Человеческий фактор

      ***       Немая сцена длится еще несколько секунд. Шульдих мечется взглядом от своей руки к меткам Кена на шее и ухе, а Кен вспоминает, как боролся с насильником, как предавали собственные тело и разум, как через несколько дней ему сообщили результаты тестов и скандал, которого он смог избежать только одним способом.       – Ты… – нет, истерика будет не у Шульдиха – сходить с ума сейчас будет Кен. Потому что это просто невозможно осознать ни мозгом, ни сердцем.       – Нет, это ты! – следом за болью его так же быстро наполняет гнев. – Это был ты!! И я просил тебя остановиться! Я был пьян и не собирался спать с первым встречным!       – Что? – удивление заставляет просочиться в глаза Шульдиха неподдельный страх. И он действительно не понимает, что здесь происходит. – О чем ты? Я не…       – Ну конечно! Ты ведь тоже был пьян! И все забыл! Как удобно! – Кен сцепляет зубы, боясь разрыдаться. Вместо этого он тычет в Шульдиха пальцем, а потом и вовсе находит силы, чтобы оттолкнуть от себя еще дальше. – Но я просил тебя остановиться! Просил! Ты… чертов больной ублюдок!       Он сам не хочет верить в то, что происходит, но лучше бы в ту ночь изнасиловали его соулмейта, а не его соулмейт проявил жестокость. Он не хочет верить в то, что это был Шульдих, но перед ним неопровержимые доказательства. Метки Шульдиха – всего пара-тройка розовых следов – те несколько неуверенных попыток Кена уже много после той роковой ночи – исчезли. А метки самого Кена только снова причинили боль и разрослись, реагируя на новое принуждение. Теперь понятно, почему этот наглый, самоуверенный, эгоистичный гайдзин так зациклился на простом парне из толпы. Понятно и то, почему Кен испытывал к нему не только равнодушие, но и отчуждение – источник боли все это время находился под боком, преследуя его. Теперь Кен в лицо знает человека, который принес ему столько страданий.       Задохнувшись от шока и гнева еще раз, он больше не может смотреть в лицо напротив – отворачивается, сжимает кулаки, а потом плетется на кухню на подгибающихся ногах. Шульдих, конечно же, дергается следом – все еще в шоке от происходящего, но кажется, тоже уже начинающий понимать смысл происходящего.       – Я был пьян… – и только не оправдания Кен хочет сейчас услышать, но ничего другого ему и не скажут.       – Ты – мерзавец, которому плевать, кого и когда трахать, – с омерзением выплевывает он. Прямо сейчас он вспоминает, сколько бессонных ночей проводил в ванной, наглотавшись таблеток, и чувствует новый неудержимый приступ ярости. – Тебе плевать, причиняешь ли боль, заставляешь или принуждаешь! Каждый чертов раз, сука!       Он срывается, хлопает кулаком по столу и вот теперь может посмотреть на своего соулмейта. Показать, насколько ему больно. Он резко вжикает «молнией» на кофте и сдергивает ее с себя, обнажая черные до запястий руки. Белая футболка с коротким рукавом оттеняет метки почти угольной чернотой, на которой ярко выделяются красные и розовые следы от заживающих шрамов. Ран, что скрыты под бинтами, но все еще кровоточат.       – Даже сегодня ты пришел ко мне выяснять, соулмейты ли мы, устроив перед этим секс-марафон! Вдоволь натрахался, прежде чем идти искать одного единственного! – и вот что его бесит больше всего! Что Шульдих был пьян, что был непреклонен и ничего не соображал, а потом забыл о нем, как о всего лишь очередном ничего не значащем эпизоде! А Кену так дорого далось это его забвение!       – Я не знал! – Шульдих тоже срывается. Тоже злится, защищаясь от обвинений, от боли и страха, что несут открывшиеся обстоятельства. – Ты еле стоял на ногах и был не против пойти со мной. Ты не сопротивлялся, когда я целовал тебя!       – Да, но я помню, что сказал «нет», когда ты начал… – его скручивает от внезапно накатившей тошноты, и он «проглатывает» остаток предложения. Глубоко дышит носом и все, что может выдавить из себя, это только новый болезненный стон.– Я пытался тебя остановить…       – Я думал… – начинает Шульдих, но осекается, очевидно поняв, что теперь может только оправдываться, и поэтому снова злится. – Ты не можешь обвинить во всем только меня!       В несколько быстрых шагов он обходит стол и хватает Кена за правую руку, вынуждая повернуться лицом и посмотреть в глаза. А Кен вдруг зависает на этой фразе на бесконечно долгое мгновение, ощущая, как новая страшная догадка заставляет его сердце лихорадочно биться. «Обвинить только его»? А кто еще мог быть виновен во всем этом? Тот, благодаря кому в одном из бокалов Кена оказался наркотик? Неужели его не только хотели убрать из Лиги, но еще и… Что? Изнасиловать? Заставить страдать? Исковеркать его жизнь окончательно? Подсунуть ему его же соулмейта, тоже обдолбанного и не соображающего, что он творит? Что, ради всего святого?! Но что бы ни было, Кен не хочет верить ни в одно новое страшное предположение. С него достаточно!       – Могу! Могу, потому что это был ты, – с болью и гневом произносит он, вырываясь из чужой хватки. – Ты причинил мне боль, и я ненавижу тебя за это! И никогда не прощу!       Шульдих отшатывается, как будто его ударили. Как будто он сам в такой ярости, что боится пустить в ход кулаки, и шагает назад, чтобы сдержаться. Как будто Кен виновен не меньше него, и ему тоже есть за что ненавидеть своего соулмейта.       – Ты не посмеешь… – шипит он сквозь зубы, но Кен не слушает – любые слова, любые доводы рассудка, любые мысли все еще заглушаются болью, что и не думает утихать.       – Убирайся отсюда. Убирайся и больше никогда не смей показываться мне на глаза, – Кен ставит ультиматум, и это сейчас единственный выход из положения. Единственный способ пережить это для них обоих.       Но Шульдих остается на месте, сердито сверкает глазами и готов отстаивать свою точку зрения до последнего.       – Убирайся! – снова кричит Кен. – Или я найду способ больше никогда тебя не видеть! Слышишь? Убирайся вон!       Шульдих готов его ударить, Кен видит это. Готов схватить и хорошенько встряхнуть. Готов кричать, заходясь пеной изо рта, о том, что это – ни чья вина и вина обоих. Что это – роковое стечение обстоятельств, случайность или неизбежность – что угодно. Но они оба пока не готовы к тому, чтобы разбираться в этой ситуации, используя разум, а не чувства.       – Мы еще поговорим, – решительно обещает Шульдих, разворачивается и наконец уходит, а Кена, в тот же миг, как хлопает входная дверь, перестают держать ноги.       Без сил он опускается на пол, приваливается спиной к кухонному шкафчику и больше не может сдержать слез. Он горько рыдает над своей судьбой, от жестокости этого мира к нему, совершенно обычному парню, от боли, что еще никогда не была настолько сильна. Кен был уверен, что самое страшное с ним уже случилось, однако весь его хрупкий, кое-как заново отстроенный внутренний мир снова рушится в пыль, и он не знает, сможет ли выжить теперь.              ***       Конечно же, ни о какой работе сегодня больше не может быть и речи. Он сейчас вообще о ней не думает, блуждая среди руин своего сознания. Он несколько часов проводит сидя на полу в кухне, затерявшись мыслями где-то там, в новых гранях отчаяния. Пытаясь найти себя во всем этом. Пытаясь найти смысл во всем произошедшем. Пытаясь найти в себе желание жить – теперь и вот так. Пытается до тех пор, пока не понимает, что еще немного и свалится в обморок. И он даже жаждет этого забвения, поэтому с трудом, но поднимается на ноги. Бредет в спальню и падает на кровать, засыпая сразу же, как только голова касается подушки.       Он сломлен. Он слишком устал от этой боли. Он опустошен и раздавлен истиной, которая сегодня открылась. Он отказывается ее принимать – хочет уснуть, и чтобы все случившееся оказалось сном. Ему удается сделать это на несколько часов – провалиться в черное марево забытья, не думать ни о чем и ни о чем не помнить. Но когда он все-таки открывает глаза, когда опять слышит настойчивый звонок в дверь, он может только молиться, чтобы его больная фантазия так и осталась больной фантазией, а не оказалась реальностью, с которой Кену теперь придется жить.       За окнами – синие сумерки и довольно поздний вечер, а за дверью оказывается Фарфарелло. Со шлемом в одной руке и с бумажным пакетом из кондитерской – лень и чревоугодие – одни из его любимых смертных грехов.       – Ты не пришел на трек, – Фарфарелло звучит угрожающе, но с пакетом выпечки угроза эта немногого стоит. Особенно тогда, когда он замечает бинты на руке Кена и тут же расплывается в безжалостной садистской улыбке. – О-о-о…       Кен же на автомате шагает в сторону, пропуская гостя, а потом устало бредет на кухню, отрешенно замечая отголоски громкой музыки и женского смеха, раздающиеся из квартиры сверху. Он набирает воду в чайник, ставит его на плиту, а сам усаживается за стол, все еще не понимая, зачем он все это делает. Зачем пытается жить по-прежнему тогда, когда его жизнь уже ни за что не станет такой, как раньше.       Фарфарелло устраивается за столом напротив него. Закатывает рукава водолазки и вытягивает руки по столешнице, демонстрируя метки своего соулмейта и шрамы, что оставляет сам себе. Он с восторгом относился к любому людскому пороку, воспринимая их как плевок человечества в сторону всего божественного, чистого и праведного. Однако в собственных способах «оскорбления Бога» был весьма избирательным. Не пил, не курил, не употреблял наркотики, не спал с кем попало, предпочитая всему этому лишь самоистязание – осквернение «храма Божьего». Его логика в этом была убийственно проста: Бог дал ему соулмейта, соулмейт предает его, награждая метками, он вырезает эти метки со своего тела, болью и кровью очищая себя и обвиняя в них только самого Бога. Фарфарелло получает от этого извращенное удовольствие, и даже не думает выбираться из этого замкнутого круга. И он демонстрирует ему свои метки, показывая, насколько эта боль может быть желанна, насколько правильна и божественна. Но если бы он только знал…       Кен вдруг вздрагивает, внезапно осознав, что чайник закипел и уже давно неистово свистит. Что Фарфарелло не отрывает от него пристального, жадного, ищущего взгляда. Что музыка сверху стала громче, но медленней, а значит, совсем скоро будут слышны только стоны и вскрики. Он «отмирает», неуклюже поворачивается, чтобы выключить плиту, наливает в чашки кофе, ставит их между все еще разведенными руками Фарфарелло, а потом замечает, как на чужом левом запястье медленно расцветает пятно кирпично-красного цвета – скука, усталость, обязанность – то, что сейчас чувствует его соулмейт к своему партнеру.       – Это отвратительно, – он с трудом глотает горячий кофе, не чувствуя вкуса, но не может оторваться от этого зрелища. Фарфарелло же только усмехается зловеще и реагирует уже известным Кену способом.       – Это – его грех. Мой грех. И грех самого Бога, – он произносит это почти с благоговением, и Кен знает, что сегодня ночью обливаться кровью будет уже не он. Ну, наверное.       – Да? И никак иначе? – в его голову приходит неожиданная, сумбурная и даже, наверное, сумасшедшая мысль, но он не может отделаться от ощущения, что все тут не так уж и просто. Что Фарфарелло может что-то скрывать там, за этой своеобразной маской протеста и отступничества. – А если это он? Если он – у тебя под боком и ты знаешь его в лицо? Ты все еще сможешь это терпеть?       Он кивает головой в сторону, намекая на своего любвеобильного соседа. Конечно же, к примеру, но он действительно хочет знать, сможет ли Фарфарелло с этим справиться? Сможет ли он сам справиться теперь, когда знает, кто уготован ему в пару.       – Проверим? – взгляд Фарфарелло тут же вспыхивает огнем. Наливается кровью, яростью и азартом.       