительно располагающая, обстановка сдержанного в оформлении интерьера. Запах выпечки, карамели, орехов и ванили, что по утрам растекался на всю улицу. Сухая сгорбленная старушка, что лениво подметала прилегающую территорию и поливала несколько кадок с цветами, стоящими у витрины. В конце концов, неброская вывеска на витиевато-французском и обязательная пара-тройка старшеклассниц, что прибежали после школы за совсем не диетическим пирожным. Во всю эту сахарную пастораль никак не вписывался угрюмый владелец этого ада для диабетиков. Абсолютно. Хотя бы потому, что он действительно был дьяволом во плоти. Впервые заглянув в его глаза, Кен понял, каково это, быть заживо освежеванным. В прямом смысле, а не в том, где бы его видели насквозь. Это чувство стояло наравне с тем, когда отказывают тормоза в середине гонки, и Кен сразу понял, что разобьется.       И это ощущение не исчезло, когда владелец, Фудзимия Ран, отвел глаза и отчужденно спросил, что Кен будет покупать. Колени предательски задрожали, в горле пересохло, и Кен силой заставил себя ответить что-то отличное от просьбы сохранить ему его никчемную жизнь. После того случая в баре он порой мог быть чересчур мнительным. Или это было симптомом параноидальной шизофрении – так или иначе, ему нужно было просто сделать заказ, а не бежать, вопя от страха. И он не побежал. Он даже нашел в себе мужество прийти еще раз – через несколько дней – проверить, такой ли он трус, как ему показалось.        Ему не показалось, но и первое впечатление было не совсем точным. Ран по-прежнему его пугал, но это чувство проходило сразу после приветствия. Школьницы вот не только не боялись Фудзимию, но и, кажется, фанатели по нему – Кен не может быть трусливее подростка, ему нужно приглядеться повнимательнее, вот и все.       И он смотрел. Как это было с Фарфарелло, постепенно, по крупицам, собиралась информация, и чужая жизнь оказывалась тем же полотном, полным красок цвета крови. Все те же школьницы ничуть не стеснялись шептаться между собой, судачить и распускать слухи – от них-то Кен и узнал, что симпатичный двадцатипятилетний владелец кондитерской занялся производством мучных изделий в память о погибшей когда-то сестре. Девушки могли романтизировать сколько угодно, но факт оставался фактом – терять родственников и близких тяжелее всего на свете, Кен на собственной шкуре проверил, так что он не будет спешить с выводами, причинами и следствиями. Ему хватило того, что взгляд нового знакомого оказался не только пугающим, но и знакомым, так что можно было выдохнуть на какое-то время.       Решив бороться со страхами кардинально, Кен стал заходить в кондитерскую каждые 2-3 дня, надеясь приструнить собственные нервы. Но успокоившись и став постоянным клиентом, Кен понял, что гнал его сюда отнюдь не страх – уважение. Почти благоговейный трепет перед тем, кто уже выстроил новый город на выжженном пепелище. Это была надежда и неплохой стимул – у кого-то получилось, значит, сможет и он. И это действительно его одухотворяло. Точно так же, как бешеная скорость на треке и булочки с корицей, которые как будто были прямиком из его далекого, безоблачного детства…       Сегодня он покупает тыквенный пирог, благодарит с абсолютно искренней улыбкой и получает в ответ легкий кивок замотанного работой продавца, а не хладнокровного серийного убийцы. В конце концов, насчет Фарфарелло он тоже когда-то ошибся, а теперь может даже назвать его кем-то, подходящим под определение «приятель», так что и на Фудзимию он не будет загадывать. У него просто проблемы с первым впечатлением, трудности с доверием и первые признаки полноценной паранойи – мир не может быть к нему настолько жесток.       Вместе с пирогом он направляется домой, а на лестничной клетке встречает Оми в обнимку с приставкой.       – Кен-кун, выручай! Мой монитор сломался, а сегодня рейд, и мы с Наги… – он оглядывается, и за его спиной Кен видит застенчивого, отстраненного подростка с ноутбуком в руках.       – Вы меня под дверью ждали? – он даже не удивлен, и Оми расплывается в довольной улыбке.       – Увидели в окно.       Он притоптывает от нетерпения, и Кен, усмехнувшись, достает ключи. Оми уже давно чувствует себя как дома – через несколько минут энергичной возни новый телевизор приспособлен для игр, и Кен может забыть о спокойном вечере.       – Вы хоть ужинали? – кричит он из кухни, а в ответ получает обещание остаться на чай.       Цукиено пирог не пропустит и своему другу не позволит тоже – вот с Наги Наоэ Кен познакомился всего месяц назад. Оми представил того, как «соклановца», а Кен решил уточнить это понятие в факультативном порядке – интернет, компьютерные игры, общение в сети – это не его конек. Зато сосед в них души не чаял. Открытый, жизнерадостный, компанейский – он быстро располагал к себе, так что Кен был нисколько не удивлен, что даже такой тихий, скрытный и молчаливый паренек, как Наоэ, оказался под влиянием чужих чар. Который тоже выглядел гораздо моложе своих лет, хотя на самом деле уже был первокурсником.       Кен снова зарекся делать поспешные выводы и присмотрелся внимательнее – Наги не только младше, ниже почти на голову и «разговорчив» как рыба – у этой полной противоположности Оми могут быть совершенно другие причины быть рядом настолько часто и настолько близко. Естественно, Кен бы не стал расспрашивать Цукиено, так что решил довольствоваться интуицией. Которая внятно говорила только одно: Наоэ почти до физической боли одиноко, и Кен тут же отмел любые сомнения. От того, у кого глаза брошенной собаки, радой любому теплому слову, не стоит ждать подвоха. Он и не стал. Вместо этого чаще улыбался, покупал пироги и звал на ужин обоих, сетуя иногда и иногда напоминая о пользе жизни «офф-лайн». Он знает об этой жизни чуть больше них, но не спешит учить «уму-разуму» тех, кого родители навещают только по выходным. По части извращенных пыток жизнь всегда вне конкуренции.              ***       Похмельное утро встречает его не только больной головой, но и отвратительно распухшим правым запястьем. Он силится рассмотреть где-нибудь поблизости бутылку с водой, но в полутемной комнате только большая кровать, ворох простыней и спутанный клубок человеческих тел. Нет, кровать просто огромная и, по всей видимости, крепкая, потому что те скачки, которые они на ней устроили, не выдержал бы икеевский ширпотреб.       Со вздохом Шульдих перекатывается на бок и медленно встает. Кое-как натягивает брюки и отправляется на поиски ванной – зеркало расскажет ему о прошедшей ночи гораздо больше, чем собственная память. А несколько жадных глотков воды из-под крана помогут свести две эти версии воедино.       Они наверняка если не в пентхаусе, так в определенно дорогих апартаментах, судя по ванной комнате сплошь из белоснежного кафеля, хрома и дизайнерских аксессуаров. И зеркала с подсветкой, что охотно делятся с ним собственным красочным видом. По карте засосов, царапин и даже кое-где синяков он довольно быстро составляет картину произошедшего – как из модного клуба оказался в не менее претенциозной компании, а потом и в роскошных хоромах. На спонтанной оргии в окружении давно уже опытных партнеров. Мужчин и женщин, что легко позволяли забыть обо всем, о чем он думать не мог и не хотел. Легкое развлечение, простое удовольствие и приятно выматывающая гимнастика для тела. Он обязательно запомнит название клуба, в котором был, и адрес этого райского пристанища.       Как только умоется и разберется с запястьем. Покраснение и отек весьма красноречиво указывают на вывих, но Шульдих и на смертном одре не вспомнит, как его получил. А жаль – он бы знал, каких поз стоит избегать. Он подставляет руку под струю холодной воды и раздумывает о призывно поблескивающей душевой кабинке, но боль стоит первой в очереди, и он только наспех обтирается влажным полотенцем. Неуклюже роется в спальне, среди все еще спящих любовников, отыскивая свою одежду, мобильник и кошелек. Находит даже сигареты и первым делом, выбравшись из небоскреба на улицу, закуривает, мечтая о чашке кофе. У кого-то, может быть, мечты и сбываются, но Шульдих никогда не был так наивен – хоть ближайшее кафе и оказывается открытым, но ему все еще предстоит дорога в больницу.       Он вяло думает о том, что Кроуфорду опять не понравится ни его опоздание, ни внешний вид, ни зафиксированная конечность, но Шульдиху откровенно плевать, как все вышеперечисленное отразится на делах компании. Это Кроуфорд ратует за свое дело с пеной у рта, а он прекрасно знает, насколько хорошо окупается все его затраченные усилия. Так что Шульдих отключает телефон, ловит такси и со стаканчиком кофе в здоровой руке направляется туда, где его избавят от боли.       И не только – стоило обворожительно улыбнуться, и даже его помятый, расхристанный вид не помешал парочке симпатичных медсестер осмотреть его вне очереди. Быстро направить ко врачу, на рентген, перевязку, а потом и в небольшую складскую каморку, где одна из медсестер умело оказала ему уже «вторую помощь». Вот за что Шульдих любит таких – раскованных и смелых – так это за то, что тяжелое утро понедельника они с превеликим удовольствием жаждут сделать хоть чуточку приятнее. В его компании – гораздо приятнее – он знает об этом. И прекрасно знает, как пользоваться своим природным обаянием. Оно не только позволяет ему находить развлечение на ночь, но и Кроуфорду позволяет увеличивать суммы на счетах компании. Честно, Шульдих никогда бы не подумал, что сделает своей профессией «болтологию». «Эффективный маркетинг и работа с клиентами» – так это называл Кроуфорд и почти не кривился – прибыль с лихвой покрывала любые расходы на приятное времяпрепровождение отдельно взятых сотрудников.       Превратив паршивое утро в не менее приятное продолжение приятной ночи, Шульдих расслабляется на мягком диване больничного холла, ожидая свою порцию лекарств и бумаг с предписаниями врача. Он отрешенно разглядывает разношерстную толпу пациентов и медперсонала и почти не прислушивается к стайке хихикающих медсестер неподалеку. Если они обсуждают его, то он услышит только хорошее – с томными вздохами и покрасневшими щеками. Но молоденькие сплетницы обсуждают вовсе не его.       – «Бедный», ха! Признайся, что тебя чуть не стошнило, когда его раны снова открылись и стали кровоточить. Его просто жалко. Кем бы ни был его соулмейт, но он отлично проводит время, пока другой загибается. У парня почти все тело черное, и он не обязан через все это проходить.       Шульдих заинтересовывается услышанным, но медсестры быстро расходятся, завидев врача, и ему остаются только догадки. «Черное тело»? Он еще не видел таких следов ни у знакомых, ни в толпе – интересно, насколько ужасно это выглядит.       Его окликает администратор, и уже через несколько минут Шульдих оказывается на больничном крыльце. С пакетом обезболивающих и легких седативных и с незажженной сигаретой в зубах. Он осматривается в поисках места для курения, переключается и уже забывает, о чем болтали медсестры, но сделав несколько шагов в сторону от входа, натыкается взглядом на парня, вполне подходящего под описание. Его тело скрыто под плотной одеждой, но лицо чистое и действительно симпатичное. Бледная кожа, шикарные круги под глазами и вялая походка – все это свойственно и анемии, случающейся при потере крови. Парень медленно шагает в сторону автобусной остановки, и Шульдих как на веревочке дергается следом. Вид сзади тоже весьма неплох – широкие плечи, узкая талия и задница… о да, он такие любит – упругая и крепкая даже под слоем джинсы.       Он отчего-то уверен, что это именно тот пациент. Это похоже на наваждение, или лекарства начинают действовать, но он забывает, как дышать, и не может отвести взгляд от чужой сгорбленной фигуры. И конечно же, тут же натыкается на кого-то из прохожих, машинально извиняется, поднимает упавший пакет, но стоит замешкаться лишь на миг, и незнакомец уже садится в автобус и уезжает. Вот так нелепо и просто – мельком выхваченное лицо, тут же скрывшееся в прожорливом зеве городского транспорта, и Шульдих, оставшийся заинтригованным, раздосадованным и с настроением, опять ползущим к нулевой отметке, даже несмотря на неплохой минет, случившиеся 40 минут назад.              ***       Наваждение возвращается через трое суток. Во сне он трахает этого паренька безумно, жадно, по-звериному, во тьме даже не сумев рассмотреть черного тела. А просыпается он, конечно же, со стояком и с не менее четким чувством потери. Как будто он не запястье вывихнул, а полностью потерял руку.       Шульдих отмахивается он нелепого воспоминания и следующей же ночью решает превратить свои сны в реальность. Пусть и не с тем самым пареньком, но в Токио хватает афроамериканцев – в любом клубе почти не приходится искать. И наяву это так же здорово, как и во сне. Пусть он уже почти забыл лицо и не видел тела, но ощущения помнит. Они почти такие же, какую бы позу он ни выбрал.       Почти, но не совсем – это он понимает через неделю. Чего-то не хватает. Какого-то «огонька», «перца», «изюминки». Во сне все было так, как если бы он не был готов променять это черное тело на любое другое. Во сне оно было единственным, что ему могло быть нужно. Шульдих удивляется, распознав это чувство, обнаружив у себя своеобразный «фетиш», и тут же с энтузиазмом берется за эксперименты. Днем он пытается восстановить в памяти бледное лицо, темные пряди волос, выглядывающие из-под бейсболки, и, кажется, зеленые глаза, а ночью ищет в телах случайных любовников то, что заставило бы его забыть обо всем на свете. О том, как бы выглядели их тела, неси они на себе боль своего соулмейта. Он ищет, но не находит. Пока не находит – он упрямый малый, и готов перетрахать всю Японию, если понадобится, чтобы найти одного единственного.       Он не сразу понимает, что это превращается в полноценную фиксацию. Даже спустя почти месяц, он отказывается признавать, что ищет конкретного человека, а не что-то неординарное. Его сложно удивить, но этот парень и этот сон обещают ему что-то поистине незабываемое, и Шульдих продолжает верить этому ощущению, окунаясь в бездну разврата.       Кроуфорд смотрит на его похождения сквозь пальцы – Шульдих теперь меньше пьет, наркотики больше не употребляет, ну а то, что он ночует каждый раз в новом месте, не мешает ему по утрам возвращаться на работу. Шульдих бы поделился с ним своей дилеммой, но Брэд Кроуфорд – тот еще ханжа, его невозможно представить в каком-нибудь модном клубе, с коктейлем и жгучей блондинкой на коленях. Почему блондинкой? Америка, – и прочие стереотипы. Кроуфорд вообще сплошной стереотип: традиционное воспитание лучших гувернанток страны, отличная учеба в престижном заведении, успешная карьера, деньги лопатой, швейцарские часы, спортивные автомобили и пятизвездочные отели. Шульдих этот список дополняет «сексапильной секретаршей», «ранним простатитом» и «унылой старостью на вилле где-нибудь в Европе», и напрочь забывает о том, что его собственный «багаж» был наполовину точно таким же. Они с Кроуфордом-то знакомы только благодаря тому самому престижному учебному заведению. Которое Шульдих окончил только из упрямства своего богатого дядюшки. Ну а то, что упрямства этого хватило ненадолго, отнюдь не мешало племяннику отправиться в «свободное плавание» на поиски собственного заработка, а даже помогло. В Японии он снова встретил Кроуфорда – того, кто не позволил сесть себе на шею, но направил чужую энергию в мирное русло на зарабатывание денег, когда тривиальным, когда изощренным способом.       Они стали кем-то вроде деловых партнеров, и Шульдих вполне мог доверить ему собственную шкуру, но вот сочувствия или поддержки не ждал никогда. Даже тогда, когда еще через месяц после памятной встречи в больнице готов был влезть на стену. С каждым днем, с каждым вдохом, с каждым оргазмом он все больше убеждается, что ему нужен именно этот парень. Он чувствует себя ребенком в магазине игрушек и хочет именно ту, которую не хотят купить родители. Он уже готов биться в истерике – наваждение не спадает, мысли возвращаются к покрасневшим на легком холоде щекам и к тонким лодыжкам в обычных черных носках, выглядывающих из-под задравшейся штанины, а в голове только одна навязчивая идея.       – Как найти одного единственного человека в большом городе? – со стоном вопрошает он, развалившись на диване в чужом рабочем кабинете.       – Меня раздражает твоя манера начинать разговор с середины еще с первого дня знакомства, – Кроуфорд предпочитает проводить послеобеденную сиесту в тишине. С чашкой чая и какой-нибудь заумной книгой в руках.       Шульдих же намеренно лишает его этого удовольствия, отчаявшись избавиться от своей идеи-фикс. Это уже не наваждение, а та самая полноценная пресловутая фиксация на произвольно выбранном предмете. Почти мания. Вот только он не может понять причины этой одержимости. Хотя, применительно к этому разговору, ответ лежит на поверхности – Кроуфорд сказал: «с середины», а значит, ему нужно начать с начала. С того, где он увидел этого странного паренька…       – Точно! Отвези меня в больницу! – он срывается с места и не хочет терять время даже на такси, с трудом выдерживая тяжелый вздох Кроуфорда.       – Там я тебя и оставлю, беспокойное создание, – Брэд сдвигает очки на лоб и сжимает пальцами переносицу – сиеста катится к чертям со скоростью гоночного болида.       – Хоть навсегда! – Шульдих фыркает, притоптывает ногой от нетерпения, но не собирается испытывать судьбу – Кроуфорд занимался боксом в студенческие годы – рука у него тяжелая, он знает не понаслышке. – Помнишь, я тебе про одного парня рассказывал? Я встретил его в больнице – кто-то из медсестер должен его знать!       – Ты рассказывал мне о сотнях парней и девушек, и ко всем ты успешно добирался своим ходом, – Кроуфорд прищуривается, складывает руки на груди и категорично остается на месте.       – Ну и к черту тебя, – Шульдих дарит ему свою самую обворожительную улыбку, разворачивается на каблуках и чуть ли не в припрыжку покидает кабинет. Решив действовать, он больше ни минуты не будет ждать.       На широком низком крыльце офисного здания он коротко оглядывается на машину Кроуфорда, припаркованную как всегда максимально близко ко входу, и тут же оборачивается к проезжей части – найти такси. Но вместо этого замечает мотоциклиста, остановившегося буквально в 10 метрах от него. Позади Шульдиха мягко шуршат открывшиеся стеклянные двери, а мимо проходит один из охранников компании, что большую часть дня делали вид, что работают, слоняясь по холлу и этажам. Кроуфорд ведь действительно довольно респектабельный бизнесмен, так что имеет право нанять штат охраны, но Шульдиху эти крепкие подтянутые парни в черной униформе напоминали стриптизеров, а не служителей порядка.       Он роется в карманах пальто модного цвета в поисках сигарет и собирается продолжить путь, как снова обращает внимание на мотоциклиста – тот снимает шлем и снисходительно улыбается подошедшему охраннику, а у Шульдиха медленно отвисает челюсть. Это он, тот парень. Он очень похож, но Шульдих отказывается в это верить – жизнь никогда не была к нему настолько благосклонна. Она однажды жестоко поиздевалась над ним, заставив встретить своего соулмейта, а потом забыть об этой встрече. Она не может заставить его два месяца непрестанно думать о незнакомце, а потом снова устроить совпадение. Он отказывается в это верить, и проводит в ошеломленном ступоре почти десяток секунд, наблюдая, как охранник и мотоциклист перебрасываются несколькими фразами, а потом охранник надевает предложенный шлем и устраивается на мотоцикле за руль. Как во сне, он наблюдает за движением чужих губ и ладоней, затянутых в кожаные перчатки, на автомате отмечает блеск зеркал заднего вида и неброскую аэрографию на топливном баке, и не может оторваться от коленок в знакомой джинсе. Шум машин, проезжающих мимо, и гул голосов прохожих, снующих вокруг как муравьи, меркнет где-то на заднем плане, но в себя он приходит, только почувствовав запах брендового парфюма Кроуфорда и заметив красную вспышку фар удаляющегося мотоцикла.       – Я сделаю все, что хочешь, но прямо сейчас мы едем за ними!              ***       Он даже не замечает, что кричит. Захлебывается воздухом, а язык не успевает проговаривать все то, что сейчас проносится в голове. Он еле удерживается от того, чтобы схватить Кроуфорда за запястье и потащить к машине, но Брэд лишь скептично приподнимает бровь, а во взгляде четко читается цифра, которую его «деловой партнер» заплатит ему за подобную услугу.       – Мне нужно навестить одного из наших инвесторов, и тебе стоит присутствовать на этой встрече, – Кроуфорд, не торопясь, садится в машину, не торопясь заводит мотор и нарочито медленно выезжает на дорогу. Шульдих может сказать, насколько часто Брэд мечтает о личном водителе с тех пор, как обосновался в Токио.       – О, нет, ты так со мной не поступишь, – он не собирается делать таких глупостей, как, например, вцепиться в руль самому и повернуть в нужную сторону, но сжимает зубы до боли и продолжает улыбаться. – Это тот парень, о котором я говорил.       Он все еще может разглядеть вдалеке два сине-черных шлема.       – Больница и охранник, – напоминает Кроуфорд, поправляя на носу очки в стильной тонкой оправе.       – Признайся, тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной.       – Ровно столько же, сколько и тебе – надо мной, – Брэд не врет ему ни в едином слове так же, как и Шульдих любит помучить чужие нервы. Но прямо сейчас последний на грани того, чтобы умолять, а Кроуфорд останется глух к чужим мольбам – он слышит только голос денег.       – Все, что захочешь, босс. Я не шучу, – Шульдих пробует в последний раз и становится максимально серьезным – в чужую машину его толкнуло отчаяние, и оно же заставит его пойти на любые сделки с дьяволом. Его импульсивность – это его единственный недостаток, который выливается в неприятности в самый неудачный момент.       – Я в этом не сомневаюсь, – Кроуфорд бросает на него внимательный взгляд, но пока что движется в ту же сторону, что и мотоцикл. – Что за «жизненно-необходимая потребность»?       – Я надеюсь, что ты никогда такую не испытаешь, – Шульдих огрызается, нервно ерзает на сидении и почти пугается, когда они встают на светофоре, а мотоцикл пропадает из виду.       – Я знаю тебя достаточно долго, чтобы быть уверенным, что ты не настолько добросердечен, – Брэд фыркает и снова смотрит на него с интересом. – Кто он?       – Без понятия, – а Шульдих вспоминает, что Брэд, в целом, не был ярым педантом, но его внутренний перфекционист всегда требовал доводить начатое до конца. Он услышал только середину истории – нужно начало, а потом – узнать, чем все закончилось. В конце концов, Шульдих – не последний человек в его окружении, чьи рассказы он хотел бы выслушивать.       И он выкладывает ему все как на духу – про больницу и чужие сплетни, про сны и навязчивое желание «чего-то большего», про уверенность в этой необходимости и «потребность». К концу рассказа, Кроуфорд, естественно, начинает скучать.       – Твое либидо делает из тебя одержимого сексуального маньяка. Завтра я выкуплю твою долю фирмы, а ты – обратись к врачу.       – Ты – злой, жадный, эгоистичный, меркантильный человек, и никогда не встретишь своего соулмейта, – скалится Шульдих в ответ, отмечая, как чужие пальцы на руле сжались крепче, а костяшки побелели.       – Думаешь, он – твой соулмейт? – отрешенно спрашивает Кроуфорд – тогда бы эта одержимость еще могла быть объяснима.       – Меня никто не насиловал, чтобы на нем появились черные следы, – Шульдих такой вариант даже не рассматривает. Брэд просто не понимает, каково это. – Ты помнишь, как гонялся за тем редким револьвером начала века? В моей «коллекции» таких еще не было – чтобы ты понимал, о чем я.       