Он тоже может предположить, сколько именно людей на всем земном шаре именно в эту минуту занимаются сексом, и точно так же, как и Кен, не спешит обманываться невероятным совпадением. Но он очень хочет знать, каково это. Хочет выяснить, кто тот, что уже не первый год наполняет его жизнь болью и блаженством одновременно. И он не станет ни сомневаться, ни ждать ни секунды.       Кен не успевает даже моргнуть, как Фарфарелло оказывается рядом с ним, как хватает за непострадавшую руку и с силой выдергивает из-за стола. Тащит в коридор, на лестничную клетку – босиком, не позволив надеть даже тапочки – по ступенькам, к чужой двери. Он барабанит в нее кулаком, перекрывая музыку, долго и настойчиво, пока дверь наконец не открывается, а на пороге не появляется Кудо. Взбешенный и еле натянувший джинсы впопыхах. Он мигом оценивает обстановку и наверняка готовится к драке, памятуя претензии Кена. Но Едзи никак не может быть готов к тому, что тот одноглазый парень, которого Кен притащил вместе с собой «в подмогу» – в черной водолазке, с выбеленными короткими волосами и шрамами на руках, вдруг схватит его за шею, притянет к себе и поцелует. Грубо, жадно, по-звериному.              ***       Ярость разъедает его мысли словно едкая кислота. Сознание агонизирует и рвется на части от силы гнева и шока, что он сейчас испытывает. Шульдих бы с удовольствием выместил их на первом попавшемся предмете, но понимает, что это не поможет. Ничего не поможет. Он разобьет кулаки в кровь, раскрошит зубы, стискивая их, сорвет голос, вопя от бессилия – все будет тщетно. Ничего уже не изменить.       Он ловит такси, чудом выдерживает путь до офиса и только там может отпустить себя хотя бы немного. Ему нужно высказаться, проговорить это вслух, возможно, все-таки метнуть хрустальную пепельницу Кроуфорда в стену, но признать наконец, что именно с ним случилось. И он проделывает это в кабинете шефа, лихорадочно мечась из угла в угол. Повышая голос с каждым словом, пока не начинает кричать и нервно хвататься за голову. Кроуфорд слушает молча, морщится от издаваемых децибелов, а пепельницу, а заодно и пресс-папье, убирает из зоны досягаемости своего разгневанного друга.       Шульдих беснуется почти полчаса, вымещая эмоции наружу, вспоминая ту давнюю ночь и крепкое мальчишеское тело под собой, осознавая ситуацию заново. Теперь он понимает, почему Кен был так упрям, холоден и закрыт. Почему сам не мог не обратить на него внимание и не мог отпустить так просто. Понимает, что его одержимость и чужое равнодушие – чертова магия соулмейтов. Они – родственные души, этому больше нет сомнений.       Эта простая истина, являясь первостепенной и очевидной, только теперь выходит на первый план. Пара, продолжение друг друга, недостающая часть целого, человек, предназначенный самой Вселенной. Кен. С черными метками на руках…       – Ты действительно жалок. Как я и говорил, – как только Шульдих выдыхается, останавливается посреди кабинета с открытым ртом, жадно глотая воздух, Кроуфорд выносит неутешительный вердикт. Без капли жалости.       – В задницу твои «пророчества»! – рычит Шульдих и снова принимается ходить. – Я ни в чем не виноват!       – Сядь, – Брэд вдруг понижает голос, смотрит цепко и беспрекословно. Как будто и сам еле держится от того, чтобы перестать контролировать свой гнев или кулаки. И когда Шульдих, фыркнув, все же падает в кресло, Кроуфорд продолжает уже спокойнее. – Посмотри вот это.       Он протягивает ему обычную папку-скоросшиватель, в которой оказывает несколько листов и десяток фотографий. В которой оказывается весьма подробное досье Кена Хидаки. Шульдих вскидывает брови и еле вздыхает от удивления, на что Брэд только устало прикрывает глаза, снимает очки и хмурится.       – Пока ты предпочитал обманываться и сходить с ума от азарта и предвкушения, я занимался делом. Я знаю тебя не первый год, Шульдих, и никогда не видел тебя настолько кем-то одержимым. Поэтому решил выяснить, почему именно он. И смог сделать правильные выводы, в отличие от тебя.       – Мне упасть в обморок от счастья, что у меня есть такой заботливый друг? – Шульдих вскидывает голову, без страха смотря в лицо напротив, но папка в руках жжется нетерпением и загадкой. А еще сомнениями – как давно Кроуфорд об этом догадывался, как давно нанял детектива, как долго продолжал бы скрывать это?       – Тебе стоит это прочесть, – давит Кроуфорд, и большего от него не добиться. Он же говорил, что верил в соулмейтов, значит, уже относится ко всей этой ситуации предвзято.       Теперь Шульдих больше не хочет открывать эту папку и знакомиться с ее содержимым, но Брэд, пожалуй, будет очень и очень убедителен, раз уж выслушал все его гневные крики. Шульдих с трудом проглатывает все свои протесты, одергивает себя, пытаясь расслышать голос разума, и вдруг понимает, что злость уже отошла на второй план, и вот теперь он действительно готов разбираться во всем этом дерьме.       Анкетные данные не приносят новой информации: рост, вес, дата и место рождения – все это он уже знает со слов Кена. Но вот о школьных годах тот отзывался без восторга – все было, как у всех, а на деле оказалось, что тогда у него было серьезное увлечение. Талант, сила, возможности, предполагаемая успешная карьера и будущее, о котором мечтает каждый спортсмен. И вот об этом он умолчал.       Шульдих разглядывает фото школьной футбольной команды – открытую, радостную улыбку Кена, страсть в его глазах, его живое лицо без оттенка неуверенности и грусти. Он почти его не узнает – на фото – смелый мальчишка, собирающийся покорить любую вершину. В реальности же – сутулые плечи, вялая походка и тьма, что заставила склонить голову – тот Кен, которого он видел у больницы. И Шульдих отказывается, он категорически против брать на себя вину за то, что именно он стал причиной этой разительной перемены. Он не способен на что-то такое. Он бы не смог сломать его так, под корень. Должно быть что-то еще. И он находит это.       Лига юниоров, отличный шанс и неожиданное заявление об уходе, а под ним – результаты анализов на наркотики. Наркотики?       – Я согласен с детективом в том, что парень с этих фотографий не стал бы рисковать футбольной карьерой ради одной дозы, – комментирует Кроуфорд, когда у Шульдиха, в который раз за этот день брови взлетают на лоб. – Но через какое-то время после этого он впервые оказался в больнице с ранами, которые себе не наносил, и это его добило.       – Это всего лишь совпадение, – Шульдих мнет бумаги в руках, а потом и вовсе швыряет папку на стол. – Он был пьян и сам свалился мне в руки. Буквально. Если он был под дозой…       И вот тут он замолкает, снова холодея. Если… если он был под дозой, он действительно мог себя не контролировать – не хотел, но не мог дать более уверенный отпор. А вот если он еще и не знал, что он под дозой… То это делает ситуацию еще на порядок хуже, чем уже есть. Этот правильный, честный добряк с фото наверняка никогда не принимал ничего, крепче пива и круче, чем аспирин – он не знает, каково это. Однако в какой-то момент их ночи он понял, что происходит, и сказал «нет» – вот откуда эти метки. А потом на этих метках… стали появляться открытые раны. Сочащиеся кровью, приносящие жуткую боль и безусловно доказывающие наличие у носителя соулмейта. Соулмейта… весьма разнузданных взглядов на секс и не подозревающего, что он однажды совершил. Что он совершал как минимум трижды в неделю на протяжении этих пяти лет.       Шульдих чувствует нервный ком тошноты в горле, как его руки стремительно холодеют, а на висках выступает лихорадочный пот. Сейчас он готов сорваться с места и бегом отправиться обратно к Кену, но красноречивый взгляд Кроуфорда, как и собственный потрясенный рассудок заставляют его остаться. Говорят ему о том, что нужно успокоиться, нужно хорошенько все обдумать, нужно выработать план действий и подобрать правильные слова. Сегодня он к Кену не вернется. Как и в ближайшие дни.              ***       Кудо отмирает уже через три секунды. Технично бьет Фарфарелло под дых, и Кен отшатывается, когда тот сгибается пополам, пытаясь вдохнуть.       – Я не из вашей «лиги», голубки, – улыбка Кудо не сулит ничего хорошего, как бы ни была безмятежна. Он хищно щурится, а в глазах полыхает злость.       Но это ничуть не трогает Фарфарелло – этого безжалостного психа, садиста, бывшего «коммандос» с ПТСР – еще через пару секунд он выпрямляется, а Кудо оказывается на полу, уткнувшись носом в кафельную плитку. С заломленной болевым приемом рукой, с коленом Фарфарелло на спине и рычащим ругательства себе под нос. Позади него уже не человек – берсерк. Который склоняется к его уху, продолжая удерживать, скалится, обнажая зубы, намереваясь откусить то самое ухо или щеку, и шепчущий не обещающим ничего хорошего голосом.       – Только я здесь причиняю боль…       А потом Фарфарелло вдруг замирает, глядя на свою левую руку, которой оперся об пол рядом с лицом Кудо. Руку, на которой как по волшебству исчезают появившиеся буквально пару минут назад метки. Фарфарелло хмурится, подносит руку к лицу, разглядывая кожу, а потом отодвигается и выворачивает руку Едзи еще больше, наблюдает, как и на ней исчезают метки – его собственные немногочисленные бледно-розовые, как будто присыпанные пеплом – чистая физиология – ни одного другого чувства Фарфарелло наверняка не испытывал в процессе соития.       Кен наблюдает за этой картиной отрешенно, но и с интересом. Все его эмоции как будто потухают на миг, а потом поднимаются волной и прорываются наружу.       – Поздравляю?.. – его рот кривится в несмелой улыбке.       Фарфарелло вскидывает бровь, а Кен уже хихикает, не в силах справиться с парадоксальностью происходящего. Он смеется и смеется – все громче, от души, быстро сдается под шквалом эмоций, шатается, опирается на стену, а потом и вовсе сползает по ней на пол, захваченный полноценной истерикой. Истерикой пополам со смехом и слезами.       Фарфарелло отпускает Кудо и подходит к Кену, хлопает его по щекам, но тот и не думает успокаиваться. Внутри него сейчас самый настоящий Бедлам, и его чертов так называемый друг по несчастью сейчас вытащил последнюю опору, что держала плотину чувств в его подсознании.       – Эй… – Кудо неловко поднимается с пола, тоже ошарашенно разглядывает свою руку, а потом переключает внимание на своих гостей. О, Кен прекрасно понимает то удивление, что сейчас испытывает Кудо – он сам испытал даже больше, и теперь прекрасно представляет, как эти изменившиеся факты могут легко свести с ума. Он уже – сумасшедший, похлеще Фарфарелло.       Фарфарелло, что продолжает бить его по щекам, а потом хватает за локти и тянет на себя, заставляя встать. Прижимает к себе мертвой хваткой, в которой невозможно вдохнуть, и коротко оглядывается на Кудо.       – Ну, здравствуй, соулмейт, – а потом чуть ли не волоком тащит Кена обратно в его квартиру.       Едзи чертыхается и дергается с места – нельзя вот так просто прийти, вылизать ему гланды, а потом свалить обратно. Он накидывает на плечи рубашку, засовывает ноги в тапочки, а красотке, что все еще ждет его в постели, обещает скоро вернуться. В квартире Кена он находит своего соседа и своего соулмейта в ванной – Фарфарелло держит чужую голову под струей холодной воды и не думает отпускать, пока Кен хотя бы немного не придет в себя.       А Кен не придет – ни сейчас, ни завтра и уже наверное никогда. Неужели все это так просто? Так просто встретить своего соулмейта? Так просто выяснить, он ли это? Так просто понять, что все твои страдания – это лишь прихоть обезумевших от похоти ублюдков, таких, как Шульдих или Кудо? Остановите этот гребанный мир, Кен в нем ничерта не понимает!       Но понемногу холодная вода делает свое дело – нервная дрожь сменяется ознобом, слезы – на икоту и всхлипы, а кавардак в голове наконец прекращает вращаться вокруг своей оси. Кен еле уговаривает Фарфарелло разжать пальцы на его загривке и берется за полотенце, растирая макушку. Вдвоем они чуть не устроили здесь потоп. Но совсем скоро в дверях показывается Кудо, и Кен снова не может сдержаться – он все еще не успевает за этой стремительно меняющейся реальностью – закрывается полотенцем от них обоих и бредет в спальню. Пусть эти двое сами решают свои проблемы – Кену достаточно тех, что уже существуют.       Он укладывается на бок, колени прижимает к груди, а подушку – к носу. Он не хочет ничего видеть, он не хочет ничего слышать и не хочет дышать. Но перед тем, как снова вырубиться, чувствует, что над ним кто-то стоит. Это наверняка Фарфарелло, но Кен не хочет ни о чем говорить. Строить какие-либо предположения или рассказывать о том, что сам сегодня обзавелся соулмейтом. Но он знает наверняка, что разговор Кудо и Фарфарелло будет куда менее эмоциональным, чем его – с Шульдихом – он не услышит криков. А еще знает, что Фарфарелло постоит над ним несколько минут, пожалеет – не станет будить, и будет безжалостным – не накроет одеялом. Очень хороший друг. Лучший, чтоб его.       Туманное утро – бледное и холодное. Кен шмыгает носом, греет чайник, разглядывает в зеркале свое осунувшееся лицо с синяками под глазами, почерневшие ухо и шею. Теперь те будет трудно скрыть под одеждой, и он только вздыхает. Утро приносит с собой апатию, дрожь в руках и распухшее горло. Он надевает медицинскую маску и шапку, выходя из дома, но в мастерской уже не получится не показать свое состояние. Он с благодарностью принимает сочувствие начальника, но мечтает о том, как бы побыстрее разучиться замечать любые чужие заинтересованные или жалеющие взгляды, обращенные на него в общественном транспорте, в гараже или супермаркете. Он обязан это сделать – его жизнь снова никогда не станет прежней. До смирения еще далеко, и он рад той небольшой передышке, что дает ему собственное потрясенное до глубин сознание.       А вечером придет Фарфарелло. Как обычно хмыкнет, как обычно заставит пойти с ним на трек и как обычно навяжется на ужин. И Кену придется рассказать ему о том, что произошло, и предупредить, что у него тоже есть право «оскорбить Бога» – убить Шульдиха он захочет сам. Ну, когда-нибудь. Когда снова начнет чувствовать хоть что-то, кроме болезненного озноба внутри себя.       К вечеру у него поднимется температура, и Оми, что разминулся с Фарфарелло всего на полчаса, и зашедший только за солью, будет вздыхать над соседом, накормит таблетками и загонит в постель, не проронив ни слова о том, что он увидел. Он ни о чем не спросит, за что Кен готов поставить ему памятник при жизни, и даже слабо улыбнется, фальшивя, стараясь прогнать тревогу из чужих глаз. Все образуется. Рано или поздно все образуется. Он хочет верить в это во что бы то ни стало. Это единственная надежда, которая у него осталась. Которая вообще когда-либо у него была.              ***       Он продолжает ходить – теперь уже по собственной гостиной. Наматывая круги, километры, часы, пока не понимает, что движение лишь вымотает его физически, но не принесет долгожданного покоя. Ему нужно выпить снотворного напополам с алкоголем и проспать часов 12, чтобы потом, на свежую голову, снова начать искать ответ на единственный важный сейчас вопрос: как все исправить?       Как заставить поверить, что у Шульдиха и в мыслях не было кого-то принуждать. Что алкоголь и похоть развязали ему руки, приглушив голос разума. Что все это – роковое стечение обстоятельств, и он никогда не собирался становиться тем, из-за кого появятся черные метки. Что он и в страшном сне никогда не видел, как причиняет кому-либо такую боль. Что его желание в отношении Кена больше не прихоть, не уязвленное самолюбие и не глупые принципы прожорливого либидо. Да, теперь речь больше не идет о том, чтобы затащить в постель, а потом бросить, наигравшись. Теперь он и думать не может о том, чтобы оставить Кена. И понимает, уже даже слишком хорошо, что эта одержимость – не что иное, как тяга к своему соулмейту. Что его тянет как магнитом к своей недостающей половине. Что этот интерес, эта жажда, эта потребность были искренними, идущими из самых глубин души и сердца…       На мгновение Шульдих останавливается посреди комнаты, клянет себя за этот приступ самоедства, самоуничижения и слабости, и снова начинает ходить. Он должен быть уверен, что сможет найти выход. Сможет найти правильные слова для Кена, а для себя – оправдание своих поступков. И смелость, чтобы принять ответственность за содеянное. Он все еще не считает себя виновным в чем-либо. Только косвенно – из-за своего пристрастия к алкогольным приключениям. И наотрез отказывается думать о том, причиной какого количества боли он являлся, сам о том не подозревая. Ему нужно разобраться во всем этом, разложить по полочкам и составить план действий. Он обязан исправить свое положение во что бы то ни стало.       Кроуфорд продолжает строить из себя лучшего друга и выделяет Шульдиху целых два выходных, за что тот безмерно благодарен, но возвращается к работе без каких-либо возражений – собственная квартира уже в конце первых суток начинает душить тошнотворно-бежевыми стенами и вытоптанным ковром. Он хочет к Кену, у которого на стенах висели глупые постеры прошлогодних киноновинок, а на полу был выцветший линолеум. Он хочет в тесную прихожую, к потрескавшейся побелке потолка и уютным тапочкам для гостей. На крохотную кухню, к пузатому чайнику и крошкам на обеденном столе. Он хочет к Кену – озлобленному, придавленному скорбью, гневом и болью. К тому, кто буквально за пять минут превратился из наваждения в смысл жизни. И если Шульдих не придумает способа, как его вернуть, он навсегда останется неполноценным убожеством, неудачником и садистом, истязавшим собственного соулмейта.       Он хлопает себя по щекам, призывая собраться, сжимает кулаки и силой заставляет расслабить пальцы. Собственная злость, хоть и улеглась, но не исчезла совсем. Она никуда не делась, и Шульдиха по-прежнему злит позиция, занятая Кеном. Тот, хоть и вправе чувствовать себя жертвой, но Шульдих – не единственный, кто должен посыпать голову пеплом. Кен должен понять, что они оба – и правые, и виноватые, и заложники судьбы. Как только он примет это, они смогут встретиться и поговорить. Шульдих не знает, сколько тому понадобится времени для этого, но он не намерен ждать вечно. Это было первым, что он внес в свой план по исправлению ситуации – несколько дней, неделя, чтобы прийти в себя. Затем диалог: причины, доводы, убеждения, точка зрения. Не оправдания, ни в коем случае. После этого Кену, возможно, понадобится еще пара дней на принятие окончательного решения, зато потом… Потом Шульдих больше ни за что и никогда не выпустит его из своих рук. Он так решил, так и поступит. Вот только Кен, конечно же, будет слишком упрям, чтобы облегчить жизнь им обоим.       Промаявшись данную им обоим неделю, Шульдих твердо решает действовать, и не сомневается в своих силах – если Кен его вынудит, он не только встанет на колени, вымаливая прощение, он и снова принудит его к сексу – и продолжит делать это, приковав к постели веревками или наручниками, пока тот не сдастся. Пока не примет его, а черные метки не исчезнут. В любви и на войне все средства хороши – в завоевании соулмейта выбор будет даже больше. Он уже искалечил его как только мог – больше никаких границ не будет. Но он хотя бы раз попытается быть благоразумным. Ради Кена.       Он идет к нему с довольно мрачной решимостью, уговаривая себя перестать злиться и успокоиться наконец. Принять все это и начать двигаться дальше. Даже если для самого Шульдиха прошло еще слишком мало времени, а для Кена – и подавно, но он не может больше это терпеть. Не может знать, что вот он, тот единственный, под рукой, но он не может его коснуться. Как не может и поверить, что в одночасье стал романтичным идиотом, возводящим на пьедестал своего избранника. Он просто чувствует, что сердце не врет – не желает кого угодно в свою постель во всех возможных позах, а стремится к одному и с одной целью. И даже не отделяя инстинкты, магию соулмейтов и затронутое эго от разума и собственных желаний, он хочет этого всем своим естеством. Все, что нужно для этого сделать, переломить ненависть Кена к нему и заставить ощутить то же самое.       На пороге чужой квартиры он нервно отирает ладони о брючины и тут же стучит – он не намерен ждать ни секунды, но никак не ожидает, что откроет ему Фарфарелло. Ухмыльнется во весь рот отнюдь не по-доброму, пропустит в прихожую, а потом и на кухню, где Кен, заляпанный мукой, устало возит венчиком по дну глубокой миски. Эта картина настолько выбивает его из колеи, что он невольно запинается и перестает дышать. Кен поднимает голову, смотрит отрешенно и вдруг пожимает плечами.       – Вытрахать мне еще и мозг… Ты не перед чем не остановишься, да? – Кен откладывает миску и венчик в сторону, вытирает руки о фартук, а потом, как бы невзначай, перекладывает разделочный нож поближе к себе.       – Именно, – Шульдих кивает, подозревая что манипуляции Кена не остались не замеченными ни для него, ни для Фарфарелло, который мешает его планам одним своим присутствием. Поэтому Шульдих оборачивается и тактично предлагает: – Прогуляйся за попкорном. Без тебя не начнем.       Фарфарелло демонстративно фыркает и усаживается за стол, а Кен складывает руки на груди, закрываясь от них обоих. Со зрителями или без, предстоящий спектакль снова будет фееричен.              ***       Истерика опустошает его. Недолгая лихорадка отнимает последние силы, а разговор с Фарфарелло изымает неприкосновенный запас. Кен ощущает себя футбольным мячом с «грыжей» – бесполезной полостью воздуха под резиновым покрытием. Ему кажется, что он уже выстрадал все, что можно, но также понимает, что короткий штиль после бури не гарантирует вечного спокойствия. Он выдохнет, поспит, посверлит пустым взглядом стены, а потом его накроет заново. Новой порцией боли, злости и жалости к самому себе.       Он не хочет мириться с этой правдой, он хочет, чтобы Шульдих оставался всего лишь любвеобильной блядью, пытающейся добавить его в свою «коллекцию», а не был тем, кто однажды принял участие в том, чтобы разрушить его жизнь. Но какой смысл в самообмане? Он уже знает, что дальше все будет развиваться по самому хреновому сценарию. Его опоили в баре, Шульдих «подцепил» почти бессознательное тело, спьяну не разобрал, что там бормочет его партнер, а поутру забыл, как насильничал. Кого в этом винить: всех или никого? Единственное доказательство – у него на коже, которое и появилось-то только благодаря тому, что Кен испугался незнакомых ощущений – кайфа от наркоты, секса с парнем и близости с соулмейтом. Кого винить за испытанную боль, если он уже знает, что Шульдиху все равно, с кем спать? Разумом он понимает всю тщетность притязаний к одному единственному человеку, а потрясенное сердце жмется в самый угол клетки из ребер и воет не своим голосом, чтобы его оставили в покое. Кен неистово этого желает – оставаться наедине с самим собой как можно дольше: не видеть, не обсуждать, не анализировать.       Но разве ему это позволят? Через неделю чертов гайдзин снова на его пороге, и Кен хочет выйти в окно или Шульдиха отправить в недолгий полет вместе со стеклопакетом – времени, проведенного в больнице или тюрьме, будет предостаточно для принятия какого-либо решения.       – Я повторял это тебе уже не раз, и теперь мой ответ не изменится: оставь меня в покое, – Кен избегает смотреть в глаза – зависает взглядом на рыжих прядях, упавших на правое плечо.       – Не дождешься, – Шульдих цедит сквозь зубы, а со стороны Фарфарелло слышится удовлетворенный хмык.       