Шульдих хихикает, но все еще вглядывается в поток машин, а Кроуфорд бы поспорил с его определением – теплое с мягким не стоит сравнивать. Он действительно знает его не первый год, чтобы сомневаться в том, что очередной потенциальный любовник, пусть и необычный, вызвал бы такие бурные эмоции. Шульдих – фетишист, и это одна из немногих его черт, с которой Кроуфорду было тяжелее всего смириться.       Они блуждают в плотном потоке машин почти час, прежде чем попадают в обычный спальный район. Шульдих уже сгорает от нетерпения и страха упустить свою «добычу», а Кроуфорд не оставляет надежд спустить его с небес на землю.       – Ты знаком с тем охранником?       – Нет. Но я слышал, что Каваучи пищала от восторга, получив его резюме, – а еще он слышал, что начальник охраны, в отличие от менеджера по персоналу, «пищал» отнюдь не от восторга – от ужаса и негодования. Как говорится, «потом сюрприз будет» для Кроуфорда. Раз этот «Фарфарелло» все-таки попал к ним на работу, то сюрприз может быть и не самым неприятным. Прямо сейчас он для Шульдиха – судьбоносная нить. Ну или, по крайней мере, весьма красноречивое обещание воплощения всех его несбыточных чаяний и надежд.       Он первым замечает припаркованный у какого-то магазина мотоцикл и нетерпеливо дергается, когда Кроуфорд высаживает его на углу соседнего дома.       – Завтра у меня выходной, – он уже предвкушает.       – Завтра мы летим в Бангкок для заключения сделки, – парирует Кроуфорд не терпящим возражений тоном, и Шульдих только отмахивается.       – Зануда.       Он торопится в магазин, запоминает вывеску и не видит хмурого выражения лица Брэда. Не знает он и о том, как тот на самом деле недоволен гедонизмом своего приятеля. А еще о том, что Кроуфорд снова со вздохом трет переносицу и почти пять минут пытается отвлечься от своего раздражения, разглядывая молодого мужчину, в поварском фартуке, что разговаривает с курьером в метре от того самого магазина. Но Шульдиху сейчас откровенно плевать на чужое недовольство. Ему на него плевать больше чем в половине случаев. Единственное, что его волнует – не упустить свой шанс снова. Он и правда готов вцепиться в него зубами, заметив охранника у одного из небольших столов внутри магазина-кондитерской, а свою жертву – у кассы.       – Не подскажете, что здесь самое вкусное? – он пристраивается сбоку, почти сразу же нарушая личное пространство.       – Все, без исключения, – а в ответ получает уверенный кивок, но абсолютно дежурную улыбку.       – Раз так, то будет очень сложно выбрать, – он чуть приглушает голос, подмечая детали одежды, черты лица, особенности фигуры, а потом оглядывается на продавщицу. – Но уж вы-то не бросите меня в беде?       Девушка в фартуке с эмблемой кондитерской смущенно улыбается и уже хочет прийти на помощь, когда Шульдих решает сам.       – Мне то же, что и этому нелюбезному господину, – и улыбается до боли в скулах, уверенный, что его намек воспримут правильно.       – Какие-то проблемы? – за прилавок проходит хозяин этого места, и Шульдих тут же на корню душит внутренний голос, который начинает строить очень противные предположения о том, почему на него могут смотреть как на потенциального врага народа, и какое отношение хозяин имеет к тому, кто меньше чем через час окажется в постели Шульдиха. Черт бы побрал этих японцев с их «любовью» к гайдзинам. Черт бы побрал его внутренний голос, который прямо сейчас произносит несколько витиеватых ругательств на английском, подслушанных у Кроуфорда, когда тот бывал в особо дурном расположении духа.       – Только с тем, чтобы найти что-то не чрезмерно сладкое, – начинает он и хочет продолжить сравнением своего визави с сиропом, как хозяин перебивает его весьма холодным тоном.       – Магазин тофу за углом.       «А панель – еще дальше» – читается невысказанное продолжение фразы в его взгляде, и Шульдих вдруг отчетливо понимает, что со всеми своими притязаниями на симпатичного мотоциклиста мог и опоздать. А внутренний голос может быть вполне голосом ревности – не даром же хозяин вступился. И его тут же захлестывает новая волна ажиотажа – отбить паренька у этого злобного отмороженного ублюдка будет тоже захватывающе.       – Возьмите бисквит с кленовым сиропом, – подает голос мотоциклист, и теперь Шульдих наблюдает немного сконфуженную, робкую улыбку, направленную хозяину. Призванную разрядить обстановку, и которая мигом становится самой милой, которую он когда-либо видел.       «И твой номер телефона», – неистово хочется добавить ему, но он никогда не был настолько груб с тем, кого хотел. Кого хотел очень сильно.       – Спасибо…       – Долго еще? – подошедший охранник портит атмосферу еще больше – хозяин хоть и переключается на него, но теперь и внимание мотоциклиста приковано к своему… Неважно, к кому. Важно, что Шульдих хочет, чтобы он смотрел только на него, больше, чем дышать. И впервые за два месяца сила этого «наваждения» не только озадачивает его, но и пугает.              ***       Фарфарелло наконец пригоняет свой байк на диагностику. И судя по тому, с каким лицом он с ним расстается, дело не в том, что он не любит перемещаться на своих двоих. Кен боится зарекаться о каком-либо доверии между ними, но уважает его готовность бороться и с предрассудками, и с мизантропией. Если, конечно, Фарфарелло чем-то из этого страдает, а не получает от этого удовольствие. Ему все еще иногда сложно идентифицировать своего новоприобретенного друга иначе, как «псих», но ему неожиданно легко в его обществе. И почти комфортно – даже несмотря на то, что ни одно из его действий он не может предугадать наверняка. Фарфарелло ничего от него не ждет и ни к чему не обязывает – и это подкупает с потрохами. Ведь он в ответ тоже может ничем подобным не заморачиваться. Единственное, о чем Фарфарелло просит – подвести его с работы, пока сам он не «на ходу». Кен, конечно же, фыркает, но понимает, что дело не в избалованности – Фарфарелло нравится, как он водит, и нравится водить самому, сравнивая их мотоциклы и стили вождения. Кену нужно в очередной раз смириться с этой прихотью и не спорить лишний раз – тот «псих» все еще может быть психом.       На третий день диагностики он снова приезжает за ним в бизнес-центр, но на этот раз Фарфарелло навязывается еще и на ужин, и Кен снова фыркает: тот и не плевался, но и не хвалил его еду – откуда такое рвение? Фарфарелло настолько одиноко без своего «боевого коня»? Кен не уверен. Фарфарелло хочет провести вечер в его компании? Более вероятно, но это отнюдь не льстит – не стоит забывать о чужом сумасшествии. Хотя порой Кену кажется, что сумасшедший здесь именно он – как иначе объяснить ответную тягу разделить свой ужин с «почти-не-маньяком»? Чудеса, да и только.       Они заезжают в кондитерскую Фудзимии, и пока заказ Кена упаковывают, к нему пристает какой-то иностранец. Туристы – обычное дело – все они улыбаются, не могут найти нужную дорогу ни с путеводителем, ни с навигатором, и не знают, чем отравиться в довольно экзотической для них кухне. Глупые гайдзины, а этот конкретно мало того, что рыж как морковь, так еще и настойчив не в меру. Он, похоже, вообще не знает ни той самой меры, ни такта, хотя его знаний в японском хватает, чтобы играть в гляделки с Фудзимией. А еще – так топорно подкатывать к Кену. Девушки, может, на что-то подобное и ведутся, но ему хватает лишь одного взгляда, чтобы определить в иностранце любителя быстрого перепихона. У Кена есть такой же любвеобильный сосед – весьма показательный наглядный пример.       Поэтому он старается максимально быстро разрядить обстановку и развести все участвующие в разговоре стороны по разным углам. С Фарфарелло станется устроить драку в нетерпении, Фудзимия поможет спрятать труп, выместив свое недовольство, а Кену останется лишь стоять в сторонке и есть попкорн.       Мимолетная встреча забывается, но через несколько дней Кен снова встречает этого рыжего гайдзина. Тот как будто кого-то ждет, прохаживаясь возле кондитерской, но завидев Кена, тут же направляется к нему. Снова что-то спрашивает о выпечке, приторно улыбается, завязывает разговор и предлагает выпить кофе тут же, «не отходя от кассы». Кен же пытается удержать брови на месте, пока не понимает, что его снова банально пытаются склеить. Да, в простой белой приталенной рубашке под распахнутым дизайнерским пальто гайдзин меньше всего напоминает офисного клерка – то ли тот самый любитель экзотики, то ли стриптизер, то ли хост. Ни к одному из этих типов Кена не тянет – ему вообще все это до лампочки – но этот навязчивый иностранец заставляет оборачиваться себе во след. А еще – ловить себя на подспудной мысли, что незнакомец все-таки симпатичный, хоть и тот еще придурок.       Когда эта случайная-неслучайная встреча повторяется в третий раз, почти по тому же сценарию, Кен рассказывает об этом рыжем Фарфарелло. А в ответ получает довольно подробный рассказ. По его меркам.       – Блуд – есть один из смертных грехов, – Фарфарелло жмурится от удовольствия и пожимает плечами.       Он уважает людей, без какого-либо страха предающихся этим самым смертным грехам. Проституток, наркоманов, воров, убийц – где предел его морального разложения, Кен не хочет выяснять. Зато очень хочет знать, отчего почти-коллега Фарфарелло по работе так настойчиво липнет именно к нему.       – Тебе не кажется, что мы раньше где-то встречались? – «Шульдих» – так он представляется в их четвертую встречу уже возле бизнес-центра, и Кен мысленно «возводит очи горе».       – А тебе не кажется, что я уже достаточно непрозрачно намекнул на то, что не буду с тобой спать? – Кену надоедают эти словесные «реверансы» – абсолютно никудышные в его адрес. Он бы точно их запомнил, если бы слышал ранее. Точно так же, как и яркую шевелюру.       Шульдих хищно прищуривается, делает шаг вперед, оказываясь непозволительно близко, и Кен сжимает в руках шлем, проклиная опаздывающего Фарфарелло.       – Кто тебе сказал, что я хочу с тобой спать? – томно шепчет этот рыжий искуситель, и у Кена по спине ползут мурашки озноба – не возбуждения.       Отчего-то этот темный взгляд, глубокий голос и жадное выражение лица напоминают ему о первой встрече с Фарфарелло. Как будто Кен – попавшая в смолу букашка. И его довольно быстро начинает подташнивать от того количества адреналина, что сейчас выделяется в кровь. Но почти сразу же Шульдих отстраняется, и теперь его улыбка абсолютно невинна.       – Я всего лишь хочу выпить с тобой чашку кофе и поболтать, – но вот ни разу ему не удается скрыть то вполне определенное желание за обычным приглашением.       – Потом – пройтись по вечернему Токио, выпить в баре, сходить на свидание, вместе встретить день Святого Валентина и, в конце концов, пожениться? – парирует Кен с сарказмом. Его действительно не интересуют отношения. Тем более – с парнями. Еще хуже – с парнями-иностранцами.       – А я уже настолько тебе нравлюсь? – Шульдих смеется – легко, запрокидывая голову, и без какого-либо подтекста. А Кена снова прошибает озноб – да, гайдзин, симпатичный, но в Японии это он – экзотика, и прямо сейчас он выглядит как никогда необычно. Его красота – естественна, а смех – искренен, и Кен впервые видит его таким открытым и честным. Тогда откуда же это навязчивое желание затащить его в постель? И в постель ли? Что еще скрывает за собой это приглашение?       – Не дождешься.       – Всего одно свидание, – Шульдих продолжает настаивать, а Кен – все больше пугаться. Издалека заметив Фарфарелло, он машет тому рукой, отвлекаясь от рыжего дьявола.       – Прости, но нет. Ты мне неинтересен.       – Что, ни одного шанса? А ты упрямый, – Шульдих не выглядит расстроенным. Вместо этого в его глазах загорается весьма недобрый огонек. – Но я упрямее.       Он хитро подмигивает подошедшему охраннику и неспешно уходит по своим делам. Кен задумчиво хмурится, тщась понять чужой столь пылкий интерес, но тоже быстро переключается на Фарфарелло.       – Все еще зовет тебя в койку?       – Все еще не собираюсь там быть, – Кен отдает ему шлем и демонстративно садится ближе к рулю – раз поддержки от этого «друга» не дождешься, тот поедет пассажиром. – Твой байк готов. Едем?       А вот эта чужая загадочная ухмылка его ничуть не трогает – он уже не раз был с Фарфарелло на треке. Как и на краю смерти.              ***       Парень действительно оказывается упрямым. «Кен. Его зовут Кен», – напоминает себе Шульдих в третий раз, но не думает отчаиваться. Ему уже попадались такие «крепкие орешки» – нужно всего лишь найти правильный подход. «Нахрапом» взять его не получилось, значит, нужно от правды перейти ко лжи. Шульдих уверен, что после одной единственной ночи, он бы успокоился, и они бы разбежались и больше никогда не встретились, но Кен уверенно отвергает честное предложение, а значит, Шульдиху придется разыграть перед ним небольшой спектакль, чтобы добиться своего. Ведь он действительно упрям ничуть не меньше.       После встречи у офиса, через несколько дней, он подбивает Кроуфорда снова подвести его к кондитерской. Без особой надежды, но Брэд отчего-то соглашается. Наверняка, чтобы потом предъявить счет за извоз, но Шульдих может быть благодарным, когда хочет.       В кондитерской он заказывает два кофе, намереваясь отдать один стаканчик Кену, когда тот придет, но вместо него появляется Кроуфорд. Заказывает себе слойку с ванильным кремом и как ни в чем не бывало устраивается за столиком напротив Шульдиха. Тот выразительно поднимает брови и расплывается в максимально дружелюбной улыбке.       – Как великодушно с твоей стороны – пытаться мне помочь.       – Не обольщайся. Я здесь только для того, чтобы посмотреть, как тебя снова продинамят. Я уже почти уважаю этого парня за стойкость, – Кроуфорд демонстративно достает планшет и стилус, решая продолжить работу во время ожидания, и не смотрит на своего якобы партнера.       – Как жестоко, – Шульдих не ведется и вместо этого склоняется над своим стаканчиком и приглушает голос. – А может, ты просто присмотрел себе кого-то в этом месте?       Ответом ему служит одна саркастично приподнятая бровь, но Шульдих не спешит разочаровываться. Брэд здесь явно не ради Кена. Ну или не совсем – скорее, ради Шульдиха – ему действительно интересно, как он справляется со своим «наваждением». Брэд никогда его не недооценивал, он знает, что тот обязательно своего добьется. Обязательно – не мытьем, так катанием. Стоит всего лишь немного пораскинуть мозгами – Кен, очевидно, не воспринимает отношения на одну ночь, а это значит, что либо он – ханжа, либо – неисправимый романтик. У него нет проблем со своим полом – по крайней мере, Шульдих уверен, что ему не показались те редкие, но определенно оценивающие взгляды, а это, в свою очередь, указывает на то, что Кен повелся бы не на флирт, а скорее на случайное знакомство, потом – общение, дружбу, а под конец – чужие вспыхнувшие чувства. Да, если бы Шульдих знал заранее, он разыграл бы именно этот сценарий. Теперь же придется пойти обратным путем: раз он принимает его за пикапщика со стермотоксикозом, которому плевать, кто в его постели, лишь бы был, тогда он именно им и будет в его глазах. Будет раз за разом получать отказ, пытаться снова, идти на высокие и красивые жесты, ухаживать, а потом, как драматично, окажется впервые по-настоящему влюбленным. Ведь Кен – почти наверняка именно тот неисправимый романтик – он не сможет не клюнуть на того, кого сам же заставит испытать такие «глубокие, сильные и искренние» чувства. Всего и делов.       Он не замечает, как от нетерпения начинает постукивать носком ботинка по ножке стола, мнет салфетку в руках и забывает про кофе. Пока Кроуфорд не выдерживает и не пинает его по ноге, а над входной дверью не звенит колокольчик, оповещая о так долгожданном посетителе. Шульдих замечает обреченный, усталый взгляд Кена в свою сторону и хищный, предупреждающий – от владельца кондитерской. И остается на месте ровно до тех пор, пока Кен не выходит на улицу с аппетитно пахнущим пакетом в руках. После этого ничьи взгляды и недовольные фырканья его не остановят.       – Я, кажется, уже все предельно ясно объяснил, – вздыхает Кен, когда к нему пристраиваются в шаг. – И повторять не собираюсь.       – Ты уже это делаешь, – Шульдих легко улыбается, заглядывая в его лицо сбоку. – И теперь мне уже не просто интересно. Ты принципиально не знакомишься с новыми людьми? Или тебя раздражаю именно я?       – Ты знаешь ответ на этот вопрос, – парирует Кен. Он сегодня не на мотоцикле и внимательно смотрит по сторонам, подойдя к пешеходному переходу.       – И не думаешь, что можешь ошибаться на мой счет? – Шульдих продолжает ухмыляться, и ему ничуть не обидно.       – В отношении тебя это сложно сделать, – Кен пожимает плечами как само собой разумеющееся.       – И все-таки ты неправ… – начинает он, но Кен неожиданно останавливается посреди тротуара и перебивает.       – Даже если так, закончим на этом. Мне не интересно, повторяю в последний раз.       – Уверен? – Шульдих снова шагает ближе – его так и тянет к этому самому обычному парню – в простых джинсах и давно немодной куртке – таких тысячи в Токио. – А если завтра я приду к тебе с букетом цветов?       О, сейчас он даже навскидку не вспомнит, когда покупал цветы хоть для кого-то из своих любовников. Наверное, он делал это еще в колледже. Но он вполне серьезен – Кену Хидаке он бы их купил – и вот над чем ему стоит подумать отдельно.       Кен же в ответ смотрит на него как на умалишенного, и Шульдих быстро развеивает все его заблуждения.       – Или попрошу того хмыря, что сидел вместе со мной за столиком, и по совместительству, кстати, директора нашей фирмы, провести сокращение штата службы охраны… – он наблюдает, как на лице Кена быстро сменяются эмоции – усталость перетекает в удивление, потом в гнев, а после возвращается к обреченности. И наслаждается этими чувствами, внутренне ликуя: ну теперь-то Кену точно интересно. – Но я не буду этого делать, а всего лишь попрошу у тебя номер телефона. И шанс – знакомством со мной не стоит пренебрегать.       – Всегда мечтал быть знаком с шантажистом, – Кен закрывается: складывает руки на груди, поджимает губы и не позволяет подавленной ярости просочиться во взгляд. Шульдих торопеет на секунду – он все его слова принимает за чистую монету, очевидно, теперь думая о нем как об озабоченном маньяке. Тогда как Шульдих хотел всего лишь добавить немного «перца» в их общение. Шутка не удалась, и теперь ему придется спасать свое положение.       – Обещаю не донимать звонками и сообщениями, если будешь на них хотя бы иногда отвечать, – торопливо произносит он, облизывая губы. Ему вдруг жарко – то ли действительно от испуга, то ли от близости так давно желаемого объекта. В горле пересыхает, и он с трудом может поднять на Кена глаза.       Тот молчит почти минуту, а потом со вздохом достает телефон. Шульдих диктует цифры, а когда слышит короткую мелодию входящего сообщения, не может не улыбнуться и не порадоваться своей маленькой победе.       – Зачем это тебе? – спрашивает Кен, все еще хмурясь, и Шульдих оскаливается шире.       – Знаешь, у меня нет знакомых, с которыми бы я не спал. Это интересно, – он взмахивает рукой на прощание.       У него действительно очень немного таких знакомых, но пусть Кен думает, что Шульдих – именно тот, кого он себе вообразил. Пусть обманывается до поры, до времени. Тем интереснее будет обвести его вокруг пальца не один и даже не два раза.              ***       Кен предполагал новую «осаду» на этот раз через телефон, но Шульдих пишет не чаще раза в день, звонит раз в трое суток, а у кондитерской появляется дважды в неделю. Но если он все еще на что-то надеется, то Кен и теперь не собирается открывать ему дорогу в свою постель. И пусть в сообщениях лишь пожелания доброго утра или приятного аппетита к ужину, в звонках – повседневный треп о погоде, работе или фильмах – музыке, еде, хобби – а на встречах больше не звучит ни одной пошлости или скабрезности – Кен не собирается обольщаться. Хотя все равно ловит себя на том, что опять изредка залипает на неординарной внешности.       Когда на встречу Шульдих идет прямо из офиса, его волосы собраны в низкий хвост, а неопрятная длинная челка прячет прямой взгляд. В раменной в конце квартала он заплетает небрежную косу, укладывая ее на плечо, чтобы не мешала. На короткой прогулке распускает пряди, позволяя ветру с ними играть. Кен не хочет думать, отчего фиксируется на чужой шевелюре. Почему отмечает детали, смотрит в ответ и поддерживает разговор. А потом снова ловит себя на том, что следит за тонкими пальцами, что путаются в ярких волосах.       Он готов возненавидеть себя за эту слабость и упрямо отгоняет любые параллели, всплывающие в памяти – старые раны давно не болят. Он отказывается делать из своей травмы фетиш, а всех длинноволосых парней подозревать в садистских наклонностях. Садизмом здесь занимается именно он – потворствуя этому знакомству, продолжая общение и встречи. Да, Шульдих его почти вынудил, и Кен ни за что не поверит, что тому всего лишь не хватает собеседника, но он не может отделаться от эфемерного чувства узнавания. Как будто они однажды пересеклись взглядами в толпе и тут же пошли по своим делам. Он все еще уверен, что этого никогда не происходило, но подозревает, что его просто пытаются заставить так думать. Шульдих или он сам – вот в чем вопрос.       Наглый гайдзин действительно убирает любые намеки на секс из их общения, сбавляет обороты и успокаивается. Как будто ему и правда нужен друг, с которым можно поболтать ни о чем или выбраться в кинотеатр на громкую премьеру. Кен продолжает держать ухо востро, но между делом и сам иногда находит в этих встречах почти удовлетворение. У него не так уж и много знакомых, которых он предпочел бы видеть возле себя, и Шульдих с упертостью носорога пытается переползти из одной категории в другую. Иногда слишком топорно, а иногда так несмело, что Кен почти покупается на предложение дружить.       Это очень странный гайдзин. Он все еще раздражает его, порой, отталкивает деланным добродушием, а порой, выглядит так невинно, что позавидовали бы ангелы. Но Кен-то знает, что перед ним отнюдь не ангел, поэтому не спешит покупаться ни на искреннюю улыбку, ни на осторожный завуалированный флирт, ни на случайные прикосновения – в толпе или под столиком в кондитерской. Он все еще уверен, что знает, чего от него хотят. Чего он не знает, так это того, почему спустя месяц уже почти ждет этих сообщений, звонков или встреч. Почему у него потеют ладони, взгляд не поднимается выше чужого носа, а сердце сбивается с ритма, стоит только заметить издалека приметную фигуру. Шульдих очень хорошо владеет своим языком – наверняка, во всех смыслах – и именно его болтовня приглушает Кенов инстинкт самосохранения. Так, что спустя тот месяц гайдзин оказывается на треке.       Естественно, он не может не ходить вокруг Кена и Фарфарелло, восторгаться, трогать байки и просить прокатить. И Кен, и Фарфарелло на это только усмехаются – Фарфарелло – от того, что Шульдих не выдержит и круга на мотоцикле позади него, не испачкав брюки, а Кен – от того, какие взгляды гайдзин периодически бросает на остальных гонщиков, их друзей, подруг и девушек в мини со стартовыми флажками в руках. Кен все еще не сомневается ни в одной своей оценке, данной этому «горе-воздыхателю».       Вот только после гонки, когда Кен и Фарфарелло снимают шлемы и с жадностью дышат смесью выхлопных газов и сожженной резины, улыбаясь уже совсем иначе, реакция Шульдиха меняется тоже. Его взгляд полыхает, глаза темнеют, а губы дрожат и отказываются произносить что-то, кроме восторженного «ва-а-а-у…» Кен не может его не понять – с азартом, адреналином и жаждой скорости в крови, он испытывает похожее чувство, выезжая на трек. Он точно так же влюблен в это движение, как нелепый гайдзин – в самого Кена.       