Вот Фарфарелло был единственным, кто хоть немного радовал Кена в этой ситуации. Он почти буквально не отлипал от него целую неделю – то ли все-таки сочувствовал, то ли наслаждался чужой драмой, а может, и вовсе, старался быть ближе из-за Кудо, который и сам вляпался в беду с соулмейтом. Кен не ждал от него сочувствия, не собирался и кормить чужих мазохистских демонов, но был бесконечно благодарен за компанию – Фарфарелло отвлекал от бесконечного самоедства и подогревал здоровую ненависть к источнику боли. А если ждал, что Кен всерьез задумается о самоубийстве, то прогадал – вот уж точно не из-за какой-то шлюхи.       – Тогда посмотри-ка сюда, – Кен делает несколько глубоких вдохов, успокаиваясь, и выставляет черные предплечья вперед на всеобщее обозрение. – Ты все еще мне противен – иначе метки бы исчезли после поцелуя.       – Потому что это было внезапно, – Шульдих упрямится, но и Кен, и Фарфарелло слышат легкую дрожь в его голосе. Его слабость и страх того, что Кен может быть прав.       – Не надейся на повторение, – предупреждает он. – Я тебя ненавижу, и это не изменится.       – Не зарекайся, – Шульдих шагает вперед, позволяя гневу подняться волной, и уже действительно готов к рукоприкладству, но кто ж ему позволит?       – Проваливай, – Кен не двигается с места и не отводит глаз от рыжего ублюдка, оказавшегося его родственной душой. – Ты мной воспользовался, принудил, а потом пять лет заставлял истекать кровью чуть ли не каждую ночь. Правда думаешь, что ты мне такой нужен? Что я поверю в то, что ты сожалеешь, что ни в чем не виноват, и что теперь будешь любить только меня одного? Ты, чертов ублюдок, исковеркал всю мою жизнь и до сих пор продолжаешь это делать.       – Следи за своими словами, Кен. Как бы не пришлось о них пожалеть, – Шульдих хищно щурится, ощущая, как злость разъедает его внутренности кипящей кислотой почти не метафорически.       – Я жалею только о том, что встретил тебя. Поэтому давай ты вернешься туда, откуда пришел, и больше никогда не вернешься, – предлагает тот, наивно надеясь, что его послушают. Он знает, что Шульдих может и не согласиться с этим так просто. Что обязательно еще раз вынет из него душу, а руины обратит в микроскопическую пыль. – Можешь трахаться с кем хочешь, мне плевать – я уже привык к боли, но видеть тебя, говорить и знать о тебе больше, я не хочу. Убирайся.       И если сейчас Шульдих его не послушает, Кен уверен, ему даже не придется просить Фарфарелло о помощи, чтобы выкинуть этого горе-соулмейта из своей квартиры. Шульдих, по всей видимости, тоже это понимает – видит, что Фарфарелло подобрался, что его единственный глаз налит огнем и жаждой крови. Поэтому сдерживается изо всех сил и все-таки кивает.       – Хорошо, я уйду сейчас, но мы поговорим снова. И ты действительно пожалеешь обо всем, что мне сегодня наговорил.       Он круто разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что в прихожей падает вешалка с одеждой. Кен вздрагивает, тихо медленно выдыхает скопившееся раздражение и устало приваливается к плите. Этот разговор вымотал его почти так же, как неделю назад. Эти чувства стали для него новым источником боли. А этот человек превратился из небольшой назойливой проблемы в катаклизм планетного масштаба. Но сколько бы Кен ни сокрушался по этому поводу, он знает, что это еще не конец – Шульдих явится снова и снова будет говорить о произошедшем. Впору купить билет на первый попавшийся рейс и бежать, пока от сердца, души и тела хоть что-то осталось.              ***       – Скажи, что у вас все закончилось не так по-дурацки, – пока в духовке запекается что-то отдаленно напоминающее печенье, Кен и Фарфарелло перебираются на диван в гостиной.       – Я, в отличие от тебя, от боли не бегу. Для меня это – награда, – Фарфарелло в кои-то веки выдает связную мысль, но любые надежды на его сознательность быстро тают – стоит только ему закатать рукав, обнажить новые метки и кровожадно ухмыльнуться. – И ее было и будет столько, что Бог, по сравнению со мной, ничтожество!       Кен оторопело моргает несколько секунд, пытаясь осознать услышанное, но не хочет ни верить, ни понимать чужие слова и поступки.       – То есть… вы договорились об этом? Ты даешь ему… мораторий, пока получаешь такую «пользу»? – это и правда не укладывается в голове. Кен теперь в лицо знает того, кого ему стоит «благодарить» за свои метки и шрамы, а Фарфарелло продолжает наслаждается болью, что они приносят, после того же знакомства. Кто из них сумасшедший?       – Именно, – тот кивает, потом принюхивается, и Кен торопится вернуться на кухню. И пока возится с противнем и сахарной пудрой – прикрыть чуть подгоревшие бока незамысловатой выпечки – пытается еще раз все обдумать.       – Прости, но я этого не понимаю, – ему лучше быть искренним и сказать об этом сразу, чтобы потом не ждать подвоха от оппонента на треке – с этого психа станется.       – Я и не жду, – Фарфарелло не морщась глотает обжигающий чай и снова улыбается.       – Но, надеюсь, ты не будешь против, если я спрошу мнение Кудо об этом? – он, черт возьми, привязался к этому психу. И думал, что, может быть, соулмейт вернет тому немного «психического здоровья», но оказалось, что соулмейт этот тоже подлец каких поискать.       – Только если заставишь его еще больше трахаться с другими. Его похоть – лучшее, чем можно досадить Богу, – Фарфарелло склоняет голову чуть в бок и смотрит на Кена внимательно и с интересом. Так, что тот вздрагивает.       – Как пожелаешь, – слабо кивает он, и еле удерживается от того, чтобы схватиться за виски.       Как при такой схожести положений можно быть такими разными? Как этим можно наслаждаться? Как это можно терпеть и не сойти с ума окончательно? Кен не знает, но ни за что не будет сбрасывать со счетов ту версию, где метки Фарфарелло могли быть одним из триггеров, что заставил того разочароваться в жизни, судьбе и Боге.       И он не шутит насчет того, что пойдет к Кудо – уже через пару дней ему представляется такая возможность – Фарфарелло остался на ночную смену в фирме, а от Шульдиха никаких вестей. Кен истово надеется, что тот все-таки оставит его в покое, поэтому рад каждой минуте передышки. Он гонит от себя любую крамольную мысль, закрывает эти чувства на замок и дистанцируется, предпочитая думать лишь о «насущном» – сумасшествии своих друзей и соседей.       – Это правда? – первое, что спрашивает Кен, стоя на пороге квартиры Кудо. Тот затягивается сигаретой, молчит, пристально разглядывая его, а потом делает шаг в сторону, пропуская в прихожую.       В комнатах Кудо организованный бардак: стильная обстановка утопает под пледами, скинутыми на пол рубашками, изящными бокалами и вычурными подсвечниками. Тяжелые шторы наглухо закрывают окна даже в кухне с барной стойкой, поэтому все пространство вокруг залито интимным электрическим светом. Из гостиной доносится тихая музыка – кажется, блюз, а в воздухе – сплошной сигаретный дым и отголоски женского парфюма. Кен откашливается, трет глаза и отрицательно мотает головой, когда Кудо жестом указывает на бутылку.       – Что именно «правда»? – спрашивает Едзи, наливая себе порцию виски, и больше на Кена не смотрит – тот ему почти сочувствует в этот момент – на него это тоже свалилось как снег на голову.       – Ты и правда продолжишь спать с женщинами, а ему позволишь срезать с себя твои метки? – Кен обличает чувства в слова и щедро делится ими с этим любвеобильным ублюдком. – Он – мой друг, так что не думай, что я здесь из праздного любопытства.       – Кем бы ни был, это – не твое дело, – Кудо усмехается, но не грубит, лишь напоминает. – Но вообще, да, я предпочитаю женщин и не горю желанием делать исключения. Даже соулмейту. И такому соулмейту.       – Какому? – цепляется Кен и снова чувствует агонию, наступающую на пятки. – Сумасшедшему? Одноглазому? Режущему себя? Или контуженному солдату с ПТСР, не получившему достаточной медицинской помощи?       – Все вместе, я полагаю, – теперь ухмылка Кудо гадкая, и Кен что есть силы сжимает кулаки. – И я не собираюсь менять свои убеждения из-за него. Как и он никогда не расстанется со своим ножом.       И даже зная, что Едзи может быть прав, что даже соулмейтство не изменит этих двоих в одночасье, он все равно хочет понять, почему они готовы мучить себя и друг друга абсолютно добровольно. Только ли из-за предпочтений в постели или ненависти к Богу? Или их связь соулмейтов никак не дала о себе знать – никак не изменила их отношение друг к другу? У него нет ответа на эти вопросы, и все, что он может сейчас сделать, лишь довольствоваться тем, что и Фарфарелло, и Кудо на данный момент все устраивает.       – Ты такой же псих, как и он, – со вздохом Кен направляется на выход, а Едзи только фыркает.       – Может быть, но прежде чем думать о других, позаботился бы сначала о себе.       – Не твое дело, – Кен возвращает «любезность» и закрывает за собой дверь.       Ему паршиво до тошноты, но он не может с точностью определить источник – его тошнит от ублюдков, ни во что не ставящих своих соулмейтов, или от тех, кто предпочитает их игнорировать – от Шульдиха и Кудо или от себя и Фарфарелло?              ***       – Ты жалок, ты знаешь это? – с тяжелым вздохом оповещает Кроуфорд.       Шульдих пытался скрыться от него в кафетерии за чашкой кофе, но не преуспел. У него – похмельное утро, и начальство, продолжающее бить лежачего, отнюдь его не облегчает. Даже при том, что Шульдих уже готов выслушать чужую точку зрения. И даже – попросить совет. Потому что после последнего разговора с Кеном он не переставая злится и не может придумать ни одного способа успокоиться. Ни одного слова, которым бы он мог переубедить Кена. Кроуфорд сейчас как никогда кстати – или усилит боль до полноценной мигрени и обморока, и Шульдих сможет наконец-то поспать, или скажет что-то такое, что сдвинет с мертвой точки чужую зацикленную агонию. Черт возьми, Шульдих готов потерпеть.       – Знаю, – огрызается он. – Ты на моем месте выглядел бы так же.       – Я никогда не буду на твоем месте, – весомо и абсолютно уверенно заявляет Брэд, чем злит еще больше.       – Ты – не святой, можешь не притворяться! – шипит Шульдих и резко отставляет от себя чашку, расплескав уже остывший кофе. Кроуфорд приподнимает бровь, косит взглядом на сотрудников за соседними столами и снова вздыхает.       – Может быть, – напыщенно соглашается он. – Точно так же, как и Хидака. Вместо того, чтобы жрать себя поедом, тебе бы стоило напомнить ему об этом. А также о том, что ваша проблема в его виктимности, а не в том, кто с кем спит. Вам обоим стоит перестать прятать голову в песок.       – Снова предсказываешь мне, хренов ясновидец? – Шульдих больше не повышает голоса – Брэд дает тот самый совет. А еще – его терпение к панибратству «делового партнера» отнюдь не безгранично. Он не поскупится отправить его в нокаут, желая вправить мозги.       – Делаю тебе последнее предупреждение, – Кроуфорд сверкает стеклами очков, элегантно поправляя оправу. – Иначе отправишься работать в наш филиал на Филиппинах.       – Я подумаю, – бурчит Шульдих себе под нос и именно так и сделает. Он не собирается сдаваться.       Он снова терпит несколько дней, давая Кену возможность подумать и успокоиться, но подкараулив того у дома, снова ничего не добивается. Кен лишь молча выслушивает все его доводы о том, что никто не виноват, а потом предупреждает, что свалит из этого дома, города и страны к чертям собачьим, если рыжий ублюдок не прекратит шляться к нему и доставать. Шульдих стискивает зубы и кулаки, но верит, что тот может так поступить – он ведь уже поменял номер телефона. Переехать, взять отпуск или вообще уволиться – Кен готов бежать от него на край света. А Шульдих готов дневать и ночевать под его окнами, чтобы этого не допустить. Чтобы не потерять его снова.       Он выжидает почти десять дней прежде чем снова собирается с духом. Он терпел столько, сколько мог, но он должен его увидеть. Должен не переставать бороться. Должен убедить его дать им обоим шанс. Он приходит в мастерскую в конце рабочего дня, говорит четко, бескомпромиссно, с одним единственным чувством, и вот теперь Кен в ответ злится и даже угрожает, срываясь на угрозы: он готов отправиться в полицию с заявлением о насилии. Предъявить доказательства на собственном теле и сдать Шульдиха – тот лишь фыркает в ответ, еще больше распаляя Кена. Он ничего не докажет – прошло пять лет, а ситуация, когда следы появляются по вине соулмейта слишком редка, чтобы в нее быстро поверить. Как бы там ни было, Кен просто отказывается это признать. Признать то, что Шульдих тоже заложник обстоятельств. Лицемер, эгоист и виктимный сученыш – все, как Кроуфорд и говорил.       Развернувшись, Шульдих уходит ни с чем и снова принимается ждать – он готов преследовать Кена до конца жизни, но рано или поздно его терпение лопнет. Он не может контролировать злость, как и не может заставить Кена пойти на уступки. Даже к концу месяца тот не собирается этого делать, – и Шульдих снова в наглую заваливается на чужой порог, а Кен собирается сломать ему пальцы, прищемив по глупости открытой дверью.       Шульдих грубо толкает его в прихожую, рычит и больше не выбирает выражений. Нависнув над ублюдком, приперев того к стенке, он выкладывает все, что думает: о его эгоизме, о лицемерии, о стремлении выставить себя жертвой, а его – жестоким мучителем. О том, что «бедный сиротка» так привык страдать, что больше ничего не умеет делать в этой жизни. Что со своими комплексами он просто не позволит быть счастливым ни себе, ни другим. Что он упивается своими страданиями и жаждет, чтобы его жалели все кому не попадя. Что сам Шульдих уже жалеет, что встретил его, что он оказался именно таким, что должен чувствовать все это и просить прощения за то, в чем не виноват…       Он поздно спохватывается, поняв, что, возможно, наговорил лишнего и чересчур грубого, но уже поздно замолкать и извиняться еще и за это – его несет, а Кен медленно, но верно багровеет от гнева. И довольно быстро срывается – он залепляет Шульдиху такую пощечину, что тот всерьез опасается вывиха челюсти. Дергается в сторону, переступает с ноги на ногу и хватается за полыхающую огнем щеку с осторожностью. Вскидывает голову и открывает рот, но теперь очередь Кена кричать, злиться, истерить и обвинять. Именно это он и делает, рыча, брызжа слюной и матерясь. Рассказывая все без прикрас – как пил, стараясь не захмелеть, как не видел ничего вокруг и не помнил себя, как просил его остановиться… Просил! А утром оказался вывален в дерьме! И снова, и снова, и снова окунался в него все глубже и глубже с каждой ночью! И виноват в этом только Шульдих! Потому что пьет все, что горит в немереных количествах, и ебет кого попало, не слушая возражений! Что он… что он вообще может быть заодно с теми подонками, что опоили Кена! Он ведь не обязан ему верить и не верит, что все это – только совпадение! Что виноват случай – и никто иной!       Вот этого уже не может выдержать Шульдих. Он снова отталкивает Кена к стене и теперь сам готов ударить, чтобы прекратить эту обоюдную истерику или устроить полноценную драку, но Кен брыкается что есть сил и в итоге вышвыривает его за дверь с неизменным «убирайся!!». Шульдих готов в пыль разнести любую физическую преграду, но сквозь щиты Кена он так и не может пробиться. Вскипев, закричав и не дождавшись ответа, он вынужден отступить снова. И только вернувшись в свою квартиру, успокоившись и выпив, он понимает, что это противостояние может длиться не недели, а месяцы и годы. Что Кен может так и не признать его в конце концов. Что единственное, к чему они придут, это полное игнорирование друг друга. И это первый раз, когда он пугается будущего, что его ожидает.              ***       Он действительно вытрахивает ему мозг. Мучает и морально и физически, раз за разом появляясь на глаза. Настаивая на чем-то, убеждая, доказывая. А Кен не хочет ни слушать, ни понимать. Он не строит из себя жертву, он ею и является! И чем сильнее Шульдих давит на него, тем больше Кен уверен, что однажды он и правда пойдет в полицию. С заявлением о насилии и преследовании. Уверен, что однажды сбежит на край света, только бы не видеть, не слышать, не знать. Уверен, что уже очень скоро будет готов устроить себе лоботомию, только бы забыть о том, что произошло, забыть о своей жизни и о собственном соулмейте       Все это он говорит Шульдиху открытым текстом, но тому же все еще неймется. Он не успокоится, пока окончательно его не уничтожит. Пока не вынудит его сотворить что-то непоправимое, что-то, что он уже никогда себе не простит. А Кен не пойдет на сделку с собственной совестью, он просто вычеркнет его из своей жизни и больше никогда не допустит, чтобы к нему прикасался хоть кто-то.       Отвлечься в накаляющейся обстановке, как ни странно, помогает не только Фарфарелло, – вот об их отношениях с Кудо Кен тоже старается не думать, – но и Оми. Парень заглядывает в его квартиру чаще, очевидно, понимая, как соседу сейчас нелегко, и еще чаще – вместе с Наги. Кен не может смотреть на них без улыбки – не только из-за заботы о его страждущей персоне, но и потому, что связь Цукиено и Наоэ правильна, гармонична и приятна. Он даже не думает о том, могут ли те быть соулмейтами, он просто рад, что у него есть такой человек – понимающий и поддерживающий.       Он видит их улыбки, обращенные друг к другу, слышит боевые кличи, когда они сражаются за одну команду в любимой компьютерной игре, замечает, как они вскользь касаются друг друга, подтверждая, что оппонент – вот он, на расстоянии меньше сантиметра. Им как будто уже не нужно никого искать – они уже нашли самих себя в товарище. Удивительное равновесие и небывалое взаимопонимание.       Кен завидует им белой завистью – в детстве у него не было такого друга, а после того, как он ушел из футбола, постепенно потерял связь и с Казе – единственным, кому он всегда доверял. А еще он считает себя жалким, эгоистичным вуайеристом – видеть это, прикоснуться, быть хотя бы самую малость вовлеченным – как никогда греет душу. Особенно, в тяжелые минуты. Поэтому Кен все больше отвлекается на них, а о Шульдихе старается не думать – хватает и того, что он ему снится.       Сначала Кен был под завязку накачан успокоительными, и первые несколько дней после памятного скандала по ночам проваливался в черную бездну без сновидений. Потом начал пить, но похмельные утра становились тяжелее из раза в раз, и это способствовало только накоплению стресса, а не приносило облегчения. Он постоянно просыпался, безутешно глотая слезы от призрачных смутных видений, которые не запоминал. Отказавшись же от какого-либо химического воздействия, он заново познакомился с кошмарами. Теми, которых никогда раньше не видел, но которые заставляют его лезть на стену, а его гнев и боль – накапливаться как снежный ком. Он не удивлен последовавшей лавине и понимает, что скоро его депрессия выйдет на второй круг. Замкнется сама на себе, и тогда спокойной жизни ему не видать. Он прекрасно знает, каким нервным, мнительным и раздражительным может быть.       Это состояние не исчезнет само по себе. От него нет лекарства, и как долго оно продлится, Кен не знает. Все, что ему нужно это хотя бы частичное забытье и несколько недель абсолютного покоя, которых чертов соулмейт ему не даст. Даже после очередной встречи с выяснением отношений. Ведь эти встречи не закончатся – Шульдих будет давить, пока не сломает. Этого он хочет? Чтобы Кен признал, что они оба виновны? Чтобы оба забыли обо всем и начали с нуля? Начали что, отношения? Как, ради всего святого, он себе это представляет? Такими, какими они были до того злополучного поцелуя – разговоры, встречи, свидания? Кен уже знает о нем предостаточно и не хочет видеть его в своей жизни. Он даже думать боится о том, чтобы Шульдих снова к нему прикоснулся – к его черной коже, которую он сам же и сделал таковой. Кена тошнит от одной мысли. Или это будет вечная ненависть? Тоже не вариант. Лучше бы им разойтись в разные стороны и больше никогда не встречаться. В конце концов, Кен однажды сможет об этом забыть, сможет вернуться к прежней жизни и снова сможет терпеть боль – пусть гайдзин продолжает прыгать из койки в койку – Кен смирился с этим годы назад, вытерпит. Лишь бы только Шульдих и сам все это осознал…       На этот раз проходит почти две недели, прежде чем он дает о себе знать – вечером Кена никто не караулит у мастерской, никто не стучит в дверь квартиры, но в спальне, расправляя одеяло перед сном, Кен вдруг чувствует знакомое жжение, которое медленно ползет по руке. Он идет в ванную и в легком ступоре наблюдает, как рядом с локтем образовывается длинная глубокая царапина – грубость, желание сексуальной разрядки и равнодушие к личности партнера. Так обычно дальнобойщики трахают шлюх на заправках. Кен морщится и вздыхает почти с облегчением – вернуться. Им нужно все забыть и вернуться к тому, что было. Ничего другого его облегчение не может значить. Он ни в коем случае не будет сожалеть. О чем-либо.       Он готовится к тяжелой ночи в ванной, но на этот раз Шульдих ограничивается лишь одним партнером и одним разом. И за этой ночью следуют еще три спокойных, пока на четвертый вечер в его квартире снова не раздается стук в дверь. Кен сжимает голову руками, чертыхается, молится про себя неизвестно кому, чтобы за дверью оказался не его соулмейт, но идет открывать.       И его молитвы услышаны – на пороге оказывается совсем другой гайдзин: высокий, статный, в костюме и очках. И он – не какой-нибудь промоутер и не новый управляющий их жилым комплексом, он – знакомец Шульдиха, потому что дает это понять всего одной фразой.       – Он в полиции, и его наверняка посадят.              ***       Этот мелкий, наглый, эгоистичный… ублюдок смеет поднимать на него руку! Да, Шульдих его довел, но он больше не знает, как достучаться, докричаться, пробиться к Кену сквозь его обиду. Он просто упрямый тупоголовый баран! И Шульдих уже начинает сомневаться, что тот такой ему нужен.       Его похоть, да и любое желание прикоснуться к черным меткам, давно уже отошли на второй план. Его одержимость обрела причину, но причина эта оказалась непосильной ношей – они соулмейты. Каждый раз, когда Шульдих проговаривает это про себя, он вздрагивает от боли. И чем дольше это длится, тем сильнее он хочет от нее избавиться. Кен мог бы принести ему облегчение в одночасье, но, отвергая раз за разом, он лишь продлевает его агонию, и вот теперь Шульдих готов подумать о том, чтобы избавиться от страданий навсегда. Он не переубедит этого идиота – проще сдаться и забыть о нем, потому что никакие его старания не окупятся. Эта «овчинка» не стоит выделки. Если бы… если бы Кен изначально не был ему настолько привлекателен, то Шульдих давно бы посчитал, что с соулмейтом ему ох, как не повезло. Но ему и правда не повезло – еще немного и он пожалеет, что встретил его не только в первый, но и во второй раз.       Но пока внутри него все еще горит огонь – обжигает, разъедает и плавит что-то очень большое за ребрами. Он все еще не может смириться с тем, что его послал не кто-то из толпы, а соулмейт! Соулмейт! Который априори должен был ответить взаимностью. Который должен был понимать, принимать и чувствовать с полуслова. Черт возьми, Шульдих ведь не раз и не два наблюдал за тем, как такие пары сходились. А потом выглядели до безобразия глупо, уныло, счастливо и влюбленно. Он не верил в это – думал, это всего лишь гормоны. Но на деле все оказалось совсем не так. Оказалось, что подобную необходимость можно испытывать. Оказалось, что можно не только быть безумно счастливым со своим соулмейтом, но и отвратительно несчастным.       