Стоп. Нет, это всего лишь искусная игра. Кен трясет головой, вытряхивая из нее все неуместные, ошибочные догадки, стараясь думать только о том, что ему самому не мешало бы съездить на техосмотр – подкачать колеса, убрать несколько царапин с «крыльев» и проверить зажигание. Но Шульдих, конечно же, теперь еще усерднее настаивает на том, чтобы его прокатили. Фарфарелло предсказуемо сливается, не став ждать, пока Кен отмахнется от гайдзина, и тому приходится согласиться с горем пополам. Вот кто псих на самом деле – не многие были готовы лечь под чужие колеса, лишь бы их взяли пассажиром.       Кен проклинает себя за эту слабость, но ему проще было согласиться, чем позволить Шульдиху и дальше устраивать представления перед другими гонщиками. Нацепив на себя маску невыразимой скорби, он позволяет Шульдиху устроиться за своей спиной и везет того к его дому, не превышая скорости. Наглый рыжий ублюдок, конечно же, притирается к его спине всей грудью, обхватывает руками так, что Кен едва дышит, а чужие колени, стиснувшие его собственные, не может сдвинуть ни на сантиметр.       Кен всерьез думает о том, чтобы выехать на встречную полосу и закончить мучения обоих под чужими колесами.       В чужом спальном районе, когда Шульдих наконец от него отлипает, Кен ждет пошлого приглашения в гости «на чашку кофе», но гайдзин продолжает лучиться азартом и просит лишь обязательно научить его водить мотоцикл. И это, в принципе, неплохая идея – попади Шульдих в аварию, Кену, если повезет, больше никогда не придется с ним возиться. Он обещает подумать и, нервно выдохнув от своих смелых чаяний, возвращается домой. Где уже перед сном получает полную искренней благодарности смс. Он чертыхается и больше не может обманывать сам себя.       Он больше не может принимать это притворство за чистую монету. Он не слепой и прекрасно видит, что с каждой новой встречей азарт охотника в Шульдихе только растет. Он накаляется, полыхает и уже совсем скоро сорвется на привычную ему пошлую грубость. Если не на что похуже – если вспомнить его «угрозы» с увольнением Фарфарелло. Кен прекрасно видит, как сжимаются чужие кулаки в попытках удержать себя от прикосновений, когда они оказываются в опасной близости друг от друга. Он слышит все сдавленные глубокие вздохи, призванные вернуть покой. Он ощущает каждый брошенный украдкой взгляд даже в спину. И он не может не видеть того притаившегося, прячущегося в глубине глаз огня, что скрывается под личиной демонстративной незаинтересованности и наносного дружелюбия.       Проанализировав все это еще раз, Кен приходит к неутешительному выводу: просто так от него не отстанут. Но теперь он сомневается вот в чем: а банальное ли это желание секса на одну ночь? Он почти уверен, что не все даже самые принципиальные пикаперы стали бы заходить так далеко, пытаясь заполучить «недотрогу». Но тогда что еще может двигать Шульдихом? Кен ни разу не верит ни в любовь с первого взгляда, ни в усталость от одиночества, но он не может придумать какую-то другую причину чужой одержимости. Это голый принцип или ему действительно повстречался маньяк? Только Шульдих может ответить на эти вопрос. Если, конечно, сам знает ответ.       Следующая встреча после гонки проходит на набережной – в неторопливой прогулке от лотка с напитками до станции велопроката. Но теперь она заставляет присмотреться не только к Шульдиху, но и к самому себе. Кроме того, что его все еще привлекает чужая внешность, а разум обманывает мнимым знакомством в прошлом, Кен не может не заметить и еще одной своей реакции – он снова ждал этой встречи. После того, как подвез домой – ждал сообщения и звонка на следующий день. С замиранием сердца переступал порог кондитерской, гадая, увидит сегодня нового знакомого или нет. Он ждет и удивляется сам себе, ведь прекрасно знает про обман и притворство. Все-таки чего-то ждет. От того, кто прямым текстом объявил, что хочет видеть его в своей постели. И вот чего Кен уж точно не мог от себя ожидать. Ему все еще претит это новое знакомство, чужая навязчивость часто раздражает, а похоть вызывает тошноту, но вместе с тем он непозволительно быстро привыкает ко вниманию одного единственного человека и даже жаждет того. Вот уж чего необычнее быть не может. Это от Кена-то. От того, кто все еще периодически дезинфицирует старые душевные травмы. Выходит… выходит, не так уж он и равнодушен ко всему этому, как хотел казаться?              ***       Разглядывая себя в зеркале по утрам, он видит лихорадочный блеск в глазах и нервно закушенные губы. Он, предвкушая, планирует свой день и почти светится от восторга, когда собирается в кондитерскую. Обратив наконец-то должное внимание на свои реакции, он понимает, что на самом деле выглядит как безнадежно влюбленный идиот. Он и ощущает себя именно таким – безнадежно влюбленным! Не может дождаться встречи, улыбается, глядя в телефон, ловит каждый чужой взгляд и вздрагивает от прикосновений. Но в животе у него не банальные бабочки, а рой ос, которые жалят его, заставляя задыхаться от горячей боли и анафилактического шока.       Нет, Шульдих не хочет верить в это. И отрицает со всей силой, потому что эти симптомы могут подходить и под любую другую «болезнь» – в его случае, это всего лишь сделавшее осечку природное обаяние и уязвленная гордость. Он отказывается думать о чем-то другом и предполагать самый невероятный сценарий развития событий из всех. Но предполагает не только он – Кроуфорд тоже не прочь снова высказаться по поводу чужих умственных способностей.       – Ты – идиот, – Брэд выносит вердикт, не отвлекаясь от новостных сводок на экране компьютера. Он деловито перекладывает рабочие бумаги с места на место, делает пометки в ежедневнике, а от собеседника в своем кабинете отмахивается, как от мухи.       – Был бы идиотом, не работал бы на тебя. Ты меня недооцениваешь, – Шульдих разваливается в кресле по другую сторону стола и с удовольствием потягивается.       – Ты забыл выбить из нашего нового поставщика хорошую скидку на материалы. Мнение о том, что влюбленные глупеют, только что доказано, – Кроуфорд смотрит на него как на смертельно больного – с жалостью, превосходством и отвращением. А Шульдиха от этих слов пробирает ознобом по позвоночнику – Брэд хоть и был самым умным студентом их потока, но, похоже, на колледже его умственное развитие и остановилось. Он не может видеть то же, что и Шульдих в зеркале по утрам.       – Во-первых, я не забыл – просто подходящего момента не выдалось. И это всего лишь первая встреча, а ты уже списываешь меня со счетов – я почти оскорблен, – он медленно прогоняет дрожь, успокаивается и намерен переубедить оппонента во что бы то ни стало. – Во-вторых, я не влюблен. Как бы сильно он ни артачился, а все равно окажется в моей постели. Мне интересно с ним играть. А в-третьих… Брэд, ты, что настолько наивен, что веришь в любовь? Ой, умора!       Он и правда хихикает, не забывая следить за реакцией Кроуфорда очень внимательно – тот везде и всюду предпочитал сугубо рациональный подход и уж точно не интересовался «тонкими материями». Сейчас он выскажется точно, емко и предельно логично.       – Я верю в соулмейтов, – Кроуфорд серьезен как никогда, и Шульдих заходится в новом приступе смеха, чуть не вывалившись из кресла.       – Я не могу!.. И это заявляет мне тот, у кого нет ни одной метки! А если твой соулмейт мертв? Или еще не родился? Или он – монах, и тогда тебе точно ничего не светит? Где же тут романтика и любовь до гроба? Соулмейты – это ванильная чушь для домохозяек!       – И это заявляет мне тот, кто умудрился потерять своего соулмейта в одной из многочисленных постелей? – Брэду есть, чем парировать, и бьет он без капли жалости.       А Шульдих, вспоминая об этом, лишь корит себя за длинный язык, которым в алкогольном подпитии поведал «дорогому другу» о том, как однажды облажался по-крупному. Но не жалеет о том, что облажался – это судьба, невезение, фатум – да что угодно! Но вины самого Шульдиха в этом нет точно.       Тогда он только-только приехал в Токио и довольно быстро захотел остаться – этот город подходил ему почти по всем параметрам. Энергичный, вечно не спящий, движущийся, богатый не только деньгами, технологиями и культурой, но и экзотикой во всех ее проявлениях. Рай – для типичного европейца, жаждущего приключений как воздуха. Шульдих успел попробовать всего по чуть-чуть, быстро пресытился и снова перестал следить за тем, с кем трахается. Главное, чтобы всем было приятно – с алкоголем, легкими наркотиками, в кружевных чулках или плеткой – не важно. Для него было обычным делом расслабиться сначала в клубе, а потом отправиться в ближайший отель с первым попавшимся симпатичным любителем таких же развлечений.       Но однажды утром он проснулся в одном из таких отелей, не обнаружив на себе тех немногочисленных, розовых, невинных меток – свидетельств того, что соулмейт у него все-таки есть и даже успел несколько раз с кем-то помиловаться.       Шульдих пялился на свою теперь уже чистую левую руку добрых пять минут, пытаясь понять, что произошло. А потом переварить. С невыносимо гудящей головой получалось плохо, и это значило, что вчера он перебрал с коктейлями. Определенно – потому что произошедшее ночью помнит весьма смутно и отрывками. Кажется, это было после второго или третьего бара. Выпил он уже гораздо больше своей обычной нормы, а когда собрался на свежий воздух немного протрезветь, у входа столкнулся с группой парней, которые были не менее веселы и пьяны, чем он. Один из этих парней, запнувшись, буквально свалился прямо в его руки – Шульдиху даже не нужно было кого-то искать и подкатывать. А потом все было по уже выработанной схеме: отель, кровать и минимум одежды. Шульдих ни за что не вспомнит лица случайного любовника, но помнит крепкое жилистое тело под своими руками и губами. Сладкие вздохи и стоны. Попытку постесняться и остановить намечающийся отличный секс, но весьма невнятную – парень тоже был пьян и наверняка не вспомнит, что творил ночью.       А утром Шульдих обнаружил пустой номер, чистую руку и не может сказать, отличался ли этот секс от любого другого из сотен. Ведь если этот парень был его соулмейтом, Шульдих же должен был что-то почувствовать? Или все эти неисправимые романтики в кино, книгах и СМИ безбожно врали о том, что с соулмейтом все приятнее вдвойне? Но он не помнит, была ли эта разница – алкоголь – это бесплатная амнезия, а он не так наивен. Он «в загуле» уже несколько месяцев подряд – метки могли пропасть не сегодня, он просто раньше не обратил на это внимания. И вот теперь может не просто осознать случившееся, но и посетовать на то, что был недостаточно внимателен.       Но не очень долго сетовать – Шульдих не верил в эту розовую чушь. Ни в предназначение, ни в изменившиеся ощущения. Поэтому старался думать об этом как можно меньше – перед ним все еще был целый город, улицы которого по ночам освещались неоновыми красными фонарями. Скоро он почти забыл об этом, но успев проболтаться Кроуфорду и получив невнятный хмык в ответ, навсегда закрыл эту тему.       Но теперь… Теперь у какого-то парня черные метки по всему телу, а Брэд говорит, что из-за них Шульдих в него влюблен. Это – еще большая чушь, чем то, что случилось с самим Шульдихом.       – Хорошо, – Кроуфорд откладывает очки в сторону и теперь смотрит на него близоруко и с выражением учителя, объясняющего прописные истины глупому ученику. – Если это не влюбленность, тогда твоя одержимость, а это уже одержимость, вполне может быть тягой к своему соулмейту. Но на парне черные метки, как ты заявил, и раз тебя никто не насиловал, ты вполне мог и сам принудить его к чему-либо.       – Я таким не занимаюсь! – вот теперь он оскорблен – он никого насильно с постель никогда не укладывал!       – Ты вполне мог забыть даже о том, что мог что-то забыть в своих алкогольно-сексуальных приключениях, – Брэд продолжает вздыхать. – Это, конечно, еще более редкий случай, чем со стандартным изнасилованием, но он не единичен. Статистика не врет. И тогда ты – не только влюбленный идиот, но и круглый неудачник.       