Одного он только не может понять: неужели в Кене не шевельнулось абсолютно ничего? Неужели он всегда был ему настолько неприятен, что не проскочило даже ни одной искры симпатии? Хотя бы примитивной – ко внешности, голосу, манере поведения. Ведь Шульдих так гордился своим обаянием, которое никогда не давало осечек. Но споткнулось оно именно на его соулмейте. На гранитной стене, которую ни обойти, ни перелезть, ни разрушить. Вот теперь Шульдих почти в отчаянии.       Он наконец устает злиться, истерить и метаться из стороны в сторону. На этот раз он дает передышку не Кену, а себе. Ему нужно выдохнуть хотя бы на мгновение, отрешиться и еще раз хорошенько подумать: стоит ли оно того. Если Кен так и продолжит упираться, что принесет им эта борьба? А если сдастся, то будет ли Шульдих тем самым глупым, наивным, влюбленным идиотом? Смогут ли они когда-нибудь избавиться от этих черных меток? Смогут ли доверять друг другу? Вот эти вопросы он откладывает на какое-то время, а прямо сейчас хочет наконец расслабиться и забыть обо всем. И поможет ему в этом, конечно же, проверенное средство – алкоголь и секс.       Но если насчет выпивки в первом попавшемся баре он не сомневается – очень много выпивки – то над сексом теперь стоит подумать. Не станет ли это последним камнем на крышке его гроба? Или превратить это в очередной убийственный аргумент – на Хидаке свет клином не сошелся? Разозлит ли это Кена до такой степени, чтобы он больше никогда не захотел этих ран, или новую метку он примет со смирением, как знак того, что и сам Шульдих смирился и отпустил его? Гадать бесполезно – стоит проверить опытным путем. Он напьется так, чтобы наутро снова не вспомнить случайного партнера, а перепихнется прямо там, в туалете замызганного бара с весьма посредственной официанткой. Ему почти противно от того, что он делает, и безумно интересно узнать реакцию Кена. Шульдих входит в раж и отказывается анализировать свои действия с текилой в желудке.       Он даже думает о том, чтобы повторить быстрый секс в туалете с кем-нибудь из посетителей бара, и выходит на улицу, в глухой тупик за баром, немного подышать холодным воздухом и протрезветь. И здесь он не один такой – стайка малолеток на входе еле стоит на ногах, а в тупике – две или три пары, упорно пытающихся то ли целоваться, то ли не уснуть на плече друг друга. Шульдих усмехается себе под нос, закуривает и глубоко дышит, ожидая, пока пространство перестанет плыть перед глазами. Но оно не только плывет – оно вдруг взрывается яркой болью в затылке, звездами перед глазами, и резко бросается в лицо, когда Шульдих падает на землю от удара со спины.       Он с трудом переворачивается, тут же сатанеет и только из-за алкоголя, что придал сил, умудряется оттолкнуть ногой тело, которое пытается снова на него наброситься. Напавший молодой парень тоже еле стоит на ногах и так же плохо ворочает языком, но из пьяных гневных выкриков Шульдих понимает, что эта официантка была чужой девушкой и ее не стоило трогать. Ха! Что за глупости? Эта дуреха сама к нему подошла и непрозрачно намекнула, а Шульдих никогда не отказывается от того, что предлагают, так что ни в чем себя не винит. И не позволит валять себя в грязи.       Он еще раз энергично бьет ногой, сбивая пьяного парня на землю, а сам наконец поднимается. Он с превеликим удовольствием выместит злость на этом ублюдке. Весь свой стресс, свои боль и отчаяние. И даже не побоится не менее пьяных свидетелей, которые то ли полицию собираются вызывать, то ли кричат, подбадривая дерущихся. Шульдих пьяно ухмыляется, что злит парня еще больше – тот снова обрушивается на него с кулаками, а Шульдих не только отвечает ударом на удар, но и опять укладывает оппонента на асфальт. С коротким чавкающим треском сломанной кости – вот теперь парень поднимется не скоро. А Шульдих, кажется, не скоро снова пустит в ход кулаки – тупик заливает красно-синим светом и воем сирены полицейской машины. Его моментально оттесняют к стене, разворачивая лицом в кирпич, а парню вызывают скорую помощь, и Шульдих больше не злится, но хохочет и неистовствует – вот в итоге к чему все привело! Он все-таки окажется в тюрьме за то, что никогда не совершал!              ***       Статный гайдзин на пороге представляется как «Брэд Кроуфорд». Сразу после слов о тюрьме и предложения поговорить в квартире. Онемев на целую минуту, Кен только кивает и ведет пришедшего в гостиную. Кроуфорд кратко осматривается, садится в центр дивана, закидывает ногу на ногу и предупреждает, что будет говорить только по делу. О том, что он знает, кто такой Кен и что произошло между ним и Шульдихом. Что сам Шульдих – его не только самый ценный сотрудник, деловой партнер, но и почти друг. И что по предварительным заключениям адвокатов, Кроуфорд лишился этого партнера как минимум на два года – пьяная драка закончилась одной нелепой смертью из-за перелома шейных позвонков, которую его адвокат сможет выставить как причинение смерти по неосторожности. Он говорит, что ни в чем не обвиняет Кена, но хотел бы, чтобы тот подумал о том, что именно привело ко всему этому. Чье именно отчаяние вырыло могилу неизвестному человеку. А после этого Кроуфорд спокойно поднимается на ноги, вручает Кену свою визитку на тот случай, если ему будет интересно, как идет дело, когда суд и можно ли будет навестить Шульдиха, и уходит, аккуратно притворив за собой дверь. А Кен, тяжело сглотнув, опускается в кресло – ноги снова не держат.       Ему хочется то ли расхохотаться, то ли взвыть в голос – похоже, этот ад никогда его не отпустит. Шульдих уже возвел все страдания Кена в степень и наверняка не успокоится, пока не сведет его в могилу. Пока не заставит страдать так, что именно в нем Кен будет видеть не только источник всех своих бед, но и спасение от них же. Он снова вынудит его, заставит, спеленает по рукам и ногам, навязывая боль и наслаждение. И сколько бы Кен ни просил остановиться, Шульдих будет непреклонен. Вот теперь это не навязчивое преследование, доказывание своей правоты и причинение неосознанной боли, это действительно изощренное насилие. Он снова и снова обвиняет Кена в том, в чем он не виноват. Он не виновен в том, что его опоили, не виновен, что оказался в чужой постели, что покрылся черными пятнами и, черт возьми, в том, что его соулмейт кого-то случайно убил! Кен здесь ни при чем! Тогда почему, почему он должен переживать все это снова и снова?!       Он не знает и не хочет об этом думать. Кое-как справившись с истерикой и шоком, он долго сидит в кресле, растирая виски. Стараясь концентрироваться только на головной боли, а не на том, что его гребанный соулмейт, напившись… и потрахавшись… кого-то… На этом все его мысли останавливаются, а сознание затягивает черной пеленой обморока.       В себя он приходит, неудобно завалившись в кресле, с затекшей шеей, в сумерках позднего вечера и с не утихнувшей мигренью. Со стоном он поднимается на ноги и снова чуть не падает от резкого громкого щелчка лезвия, выскакивающего из рукояти – автоматический нож – одна из любимых игрушек Фарфарелло.       – Бог тебя задери, – ругается Кен в сердцах и тяжело выдыхает, а Фарфарелло следом за ним поднимается на ноги.       – Убийство – это лучшее, чем можно… – дальше Кен уже не слушает – там снова будет восхваление грехов, которыми можно попирать Господа. И он даже не удивлен, что Фарфарелло уже в курсе – наверняка слухи в их фирме распространяются быстро. Особенно, о таком, как Шульдих.       Но Кен и не хочет знать мнение Фарфарелло на этот счет – снова будет что-нибудь невразумительное или такое же сумасшедшее, как его желание вырезать из себя куски плоти. Он ничем не сможет помочь Кену. Никто не сможет. Только Шульдих мог попытаться сделать хоть что-то. Если бы он хоть раз… хоть раз… И Кен снова обрывает сам себя. Нет, он не может даже сожалеть о том, что случилось. И больше не верит в то, что однажды все изменится к лучшему.       Расследование заканчивается достаточно быстро, а судебное заседание назначают через месяц – это Кен узнает от Кроуфорда, когда все-таки немного успокаивается и берет себя в руки. Он не хочет ни видеть Шульдиха, ни говорить с ним, но должен знать, сколько времени продлится это «затишье». Как долго он сможет наконец не вздрагивать от стука в дверь, не видеть кошмаров по ночам и не обливаться кровью, когда его соулмейт уходит на променад.       Шульдиху дают два с половиной года. С возможностью подать апелляцию или надеяться на досрочное освобождение. Вот этого времени Кену точно будет достаточно, чтобы смириться, заново научиться жить и снова перестать бояться боли.       Он все так же по вечерам ходит в кондитерскую, готовит ужины для себя или для Оми, Наги и Фарфарелло, работает в мастерской и гоняет на треке. Он игнорирует Кудо и его периодические оргии – тему соулмейтов с Фарфарелло они больше не поднимают. А еще Кен довольно часто встречает Кроуфорда в кондитерской – если тот и «присматривает» за ним, то никогда не пытается завязать разговор – и Кен смиряется и с этим. Его жизнь наконец возвращается к тому, чем она была несколько месяцев назад, и это не может не радовать.              ***       Он постепенно успокаивается, выдыхает, перестает думать о произошедшем. Как и обещал сам себе, он твердо намерен вернуть свою жизнь. И это даже почти получается – кошмары постепенно сходят на нет, мигрени прекращаются, а отсутствие ран на руках и вовсе не может не воодушевлять. Незаметно проходят новогодние праздники, и через три месяца Кен почти уверен, что у него получилось забыть – все это было кошмарным сном, не более. Он не просто уговаривает сам себя, он почти верит в это. Особенно тогда, когда окружающие не пытаются напоминать о его соулмейте тем или иным способом.       Он все еще умиляется тесной, бескорыстной и невинной дружбе Оми и Наги, а Кроуфорда подозревает в том, что тот может посещать кондитерскую не только ради него – за сэндвичи с яйцом или шоколадное брауни можно продать душу хоть тому же Фудзимие. И только Фарфарелло продолжает его расстраивать – жажда скорости и адреналина делает того невыносимым на треке. Доходит до того, что Кен снова боится с ним соревноваться – в последней гонке финишную черту он пересек на левом боку вместе с мотоциклом, отчаянно пытаясь затормозить после крутого поворота и не улететь в ограждение. Закончилось все, хвала неизвестно кому, только вывихом запястья, ссадинами на ребрах, царапинами на самом мотоцикле и хмурым взглядом Фарфарелло. Который, конечно же, извиняться не стал, но снова зачастил к Кену в гости.       Он кажется ему подавленным, и Кен бы решил, что знает причину чужих сомнений, но это же Фарфарелло. Чертов псих, которого собственный соулмейт волнует только как предмет боли и грехопадения. Задумавшись, Кен понимает, что недалек от правды, но и Фарфарелло эта ситуация волнует гораздо больше, чем тот хочет показать. И особенно тогда, когда Кудо продолжает свои встречи с девушками.       В один из поздних вечеров после ужина, Кен позволяет Фарфарелло вымыть тарелки, но с верхнего этажа начинают доноситься привычные стоны и крики, и тот моментально замирает над раковиной. А секундой позже нож-«бабочка» уже утыкается в кожу над закатанным рукавом тонкого свитера. Кен выпадает из ступора через несколько секунд – даже если все, что он мог делать, это крутить пальцем у виска, он не может, не хочет и не будет смотреть на то, как его друг причиняет себе боль. Даже если она в радость.       – Твою мать! Не здесь! – он хватает Фарфарелло за руки, пытаясь отвести нож и от него, и от себя, но чертов псих брыкается и отталкивает его ощутимым ударом под ребра.       