Он действительно говорит это с искренней жалостью! Для чего он несет этот бред? Осадить его? Призвать к его совести, разуму и здравому смыслу? Он действительно считает, что Шульдих мог так поступить?! Он не верит ни одному его чертову слову!       – Это самая бредовая чушь, которую я когда-либо слышал! – он впивается пальцами в подлокотники кресла и выпрямляется. – И самый неправдоподобный вздор!       – Ты говоришь это с маньячным блеском в глазах. И ты действительно почти двинулся на этом Хидаке – вот тебе объективный взгляд со стороны. Какие еще я могу сделать совершенно логичные выводы из этой ситуации? – Брэд надевает очки обратно и теперь сам смотрит на него как маньяк. Как охотник, поймавший добычу. Как киллер с пистолетом в руках. И как самый дорогой друг, не испытывающий никакого сострадания к такому же другу.       – Никаких! Это все дерьмо собачье! – Шульдих взвивается на ноги и стремительно уходит из кабинета. Почти сбегает.       Потому что отказывается верить Кроуфорду. Потому что всего этого не может быть. Потому что это не могло случиться с Шульдихом. Не в этой жизни. И прямо сейчас ему срочно нужно увидеть Кена, чтобы подтвердить, что глупые – кошмарные – предположения Кроуфорда неверны. Ему нужно увидеть Кена, чтобы успокоиться и помнить только о том, что это – всего лишь игра. Ему нужно увидеть Кена!              ***       Он обдумывает сложившуюся ситуацию уже в сотый раз и все больше убеждается, что не просто ходит по кругу, но и не придумает ничего дельного, если продолжит зацикливаться. Для начала Кен признает, что все его реакции на Шульдиха действительно существуют – он и не собирался обманывать сам себя. Поэтому совершенно закономерно встает вопрос: что делать дальше? Позволить Шульдиху играть с ним в «дружбу», потакать его странностям и прихотям и ждать его звонка как манны небесной? Нет, нет и нет – на все предложения. Шульдих – всего лишь озабоченный маньяк, а не маньяк навроде Фарфарелло, которого учили выслеживать цель и убивать. Кен и здесь может самому себе признаться: того он подпустил к себе из-за страха. Но Фарфарелло другой – он не лезет к нему в штаны и с ним классно гонять на треке. Вот он гораздо больше подходит на роль друга. Ну и пусть странного, но хотя бы одна точка пересечения интересов у них есть. А вот с Шульдихом они разнятся не только в мелочах, но и в главном. Самом главном.       Кен все еще периодически загибается от боли, сшивая появляющиеся из ниоткуда раны и все еще и думать боится о том, чтобы раздеться перед кем-то, прикоснуться к собственной обнаженной коже и увидеть отвращение в глазах напротив. Он знает, какими оброс комплексами, эмоциональными триггерами и новыми психологическими травмами – не врет себе и здесь. После насилия Кен долго набирался храбрости, чтобы просто подойти к кому-то, завязать непринужденный разговор, пригласить на свидание и поцеловать. Но почти каждая из этих попыток закончилась панической атакой, и он отказывается снова себя калечить. Он отказывается врать Шульдиху и играть навязанную им роль. Он знает все его мотивы, но не сможет согласиться ни на что из того, что ему предлагают. Им нужно прекратить этот фарс.       Он не торопится. Тщательно обдумывает все слова и доводы, что должен будет высказать, придумывает аргументы и причины. И снова признается сам себе: ему будет чертовски сложно начать этот разговор. Умом он понимает, что это необходимо – его и так расшатанная психика снова находится под давлением, а сердце – частит и сбивается с ритма, сгорая от стыда, от ненависти к самому себе и от страха, что ему снова причинят боль.       Как ни странно, окончательно решить ему помогает Оми. Он, конечно же, довольно быстро познакомился с Фарфарелло – покрутил у виска, пока тот не видит, и продолжил улыбаться легко, по-детски наивно и без капли сомнений в том, что новый знакомый опасен. Наги, что быстро перешел из категории «интернет-друзей» в просто «друзья» и теперь проводил почти все свободное время либо в квартире Оми, либо в квартире Кена – опять с Оми, – только пожал плечами. Его взрослая жизнь с сопутствующими ей проблемами, обязанностями и ответственностью привлекала мало. Он всего лишь пересаживался на другое место в тесной кухне Кена, когда Фарфарелло тоже оставался на ужин – тот любил сидеть спиной к стене. На этом их взаимодействие заканчивалось.       Но даже после знакомства с Фарфарелло у Оми и Наги были почти одинаково удивленные лица, когда они воочию наблюдали Шульдиха. Вот только Наги довольно быстро потерял интерес, все еще предпочитая мир компьютерных игр, а Оми – нет. Цукиено теперь спрашивал о «новом друге» каждую встречу с Кеном. Продолжал улыбаться и давал советы, куда пойти на свидание. Свидание! Кена передергивало от одной только мысли, и всеми силами он старался убедить этого великовозрастного ребенка в том, что он ни с кем не встречается и не ходит ни на какие «свидания». Что Оми слишком наивен, когда надеется на хороший конец в каждой сказке. Его жизнь – не сказка, тот знает это – ведь однажды увидел черные метки Кена и теперь в курсе, насколько жизнь может быть на самом деле жестока.       Оми тогда почти разрыдался, помогая перебинтовывать руки, но и после этого остался верен своим идеалам о воздаянии за все страдания. Он наивно полагал, что Кену нужно продолжить пытаться справиться со своими травмами, примириться, набраться храбрости для отношений – и в Шульдихе он видел неплохого кандидата. Кен сотню раз пожалел, что решил быть предупредительнее с чужими воздушными замками и розовыми очками и не рассказал Оми всю правду о своем ухажере. О том, какие именно чувства лежат в основе этого знакомства. О чувствах Шульдиха и о своих.       Но может быть, еще не поздно? Не поздно сказать об этом, когда Оми снова начинает подначивать его и советовать пригласить еще и Шульдиха на их совместные ужины?       – Он мне не нравится, – Кен откладывает нож, которым разделывал рыбу, вытирает руки о полотенце и поворачивается к Оми всем корпусом.       Цукиено крутится на барном стуле, принесенном из своей квартиры, жует лист салата и переглядывается с Наги, который устроился на диване и изредка бросал на них молчаливые взгляды поверх игровой консоли в руках.       – Без каких-либо предрассудков по поводу расы, пола или внешности, – продолжает Кен. Он расслаблен, смотрит прямо в глаза и искренен настолько, насколько может. – Это просто… не тот человек. И я не хочу давать ему ложную надежду на что-либо.       Оми тоже становится серьезным, долго смотрит на него, задумавшись над словами, а потом все же кивает.       – Ну раз так, то тогда тебе просто нужно быть таким же убедительным, как сейчас, – в его взгляде появляется хитринка, а Кен вдруг вспоминает, что разница в возрасте у них всего 2-3 года, а за детской внешностью кроется отнюдь не примитивное мышление максималистскими ценностями. – Ведь теперь я тебе верю, а во все прошлые разы мне казалось, что ты подсознательно хотел дать ему шанс. Но раз ты определился, не вижу проблемы.       – То есть, вот так просто? – Кен почти не верит тому, что слышит. И от кого.       – Сердцу не прикажешь, – Оми лишь пожимает плечами.       И это все, что Кену нужно для принятия окончательного решения. Он сам накрутил себя, запутался в хитросплетении чувств, слов и поступков и показал слабость тогда, когда нужно было настоять на своем. Оми прав – нужно отбросить все страхи и сомнения, заткнуть заполошное сердце в тряпочку и еще раз повторить громкое «нет» этому озабоченному маньяку. Что врал через слово, обворожительно улыбался, смел шантажировать его, пошло облизывал пальцы от сахарной пудры, толкал локтем, сидя в соседнем кресле кинотеатра, и думал о Кене только как об очередном достижении – «галочке» в наверняка даже не мысленном списке. И решившись, Кен сразу же приступает к действию – их следующая встреча уже завтра.       Он больше не волнуется и не гоняет бесполезные мысли по кругу. После ужина с Оми и Наги он тщательно моет тарелки, убирается на кухне, смотрит какой-то боевик по телевизору, а позже идет в душ и спать. И засыпает спокойно, без каких-либо душевных терзаний, а наутро даже не думает о предстоящей встрече. К полудню у него отчего-то разболелась голова, и он принял сразу две таблетки обезболивающего, стремясь продлить «тишину в эфире» своего сознания как можно дольше. Если он снова начнет думать об этом, то непременно занервничает и доведет себя не только до паники, но и вполне возможно до срыва – он либо разрыдается перед Шульдихом, либо сломает ему челюсть, либо поцелует его. Поэтому пока он спокоен, он уверен, что может быть убедительным и категоричным, как и советовал Оми.       И ему это удается – он не торопится уйти со смены пораньше, не превышает скорость и не мучается ожиданием зеленого сигнала светофора на перекрестке. Он неторопливо снимает шлем, оставляет байк у обочины и подходит к Шульдиху, ждущему у кондитерской, не сбивая размеренного шага.       – Давай прекратим все это, – он смотрит на него точно так же, как вчера смотрел на Оми. И говорит то, что думает и чувствует, максимально искренне. – Мне надоело играть в друзей. Мы никогда ими не станем.              ***       Внутри него случается небольшой коллапс: внутренности в животе ухают куда-то вниз, переворачиваясь при этом, а мозг коротит, как от оголенной проводки, когда он слышит спокойный уверенный голос. Кроуфорд и так сбил его с толку, заставил нервничать и сомневаться, а Кен теперь спешит добить окончательно, снова «взбрыкнув». Шульдих не может не чувствовать вихрь эмоций, что набирает обороты с каждой секундой, и не может не чувствовать удавку на своей шее, что затягивается все туже и туже, лишая его доступа кислорода и, следовательно, жизни.       – И я надеюсь, ты не станешь устраивать безобразных сцен прямо посреди улицы и наконец услышишь меня и поймешь. Я ничего к тебе не чувствую и не хочу поддерживать с тобой какие-либо контакты, – продолжает Кен, а Шульдих, словно аквариумная рыбка в медленно, но неустанно закипающей воде – его кровь кипит, а мозг превращается в бурлящую кашу.       – Хэй, мы, кажется, уже проходили это… – он пытается улыбаться, но слыша свой слабый отчаянный голос, знает, что улыбка его насквозь фальшива. Его только что морально ударили под дых.       – И с той поры ничего не изменилось, – Кен хмурится, но остается непреклонным. – У нас ничего не получится.       – Даже если я скажу, что влюблен в тебя? – Шульдих почти в панике – страх парализует, отключает сознание, бьет по нервам и очень скоро он ударит под колени, заставив умолять.       Кен фыркает так скептично, что сразу понятно – он не просто не поверит ни одному слову – он не делал этого с самого начала и не сделает никогда. Он ни минуты не был серьезен с Шульдихом. Он лишь потакал его прихоти. Он пытался избавиться от него, как от надоевшего бельма на глазу. Но Шульдих был серьезен! Он флиртовал, шутил, делал комплименты искренне! С одной единственной целью, о которой он тоже сказал Кену! А тот, вместо того, чтобы оценить чужие усилия, всего лишь пренебрег им! Он что, все это время издевался над ним? Давился смехом за чужой спиной, мысленно потешался, блефовал и подыгрывал, желая посмотреть, насколько хватит его «ухажера»? Он игрушка для него?!       И моментально его страх трансформируется в гнев. В такую ярость, какой он еще никогда не испытывал. Она тут же толкает его под локоть, и Шульдих срывается с места – делает широкий шаг навстречу и хватает Кена за грудки.       – Я ни разу не соврал тебе! Ты мне нравишься, и я тебя хочу – я сказал это с самого начала! А теперь ты говоришь, что наигрался со мной?! Что, по-твоему, мы делали все это время?!       Кен сжимает его запястья крепкими пальцами, давит, пытаясь отцепить от себя, но по-прежнему смотрит в глаза без страха и без сомнений.       – А я с самого начала говорил, что не заинтересован в тебе – ты сам предпочел обманываться. Поэтому, давай остановимся.       Шульдих нервно хихикает, позволяя панике перерасти в полноценную истерику. Он отпускает Кена, делает шаг назад, но продолжает посмеиваться. Хватается за живот, сгибается пополам, чувствуя огромную дозу адреналина, что курсирует по венам, и смеется все громче и громче. На лице Кена напускное спокойствие сменяется мимолетным страхом, он нервно облизывает губы и уже собирается что-то сказать, но Шульдих успевает быстрее.       – Я понял! – и это действительно озарение, а не очередная попытка самообмана. – Ты меня проверяешь: хочешь узнать, насколько я серьезен в отношении тебя. Но я серьезен! Так просто ты от меня не избавишься.       Вот теперь его улыбка – многообещающая, взгляд – хищный, а кулаки – крепко сжаты. Он снова подходит к Кену и горячо шепчет прямо в чужое ухо:       – Я очень… очень…       – Ты уже пытался меня шантажировать – ничего не выйдет, – а на лице Кена непрошибаемая маска. – И теперь я как никогда серьезен.       Он вытаскивает из кармана телефон и отправляет тот в урну, стоящую в паре метров от них.       – Прощай, – он шагает в сторону, надевает шлем и заводит мотоцикл, а Шульдих в это время пытается не задохнуться от злости, что все еще клокочет внутри.       – Ты пожалеешь об этом… Пожалеешь! – кричит он, когда мотоцикл трогается с места, и самый невозможный ублюдок в Токио исчезает в мареве выхлопных газов.       Шульдих все еще пытается не задохнуться. Взять под контроль панику, утихомирить злость и приглушить боль, но все попытки тщетны, когда хлопает дверь кондитерской, а ее угрюмый владелец вперяет в него суровый взгляд. Это выводит из себя окончательно и, круто развернувшись на месте, Шульдих уходит. Он пытается не бежать, не рвать на себе волосы, не вцепиться в кого-то из прохожих, не выбить витрину или не броситься на проезжую часть следом за Кеном.       Вместо этого он со всей силы пинает ту самую урну, шипит от боли в ноге, но уходит, высоко подняв голову. Кен не просто пожалеет, он очень горько пожалеет, что пренебрег им. О том, что встречался, разговаривал по телефону и писал сообщения, только для того, чтобы однажды все это прекратить. О том, что улыбался вымученно и вздыхал украдкой, мысленно коря себя за сговорчивость. О том, что смотрел на него, прикасался, дышал одним с ним воздухом, но в это же время думал о Шульдихе лишь как об озабоченном сталкере, которому проще подыграть, чем отвадить от себя. И за все это время он ни разу не испытал к нему ничего даже отдаленно напоминающего симпатию. Шульдих что, настолько плохой актер? Он что, выдумал все эти долгие взгляды, вздохи и якобы случайные прикосновения? Получается, «динамили» здесь его? Все это время, пока он пытался поиметь Кена, его самого жестко имели в мозг? Или это действительно еще одна проверка серьезности намерений Шульдиха?       Чем бы ни был продиктован этот внезапный отказ, но он вызывает чертовски сильные чувства. И первым делом Шульдиху нужно успокоиться – что он и пытается сделать, пока шагает по улицам, ловит такси и едет домой, пока наворачивает круги по своей квартире со стаканом виски в руках. Первым делом ему нужно избавиться от злости, хорошенько обдумав причину ее возникновения. Кен не верит ему – вот почему он в ярости. Значит, нужно заставить его поверить – теперь уже не любым способом, а строго определенным. Шульдих для Кена всего лишь озабоченный сталкер – вот во что он верит, и Шульдих продолжит играть эту роль с еще большим упорством. Он все еще помнит о своем «плане номер два» – наконец-то по-настоящему влюбившийся ловелас – осталось только заставить Кена в это поверить. На самом деле, эта его попытка отделаться от Шульдиха может быть как искренней, так и той самой проверкой его намерений, но в любом случае, она работает на него. Теперь Шульдих совершенно спокойно может перейти к той части, где он – безответно влюбленный – начнет страдать и доказывать свои большие и искренние чувства. С преследованием, ожиданием у кондитерской и под окнами квартиры, с цветами и конфетами, со слезами и мольбами. До той поры, пока Кен наконец не поверит во все это. И вот тогда… Тогда-то Шульдиху воздастся за все его труды.       Осознав это и разобрав ситуацию по полочкам, он избавляется от злости и получает четкий план действий. Остаются только страх и боль, которые не глушатся алкоголем, но отходят на задний план, позволив пока что себя проигнорировать. Недолго, дня на три, пока он не натыкается на Кроуфорда в их большом многоэтажном офисе, полном запутанных коридоров и кабинетов с темными углами. Кроуфорд прочитает его на раз, и Шульдих не хочет, чтобы он снова смотрел на него с жалостью и с выражением лица «я же говорил». Однако эта мимолетная встреча напоминает об их последнем весьма непростом разговоре. Но Шульдих все еще отказывается признавать себя по-настоящему влюбленным, идиотом или неудачником, который мог… мог… Нет, он просто кинутый обиженный ловелас, который вот-вот осознает большое и светлое чувство и начнет страдать по невзрачному пареньку из небогатого спального района. Крутой мажор и серая мышка – наизусть известная мелодрама.       Шульдих отказывается верить во что-то другое, задвигая любые сомнения на окраину сознания, и выжидает целую неделю «обиженным и оскорбленным», пока однажды ночью не видит весьма горячий и страстный, но все-таки кошмар. Это сон-воспоминание о той ночи, после которой на его руках не осталось следов. Во сне той ночью под Шульдихом стонет и извивается Кен. Мучается, жмурится от боли, пытается закрыться, оттолкнуть чужое тело слабыми руками, хныкает, а потом уже и плачет, шепча «нет» – умоляя остановиться, а не всего лишь сбавить обороты.       Шульдих просыпается в холодном поту и рывком садится на кровати, тяжело дыша. Он еле сглатывает пересохшим горлом и комкает простыни в кулаках. Это не может быть правдой. Этого просто не может быть. Ни один из его любовников никогда не оказывался в его постели насильно, ни одному из них он не причинял боли, и даже тогда, когда кто-то из них начинал стесняться, зажиматься или сомневаться в нем, Шульдих всегда находил самый убедительный, но и самый приятный способ остаться, забыть обо всем, расслабиться и закончить начатое. Он уверен в этом больше чем на сто процентов, так что не собирается в чем-либо себя винить или подозревать. Но сомнения и страхи остаются, как бы он себя ни уговаривал. Дурацкий сон целыми днями не выходит из головы, и все, чем Шульдих может себя успокоить, это обратиться к проверенным источникам и устроить для себя маленький ликбез. В интернете он находит массу статей с прописными истинами, а также ту самую статистику, что упоминал Кроуфорд. Насилие собственным соулмейтом – это редкость, которую в их продвинутом, толерантном и достаточно раскованном обществе можно сосчитать на пальцах. Шульдиху никогда бы так не «повезло». Он любвеобильный, но не животное.       Единственный нюанс, который может хоть как-то оправдать его сомнения, состоит в том, что Кен упорно его отвергал, несмотря на все приложенные усилия. Это отторжение он мог бы испытывать к своему соулмейту, проявившему жестокость. Но в процентном соотношении такая вероятность невероятно мала. Куда больше та – где Кен все-таки романтик, ханжа, недотрога или, упаси Боже, гомофоб. Вот во что ему стоит верить. Он не мог никого изнасиловать. И уж точно – не Кена. Хотя, памятуя о своей злости, он бы с удовольствием был бы груб с ним в постели. Мучал бы его наслаждением и лаской, пока тот не начал бы плакать и умолять… Сковал бы его руки и ноги, а его язык не отпускал бы собственными зубами… Сжимал бы его член, не позволяя кончить, настолько долго, пока сам бы не начал сходить с ума от возбуждения…       Кошмар возвращается еще через несколько дней, но теперь Шульдих просыпается не только с адреналином в венах, но и с эрекцией. Которая опадает весьма быстро – стоит только на мгновение представить, что Кен мог быть его соулмейтом. Шульдих чертыхается, снова злится, а потом его вдруг осеняет такой очевидной идеей, что он готов биться головой о стену, коря себя за то, что не догадался раньше. Ведь все же на самом деле элементарно! Он может это проверить! И тем самым, навсегда вычеркнуть эту минимальную вероятность из списка того, почему его отвергли. Если он – соулмейт Кена, и он, каким-либо образом, мог причинить ему боль, это значит, что черные метки на его теле возникли по вине Шульдиха. А избавить от любых меток может только одно – поцелуй своего соулмейта. Черт возьми, это действительно настолько банально, что он почти в ярости от того, что не сообразил раньше. А еще от того, что теперь ему этого поцелуя придется добиваться очень и очень долго – Кен его просто так к себе не подпустит.       Он чертыхается, поднимается на ноги из теплой постели, жадно глотает воду на кухне и снова начинает в задумчивости бродить по квартире. Он, что же, и правда всерьез предполагает, что Кен – его соулмейт? Его родственная душа, часть его самого, тот, кто дополняет, делает целым, становится опорой и смыслом жизни? Шульдих верит в это еще меньше, чем в то, что может оказаться насильником. Кроме крепкого тела и симпатичной мордашки, в Кене нет ничего особенного. Посредственность, пусть и с большими выразительными глазами. Упрямый идиот, то ли с комплексами, то ли с гипертрофированным понятием морали. И вот по кому Шульдих сходит с ума? Сложно в это поверить. Должно быть что-то еще. Что-то, из-за чего его черные метки становятся фетишем для Шульдиха. И он не сможет выяснить, что это, если не поцелует Кена или… поцелует не его? Черт! Сегодня просто ночь откровений!       Он почти в шоке от того, какие идеи его посещают. Шульдих засовывает голову под кран с холодной водой и долго трет щеки, пытаясь сформулировать эту мысль. Если он нарочно с кем-нибудь переспит, а потом сразу же сможет проверить, появились ли на Кене новые метки, это ли не развеет все сомнения? Если на Кене не будет новых меток, это будет означать, что Шульдих не сошел с ума и не влюбился, а всего лишь уламывает одного поборника нравственности на быстрый секс в туалете все той же кондитерской. Какое облегчение – ему не из-за чего переживать!       Решившись, он действует больше ни о чем не задумываясь, а в своем любимом баре легко находит не только партнера, готового на все, но даже целую компанию, которая не будет против его участия в небольшой, но страстной оргии. Две симпатичных девушки и не менее симпатичный мальчик, просторный номер отеля с огромной кроватью и целая ночь уже давно и нигде не запрещенных удовольствий. Шульдих глотает лишь одну таблетку легкого стимулятора, а от алкоголя отказывается вообще – утром у него должна быть максимально трезвая голова, чтобы пойти к Кену и прояснить все раз и навсегда. В остальном же, он больше ни в чем себя не ограничивает – ни в ласках, ни в позах, ни в искренности, с которой целует чужие губы. Он даже почти забывает об эфемерном дискомфорте и ощущении неполноты испытываемого удовольствия, и старается просто наслаждаться – эти месяцы «конфетно-букетного» периода были весьма скудны на острые ощущения. Пока Шульдих думал, как покрепче посадить Кена «на крючок», он чаще общался со своей правой рукой, нежели с чужим привлекательным телом. Но очень скоро, буквально следующим же утром, это изменится.       Утром он пойдет к дому Кена и будет ждать, когда тот отправится на работу. Он остановит его, заглянет в глаза и спросит напрямую о черных метках. Со всей искренностью он попросит об ответной искренности, а потом ринется в бой с новыми силами. Он привык доводить все свои «любовные» дела до конца – не отступит и в этот раз.       