Кен мгновенно задыхается болью и гневом и снова лезет под руки, а потом сам не понимает, как находит единственный, но глупый способ его остановить – хватается за нож. На ладони тут же появляется глубокий порез, но он намерен стоять на своем до самого конца, хоть до смерти.       – Хватит! – вопит он, умудрившись вырвать и отшвырнуть нож. Фарфарелло раздувает ноздри и уже готов кинуться в драку, но Кен успевает раньше – толкает его что есть силы и продолжает кричать. – Это ему плевать на твою боль, а мне – нет! Поэтому, хватит! Хочешь резать себя – режь при нем! Чтобы он видел, что вы, придурки, делаете!       Кен отходит, подставляет ладонь под струю холодной воды, а Фарфарелло за его спиной несколько минут не шевелится, очевидно, осмысливая чужие слова. А потом шагает ближе, подает полотенце и вдруг улыбается – хищно и воодушевленно.       – А это идея…       Что за идея, Кен не хочет знать, но уже догадывается: его восприняли как никогда буквально. И если Фарфарелло действительно однажды пойдет на это, то Кудо придется весьма несладко. Нет, он пойдет на это не однажды, а прямо сейчас! Кен и глазом не успевает моргнуть, как Фарфарелло оказывается за дверью… Но он ни за что не кинется следом – нет! Это только их дело и их проблемы. Он уже нашел подход к этому психу и даже подружился с ним, но влезать во все это дальше? Увольте! Это Кудо должен решать их проблему. Это он должен остановить Фарфарелло – как бы к нему ни относился. Ведь это он его соулмейт – ему и карты в руки.       Через несколько минут шум наверху утихает, но Кен не слышит и звуков драки, когда Едзи наверняка не понравилось то, что их прервали. Тишина длится почти 15 минут, и Кен нервно сглатывает – лишь бы не дошло до убийства… И вздрагивает снова, когда раздается новый приглушенный стон. Когда фоном возникает музыка и легкие поскрипывания мебели. Он хватается за голову и снова собирается падать, где стоит. Что же творят эти идиоты?! Неужели они и правда будут добровольно калечить самих себя на глазах друг у друга? Неужели это – та пресловутая, превозносимая, невероятная связь родственных душ? Как такое вообще возможно?!       Но ведь он уже знает: как и почему. Любые вопросы излишни, когда сам оказываешься исключением из этой «счастливой системы». Кену остается только надеяться, что больше никто не умрет – о любви в ее первоначальном смысле он даже не заикается. В их жизни нет места любви – только страданиям.              ***       То, что происходит дальше, напоминает ему какую-то фантасмагорию. Сюрреалистичную картину, на которую он смотрит, раскрыв рот и забыв, как дышать. То ли от шока, то ли уже от ужаса. Раз за разом, неделя за неделей Фарфарелло приходит к нему – довольный, как кот, объевшийся сливок, бледный как полотно и все такой же сумасшедший. Счастливого воссоединения не будет. Или оно уже случилось, но обошло Кудо стороной, потому что Кен встречает его теперь извечно застегнутым на все пуговицы под самое горло. И конечно же, он не может не вопрошать.       – Какого черта вы оба творите?! – шокировано, испуганно и опять, и опять зло.       Кудо же только кутается в шарф и делает вид, что ничего не происходит. Что его все устраивает. Что его ничего не страшит. Он – отвратительный лжец – Кен на собственной шкуре знает, что Фарфарелло нельзя не опасаться.       – Спроси у своего дружка, – отмахивается Едзи, но выходя из подъезда не может не оглянуться и не съехидничать. Снова фальшиво. – И не ревнуй так сильно.       – Вот еще! – кричит Кен вдогонку, а потом пытается расспросить Фарфарелло. Даже несмотря на то, что все еще боится услышать ответ.       Оказывается, боится не зря. Фарфарелло говорит долго, со вкусом, с фанатичным блеском в глазу и с бинтами – тоже под самое горло. В сухом остатке, что Кен получил, отсеяв всю «божественную шелуху», вышло то, что он и предполагал: Фарфарелло понял все буквально. Пошел к Кудо и сказал, что хочет посмотреть – и Едзи, естественно, был против, но зато против не была его очередная пассия. Та охотно приняла удобную для зрителя позу, наверняка ожидая, что гость залезет к себе в штаны, наблюдая за ней. А Фарфарелло залез, но в карман за ножом, а смотрел сугубо на Кудо. И резал себя под их томные вздохи в полумраке чужой спальни.       Кен больше ничему и никогда не сможет удивиться в этой жизни. Нечто подобное не просто не укладывается у него в голове, это знание что-то внутри него безвозвратно сломало, и теперь он ни за что не поверит, что связь соулмейтов – это что-то чистое, возвышенное и божественное. Эта связь грязная, болезненно-садистская и дьявольская. Точнее, она может быть и такой. Или она разная для разных пар? Для Фарфарелло и Кудо – это кровь и вуайеризм, а для Кена и Шульдиха – боль и отчаяние. В этом заключается смысл «второй половинки одного целого»? Если так, то он не хочет быть ни чьей половиной. Он хочет быть полностью «самодостаточным», без оглядки на кого-то, кого нужно ждать, искать и однажды встретить.       Теперь он знает, что связь соулмейтов может работать как угодно, и отношения между этими соулмейтами не ограничены только сильной симпатией. В конце концов, даже у тех пар, что смогли быть счастливы в привычном смысле этого слова тоже бывали тяжелые деньки. Ничто не оказывалось «добрым и вечным», не пройдя перед этим какой-либо проверки. Ведь жизнь – не беззаботное путешествие от рождения до могилы по парку аттракционов.       Спустя почти полгода после того, как к Кену приходил Кроуфорд, внезапно уезжает Цукиено. Они почти не видятся несколько недель, и Кен уже начинает волноваться, пока однажды вечером не обнаруживает Оми у себя под дверью. Осунувшегося, погрустневшего и вымотанного. Он пугается, но Цукиено лишь дергает плечом и быстро поясняет, что бояться тут нечего. Да и не за него стоит бояться. Все тривиальнее некуда – обострение тяжелой хронической болезни матери и требование отца отправиться вместе с ними в Англию, где есть нужные специалисты и передовое лечение. Хорошие колледжи там тоже есть, а Оми – не глупый мальчик, справится с разницей и часовых поясов, и менталитетов, и программ обучения. Как будто дело только в этом.       Весь привычный мир этого доброго, общительного и неунывающего паренька вдруг начинает рушиться, и Кен не может не понимать, каково тому сейчас приходится. Он сам был таким. Он сам прошел через подобное. Волнение о здоровье матери, новое место жительства, разлука с друзьями и знакомыми – колоссальный стресс, который ему придется вытерпеть. И вряд ли рядом окажется кто-то, кто сможет поддержать в нужной степени.       Кен крепко обнимает Оми, пытается приободрить и хоть как-то утешить, даже зная, что это не очень-то и поможет, но это единственное, что он может ему дать. Дружеское плечо и обещание быть на связи в любое время суток. Прощаться всегда тяжело, находиться в разлуке – еще гаже. Кен боится думать о том, как все это воспринял Наги, с которым те были так близки. Будет ли тот скучать так сильно, что не сможет его забыть, или, как и большинство интернет-знакомых, легко расстанется с тем, кто был всего лишь одним из многих? И совершенно другое дело, если они – соулмейты друг друга. Кен довольно часто представлял, что это – близость, дружба, понимание с полуслова – и есть та самая связь, что крепче всяких цепей. Правильная, красивая, здоровая и естественная. Такая, как и должна быть. Но Кен не может спросить об этом, глядя на чужие припухшие от слез веки. Если эта связь есть, то это еще один кошмар, который проживает не только пара, но и ее окружение, что не может не сочувствовать.       Оми уезжает, и у Кена становится на одну отдушину меньше. Маленький жизнерадостный лучик света пропадает из его жизни, наполненной тьмой, и только потеряв его, он понимает, насколько тот был ценен – еще одна прописная и крайне жестокая истина. От которой все только больней – ведь вместе с Оми из его жизни пропадает и Наги. Небольшая, невзрачная, молчаливая деталь, отсутствие которой неожиданно усиливает и так невыносимый дисбаланс. Жизнь Кена все еще продолжает рушиться.              ***       Душное лето постепенно сменяется прохладой и частыми кратковременными дождями. Кен натыкается на Кроуфорда в кондитерской как минимум раз в неделю, но все еще делает вид, что не замечает его. Он все чаще обгоняет Фарфарелло на треке и по-прежнему отказывается слушать того, когда речь заходит о Кудо. Кудо он, кстати, тоже встречает чаще, но зато шумные оргии медленно, но верно начинают уменьшаться в своем числе. Или может быть, становятся тише – когда одна или несколько партнерш Едзи падают в обморок от вида крови. Кену все равно – главное – блаженная тишина. Он периодически созванивается с Оми по видеосвязи и все еще не собирается навязываться Наги даже в качестве шапочного знакомого. Все идет своим чередом. Все успокаивается. И Кена не может не радовать хотя бы эта размеренность.       Он не вспоминает о Шульдихе, а шрамы на его руках становятся бледно-розовыми. Заканчиваются кошмары и мигрени, что крайне способствует его самочувствию. Затяжная депрессия наконец ослабляет удавку на шее, и Кен возвращается к той своей безмятежной жизни, что была до роковой встречи. Еще и без кровопусканий через день – Кен почти счастлив. И вот теперь, успокоившись окончательно, освободившись от довлеющих обстоятельств он наконец может взглянуть на себя и Шульдиха сугубо объективно. И определиться с тем, чего хочет. Но с этим просто – он хочет этих спокойствия и размеренности, а значит, Шульдиху, как основному источнику проблем, нечего делать в его жизни. Поэтому, когда тот выйдет из тюрьмы, Кен пошлет его далеко и надолго еще раз. Окончательно и бесповоротно. В конце концов, Кен уверен, пройдет еще немного времени и однажды он наверное даже сможет завести отношения. Предварительно разрешив все последние вопросы с Шульдихом и пройдя курс лечения у психотерапевта. Кен все-таки хочет надеяться, что у него получится.       Кивнув сам себе, он продолжает готовить ужины – иногда, забывшись, на троих – гонять на треке или собирать и разбирать чужие мотоциклы. Покупает лимонные пироги у по-прежнему хмурого и молчаливого Фудзимии и иногда ходит в кинотеатры на штампованные блокбастеры. Все вокруг него как будто застывает в обыденности, но Кен не спешит обольщаться – от его жизни все еще дурно попахивает, а любое затишье перед бурей никогда не длится вечно. И как он и предполагал, всегда найдутся те, кто, пусть и ненамеренно, будут привносить в его жизнь то, что смердит, разлагается и стремится вымазать Кена в своей грязи.       Конечно же, в первую очередь это Фарфарелло и Кудо – они никогда не дадут надолго забыть о том кошмаре, в который превратили свои отношения. Поздней осенью Фарфарелло приходит на ужин, а в середине трапезы как ни в чем ни бывало заявляет о том, что Кудо предложил ему не только наблюдать, но и участвовать. От этой новости содержимое желудка Кена тут же просится наружу, и он торопливо откладывает палочки в сторону и тянется к стакану с водой. Лучше бы в нем было виски. Или серная кислота. Он просто не переживет, если Фарфарелло начнет рассказывать ему не только о том, как режет себя, но и об их оргиях. А он станет!       Теперь после ужина у Кена, «набравшись сил» для предстоящей ночи, Фарфарелло идет к Кудо, а бедные соседи становятся невольными слушателями незримого садо-мазо представления. Громкого, как в старые добрые времена. Кен снова спит в берушах, наушниках и засунув голову под подушку. Очень скоро он захочет воткнуть любимый нож Фарфарелло себе в ухо, чтобы больше никогда не слышать от того ни слова. Ведь после таких ночей он опять не применит поделиться впечатлениями – лениво рассуждая на треке, вываливая пикантные подробности в мастерской, дожидаясь Кена со смены, или разглагольствуя в кондитерской, покупая при этом баллончик со взбитыми сливками.       