Он приезжает к дому Кена чуть ли не к восьми утра, ждет час, второй, шатается на детской площадке во дворе, курит на скамейке у подъезда, но Кен так и не выходит. Шульдих проклинает себя за то, что не спросил номер квартиры и уже готов пойти стучать по дверям наугад, но ему наконец везет – из подъезда вываливается высокий парень с зажатой в зубах сигаретой.       – Огоньку не найдется? – спрашивает тот, пока Шульдих материт себя на все лады за то, что не додумался раньше спросить у других жильцов о Кене.       – Не подскажешь, в какой квартире живет Хидака? – он на автомате вытаскивает зажигалку, а незнакомец прикуривает и напяливает на нос солнцезащитные очки.       – Теперь понятно, отчего столько шума из-за девочек – ему просто нравятся мальчики, – парень невозмутимо выдыхает сигаретный дым и беззастенчиво разглядывает его фигуру, пока тот борется с желанием врезать по чужой наглой морде. Вместо этого он всего лишь обворожительно улыбается.       – Просто старый знакомый с плохой памятью, – он кривляется, поднимая руки в жесте поражения и всеми силами излучает дружелюбие, отгоняя любые мысли о том, что у Кена могли быть друзья помимо Фарфарелло, что у него уже мог быть тот, кто ему нравится, и поэтому он так упорно отказывал самому Шульдиху.       И пока он борется с собой и пытается обмануть этого «мачо», последний, кинув на него еще один внимательный взгляд, все-таки называет номер квартиры и даже открывает дверь в подъезд своим ключом. Поразительное безрассудство или гениальная сила обаяния Шульдиха – на крайний случай – безразличие соседа к неприятностям, которые может доставить подозрительный незнакомец. Шульдих не хочет думать ни о чем, поднимаясь на лифте, нажимая кнопку дверного звонка и притоптывая от нетерпения. Нажимая снова и снова – он слышит приглушенный звук телевизора из-за двери, а это значит, что Кен дома.       Но лучше бы его не было, потому что первым, что видит Шульдих, когда дверь все-таки открывается, бесконечно усталый, болезненный взгляд и бледное лицо без капли крови.              ***       Он просыпается от вспышек боли, прокатывающихся по всему телу и концентрирующихся на левой руке. Он давно уже перестал спрашивать: за что, почему именно он, когда все это кончится. Он смирился с тем, что его судьба – жестокая сука, и больше никогда не будет к нему благосклонной.       Он неторопливо встает, идет в ванную, держась за стены, раздевается донага и подготавливает несколько полотенец. Он усаживается на дно тесной душевой кабинки, устало приваливается к стене, готовясь к еще более сильной и продолжительно боли. А она будет такой наверняка – время только-только перевалило за полночь – у его соулмейта будет масса приятных минут до самого утра, ведь он не привык в чем-то себя ограничивать. Да и время суток для него не важно – он может трахаться и днем, но для Кена это весьма ощутимая разница. Утренний секс или быстрый перепихон после полудня закончатся всего лишь небольшой и неглубокой раной, почти царапиной. Но ночью… Ночью же он готовится к боли, которая будет разрывать на куски и выворачивать наизнанку, которая заставит выть от бессилия и лезть на стены в отчаянии. Кен слишком редко обходился всего одним порезом или вообще без оных, так что не обольщается и не загадывает – лишь радуется, что каким-то чудом не приобрел ни бессонницу, ни наркотическую зависимость от снотворного из-за этих «ночных бдений».       Сегодня же что-то ему подсказывает, что из ванной он выберется не скоро. Его соулмейт притих в последнее время и «навещал» не слишком часто, но это не значит, что Кен может обнадежиться. Он вздрагивает от каждой новой пронзающей вспышки: одна, вторая, третья. Сначала возникают царапины, потом порезы углубляются, кожа лопается, рвется, расползается в стороны, выталкивая наружу кровь. Пересекая старые шрамы, принося новую порцию агонии, не скрывая ничего из того, что делает ублюдок, бывший его родственной душой. Или сука – которая наверняка или проститутка, или бесконечно раскованная блядь, гуляющая по чужим рукам, как по улицам.       Кен не хочет об этом думать. Он хочет однажды закрыть глаза, уснуть и не проснуться, умерев от потери крови. Он хочет, чтобы это закончилось, но верит скорее в собственную смерть, чем во встречу с тем, из-за кого ему приходится столько терпеть. С тем, кто наградил его не только черными метками, но и ранами, и болью, и кровью, что навсегда останутся на нем. Останутся символом предательства собственного соулмейта, простить которого Кен уже почти не в силах. Нет, он не сможет простить того, кто предпочел без зазрения совести мучить, вместо того, чтобы искать, найти и подарить наконец свободу из этого кровавого плена.       Он в этом аду почти пять лет – стеная, корчась, уже давно не сдерживая слез от безысходности и жалости к самому себе… А потом он почти насмерть замерзает под холодным душем, пытаясь смыть и остановить кровь. Через несколько часов на подрагивающих ногах выбирается из кабинки и тут же склоняется над раковиной – тошнота и головокружение при потере крови тоже привычны. Он достает аптечку, глотает противорвотное и обезболивающее, а потом принимается за шитье. Обеззараживает и анестезирует кожу, стягивает края ран, накладывает почти три десятка швов и заматывает руку бинтами от запястья до локтевого сгиба. Единственное его везение сегодня только в том, что раны не появились выше, на предплечье или ближе к лопатке, как в прошлый раз – он чуть не вывихнул правую руку, пытаясь дотянуться.       Закончив, он с трудом добирается до кухни, включает чайник и падает на стул. Если через несколько часов ему не станет лучше, придется звонить начальнику и отпрашиваться с работы хотя бы на полдня. Он, конечно же, потом отработает пропущенные часы, но злоупотреблять чужим расположением не стоит. В этом году он уже трижды отпрашивался в больницу и еще трижды падал в обморок прямо посреди гаража. С этой его «анемией» пора уже сделать хоть что-то.       Кен невесело усмехается, глядя, как за окном занимается рассвет, пьет мелкими глотками горячий сладкий чай и понимает, что до полудня не сдвинется с места. Он проведет на кухне еще час, снова вскипятит чайник, а потом отправится в постель, прихватив с собой термокружку и еще пару таблеток анальгетика. Ему нужно поспать и хоть немного набраться сил, чтобы пережить все это снова. Но именно сегодня его невезение оказывается подлым как никогда – уже через несколько часов в его квартире раздается первый звонок в дверь, возвращая его в жестокую реальность из тяжелого муторного забытья. Он не собирается вставать, но звонок продолжает заливаться трелями, а Кен хочет слышать только бормотание телевизора из гостиной. Он для этого его и включил – иллюзия не-одиночества в одну из самых трудных минут его жизни. Но ни через минуту, ни через пять, ни через десять его не собираются оставлять в покое или делать его жизнь легче. Кен уверен, если за дверью окажется какой-нибудь промоутер или представитель очередной альтернативной веры, тот в последний раз посмеет звонить в эту квартиру.       И лучше бы это был промоутер-самоубийца, потому что на пороге оказывается Шульдих, а вот его Кен не хочет видеть даже под страхом осуждения за жестокое, но непреднамеренное убийство. Он слишком слаб, ему слишком больно, он истощен и все еще держится за косяк, чтобы не упасть. У него нет сил давать новый отпор. У него нет сил встать на пути и задержать наглеца, что шагает в его квартиру без спросу. Закрывает дверь, а потом припирает Кена к стенке, не только шагнув на расстояние ладони, но и неожиданным вопросом:       – Они появились?       – Что? – Кен еле разлепляет сухие губы, заглядывая в жадные, решительные, холодные глаза напротив.       – Ночью на тебе появились новые метки? – Шульдих уточняет вопрос, разглядывая его, одетого в легкую спортивную кофту с длинными рукавами и высоким воротником, застегнутым под самый подбородок.       – Не твое дело, – Кен хрипит и ненавидит себя за то, что так жалок сейчас. За то, что наверняка как-то выдал себя – Шульдих определенно знает, о чем говорит. Но он – последний, с кем бы Кен хотел обсуждать эту тему.       – Да или нет? Иначе я не уйду, – Шульдих сцепляет зубы, напрягается, смотрит безжалостно.       – Вызову полицию… – начинает Кен, и на этом терпение гайдзина заканчивается.       Он хватает Кена за руку, тот вырывается, Шульдих наваливается плечом на его грудь, а потом все-таки умудряется оттянуть рукав, обнажив бинты в красных пятнах. Он застывает в шоке, и Кен из последних сил толкает его в сторону, сам чудом оставшись на ногах. Он еле дышит от нового приступа слабости и не может поднять глаза на Шульдиха, но тот молчит, по всей видимости, переваривая новую открывшуюся деталь своего визави. Как, ради всего святого, ему пришло в голову, что они могут быть соулмейтами? Он что, и правда решил это проверить? Он же не может думать, что этот его интерес к Кену не что иное, как «притяжение» к своему соулмейту? Вот уж чего точно быть не может!       Шульдих дает ему целую минуту, чтобы отдышаться, а себе – справиться с потрясением, но как только Кен снова поднимает на него взгляд, он видит все то же смятение, граничащее уже не с паникой – с настоящим ужасом. И вот теперь Кену и самому становится страшно. Но прежде чем он успевает возмутиться или вообще хоть что-то сказать, Шульдих снова оказывается непозволительно близко и теперь хватает за голову, а чужие губы накрывает своими в жестком поцелуе.       Первое, что Кен чувствует, даже не сухая прохладная кожа, не жалящие укусы зубов и не скользкий язык, который борется с его языком. Он чувствует сильную боль, что мгновенно, с первым прикосновением, прокатывается по всему телу, как огромный раскаленный шар. Как будто его тело – колокол, в который ударили, и теперь оно звенит, вибрирует и оглушает своего хозяина мощным звуком. Внутренности жжет, суставы выворачивает наружу, мозг вскипает, а сам он слепнет и глохнет он невыносимой муки. Должно быть, что-то такое ощущают больные раком в последней стадии. Боль и невозможность выносить ее больше ни под каким предлогом.       Кен хватается за чужие плечи, пытаясь оттолкнуть наглеца, упирается спиной в стену и давит изо всех оставшихся сил, а потом вцепляется в длинные рыжие пряди, надеясь, хоть так избавиться от их обладателя. Он ощущает привкус крови в своем рту, а за ним слабый запах мятной жвачки, и это становится последним, что он может вынести. Видение из прошлого возникает внезапно, но по своей силе оно перекрывает даже испытываемую боль. Кен вспоминает, как однажды уже дергал и тянул такие же длинные скользкие пряди чужих волос. Как упирался и давил на чужое тело, стремясь отодвинуть его от себя, избавиться от него. Как чужие губы кусали и мяли его собственные, щедро делясь слюной с привкусом мяты. И вот чего на самом деле не может и не должно быть, и Кен думал, что уже пережил и испытал на себе одну из самых ужасных ситуаций, что могут случиться с человеком, но оказалось, нет – у его жестокой судьбы еще есть туз в рукаве, чтобы доказать, что в этом мире существуют ужасы и похуже.       Шульдих отстраняется только через полминуты. Смотрит на него яростно, истово, с абсолютно неподдельным сумасшествием в глазах и облизывает тонкие раненые губы. А Кен чувствует, как сочится кровь из открывшихся ран, как снова промокают бинты, а черные метки скользят по его ключицам и шее, разрастаясь, заполняя собой оставшиеся чистые участки кожи, и останавливаются, только дойдя до левого уха. В глазах Шульдиха гнев сменяется шоком, а потом пониманием.       – Мы не… мы – не… – он тяжело дышит и наверняка очень скоро выйдет на новый виток истерики, но пока, тщась сформулировать то, что он хочет сказать, он лишь задирает рукав своего пальто вместе с тонким свитером.       Демонстрируя, как на его левой руке, с веснушками и бледной кожей, несколько розовых меток не обзаводятся новой соседкой, а исчезают. Выцветают, тускнеют, и уже через несколько секунд оставляют кожу первозданно чистой. Все с теми же веснушками и парой родинок у локтевого сгиба.