Но как бы Кен ни старался, он не может его заткнуть: Фарфарелло вываливает на него абсолютно все до последней детали. Он говорит о звуках, которые издает Кудо, когда кончает. Когда прогибается в спине в виртуозной позе или раздевает партнершу. Он описывает вкус латексных предметов одежды и искусственной кожи плеток, ремней и браслетов. Вкус смазки на презервативах, вагинальной смазки и тех самых взбитых сливок. Вкус крови, пота и спермы – как будто Кен их не знает! Он восторгается многообразием не замечаемых ранее запахов, как заправская собака-ищейка: женский парфюм, сигаретный дым, ароматические свечи и запахи все тех же человеческих жидкостей. Он отмечает цвета, формы и размеры, но больше всего сосредоточен даже не на внутренних ощущениях, а на тактильных – гладкость шевелюр любовниц, шелковистость или грубость кожи под его пальцами, тонкость и влажность отверстий, в которых умудряется побывать, и, конечно же, ощущения от прикосновений к нему, его телу и его шрамам – как женщин, так и иногда самого Кудо.       Кена тянет блевать от каждого слова. Теперь на той картине он сюрреализм не только видит, но может его пощупать, попробовать на вкус и учуять его запах. И это все еще болезненно отвратительно. У него постоянно такое чувство, как будто он копается в огромном мусорном баке с пищевыми отходами – ищет бездомную собаку, что задыхается, погребенная под тонной этих отходов. Он слышит ее жалобный скулеж и вялые попытки прогрызть себе путь к спасению. Эта чертова собака – связь соулмейтов, Фарфарелло и Кудо, их принадлежность самим себе. Он слышит ее в каждом слове, что произносит и его психованный друг, и любвеобильный сосед, до последнего из которых Кен все еще пытается достучаться.       – Это отвратительно, – морщится Кен, роясь в карманах в поисках ключей от дома. Кудо, курящий у входа в подъезд, даже бровью не ведет. Зато с сарказмом сокрушается.       – Интересно, как бы я его остановил?       – А ты разве пытался? – Кен сцепляет зубы. Он уверен, что если бы Едзи захотел, он не уступил бы Фарфарелло.       Кудо невесело хмыкает в ответ, отправляет окурок в урну и не спеша, плавной походкой скрывается в наступающих сумерках. А Кен снова задумывается о том, насколько сильно можно бояться своего собственного соулмейта, чтобы позволить ему не только резать себя на его же глазах, но и заниматься сексом с одними и теми же партнерами одновременно. Насколько самому при этом нужно быть сумасшедшим, чтобы в процессе еще и получать от этого удовольствие. Или… насколько сильно нужно любить своего соулмейта, чтобы быть готовым пойти ради него на что-то такое?              ***       Незаметно наступает зима. День рождения Кен встречает с гипсом на левой руке – скользкие ступени на одном из переходов через проезжую часть и уже почти забытая неловкость перед врачом в больнице. Кен тогда пожалел, что не сломал себе шею, но он опять был под убойной дозой обезболивающих, так что не поручится за ясность сознания и рациональность всех идей, приходящих в голову.       В канун Нового года в его дверь раздается стук, но на пороге оказывается не мрачный Фарфарелло, страдающий от наличия праздников в Его честь, а Наги – и вот кому Кен искренне рад. Первые несколько секунд – потом взгляд выхватывает осунувшееся лицо, синие тени под глазами и бескровные губы. Кен открывает дверь шире, а Наоэ еле слышно спрашивает:       – Можно… можно я останусь сегодня у тебя?       Он похож на выцветший прозрачный от времени лист бумаги. Бледный, исхудавший до костей и как будто долго и методично избиваемый. Кен не может спрашивать его о том, где тот пропадал почти полгода, почему не звонил, не заходил и даже Оми в редких разговорах ничего о нем не упоминал – невооруженным глазом видно, что это время не далось Наги легко.       Кен усаживает его на диван, разогревает собу и готовит горячий шоколад. Впихивает в руки тарелки и наблюдает, как Наоэ справляется почти с половиной – медленно, украдкой, через силу. Как будто прием пищи – механическое действие, не несущее в себе особой пользы. Но вот шоколад он заставляет его выпить весь до капли, а потом устраивает разомлевшее, согревшееся тело в своей кровати – парень наверняка давно нормально не спал. Он закутывает его в одеяло, сверху накрывает пледом, а сам устраивается на диване в гостиной, молясь, чтобы Фарфарелло и Кудо не проводили новогоднюю ночь в своей квартире.       Так и получается, но Кен все равно несколько раз за ночь просыпается от эфемерных звуков – то ли от болезненных стонов, то ли от придушенного подушкой плача. Каждый раз он хочет подняться и проверить Наоэ, но пока решается, засыпает опять. Проснувшись поздним утром, уже бесполезно корить себя за это, поэтому Кен принимается за приготовление праздничного завтрака в качестве извинений. С одной рабочей рукой получается долго и неуклюже, но ему некуда торопиться – впереди несколько выходных, да и Наги может изъявить желание помочь. Тот изъявляет: промывает рис и нарезает овощи, пока Кен воюет с индейкой. Они почти не разговаривают, перебрасываясь лишь будничными фразами, а за завтраком Кен включает телевизор, и давящая тишина наполняется нелепыми и неуместными сейчас новогодними песнями. Он прячет все тяжелые вздохи за чашкой чая и прекрасно понимает, что ни один из них не сможет молчать вечно. Просто в этой ситуации начать лучше Кену – сказать, что рад неожиданному гостю, что скучал и волновался о нем. Что Наоэ может приходить, когда захочет, и оставаться столько, сколько ему нужно. Что Кен ни о чем не будет спрашивать, но всегда выслушает, если ему захотят что-то рассказать. Простые слова, которые хочет однажды услышать каждый. Кен дает ему право выбора и иллюзию не-одиночества, когда тот захочет воспользоваться этим правом.       Наги остается с ним почти на все новогодние каникулы. По вечерам они смотрят какое-нибудь кино по телевизору или читают: Кен – очередную бурду в мягком переплете, Наоэ – статьи в интернете с телефона. Кен напоминает о том, что у него нет лимита на горячую воду, которая отлично спасает зимой, а Наоэ все так же помогает ему с приготовлением пищи, хотя не стремится выйти из дома даже до магазина. Кену удается вытащить его на прогулку лишь раз, а потом остаток дня он снова наслаждается чужим скорбным молчанием. Во всей этой ситуации напрягает Кена только одно – Наоэ больше не играет в компьютерные игрушки. А еще он прекрасно понимает, что это состояние не может не быть связано с отъездом Цукиено. Он хочет так думать, боясь, что могло случиться что-то похуже. Но ему остается лишь ждать – он верен собственным зарокам, он не будет давить на малыша ни беспокойством, ни любопытством.       Его терпение окупается примерно через месяц. После новогодних каникул Наги снова исчезает на несколько дней, но потом возвращается, снова остается ночевать, а уходит после полудня следующего дня. И с этих пор он наведывается раз в 3-4 дня на ужин, а по субботам ночует. Выработав такую схему, им обоим становится легче: Кен знает, когда ждать Наоэ, а тот знает, что его ждут. И как только они понемногу привыкают, страшная правда начинает открываться. Однажды немного неловко Наги пробалтывается, что заболел после отъезда Оми. И долго лечился. Чем болел и где лечился, Кен даже не будет гадать: он все больше убежден, что Цукиено и Наоэ – соулмейты, и разлука могла повлиять на них как угодно. Вполне вероятно, что вся та жизнерадостность, которой лучился голос Оми при редких звонках, напускная, а болезнь Наги, угрюмого, молчаливого и необщительного – депрессия или нервный срыв. Похоже, жизнь никогда не будет справедлива в отношении соулмейтов.       Начав говорить, Наоэ понемногу открывается дальше – рассказывает, что все еще принимает таблетки, но уже пробует восстановиться в университете и догнать пропущенный материал. А Кен не может не сказать ему то, что сказал бы любой: что все пройдет, он справится. В конце концов, если он не может поехать к Оми во время учебы, то после нее ничего задержать уже не сможет. Ему останется только ждать. Набраться сил, вернуться к привычной жизни и надеяться на новую встречу. Это еще не конец, не стоит опускать руки. Наги на это только вежливо кивает – наверняка слышал уже не раз, а Кен повторяет свое предложение – его дом и компания в любое время.       Он всерьез подозревает у Наоэ не столько боязнь и отторжение социума, сколько страх остаться вообще одному. Наги нужен хоть кто-то, кто связывал бы его с этим миром, не позволяя окончательно провалиться в виртуальную реальность. Оми был именно таким человеком – не просто показал удовольствие от дружбы вне монитора компьютера, но еще и оказался его соулмейтом, который априори был несовместим с понятием одиночества. С отъездом Цукиено случился не просто «синдром отмены», Наоэ уже не видел смысла ни в реальности, ни в виртуальном мире. И если в больнице, какой-либо, это состояние купировали, то с остальным Наги должен был справиться сам. А Кен должен был помочь. Нет, он истово хотел этого. Просто потому что верил, что однажды эти двое снова смогут встретиться. И вот тогда их уже навряд ли что-то разлучит.              ***       Наги, конечно же не может не узнать, что происходит между Фарфарелло и Кудо. Не может не услышать их и не сделать определенных выводов. В первый раз, когда он стал слушателем очередного «концерта по заявкам», Кен зачем-то залился краской мучительного стыда. Он ведь тут ни при чем, а Наги давно не ребенок – понимает про «тычинки и пестики». Но Кен все равно скрипит зубами от досады, устраивает парня на диване, а сам отправляется за горячим чаем. Он не собирается извиняться или попусту материть своих соседей, но и не высказаться не может, сокрушаясь о своей нелегкой доле.       Кен рассказывает вкратце основные моменты, жалуясь, что понять логику этих психов, он отчаялся. Наоэ только хмыкает в ответ и пожимает плечами, но внимательно смотрит на Кена. Может быть, хочет сказать, что больше тут не недовольства, а переживаний самого Кена о Фарфарелло, которого он все еще считает своим условным другом. А может, хочет спросить о Шульдихе и о том, что у Кена с его соулмейтом. Но он молчит, и тот бросает гадать. Как и не собирается вываливать свое дерьмо на паренька, которому и так уже хватило за глаза и за уши. Вот только когда Фарфарелло заходит к ним на ужин, Наоэ вдруг вмешивается в начинающуюся перепалку: Фарфарелло опять рассказывает о том, как прошла оргия, а Кен всеми силами умоляет его заткнуться. Наги неопределенно хмыкает, а потом замечает, как будто невпопад, но достаточно весомо, чтобы оба его оппонента задумались над сказанным.       – Содомия тоже оскорбляет Бога, – замечает Наоэ, медленно, но упорно расправляясь со своей порцией карри, а Кен и Фарфарелло изумленно притихают. На несколько долгих секунд – но когда у Фарфарелло зажигается глаз новой идеей, Кен успевает отреагировать первым.       – Нет! Нет-нет-нет, вы не будете водить сюда еще и парней! Тут и так уже чертов притон!       – Он предпочитает женщин, но я смогу его переубедить, – Фарфарелло уверен в этом абсолютно, и Кен тут же пугается, что вот теперь-то точно может дойти до драки.       – Я говорил о другом, – с тяжелым вздохом Наги отставляет полупустую тарелку и хватается за чашку с чаем. – Если вы будете спать вместе, тебе не придется себя резать, так как метки не появятся. Но это все еще будет грехом.       Кен ошарашенно открывает рот – как он сам не додумался? И тут же готов расцеловать Наги. Если эти двое будут спать только друг с другом, то уровень шума уменьшится в разы! И увеличится, если участников оргии станет только больше. Но Кен готов делать ставки на то, что гомофобия Кудо если и даст осечку, то только на Фарфарелло – раз тот – соулмейт, и не позволит водить к нему еще кого-то. Вполне вероятно, что они распробуют эти отношения заново и не захотят видеть в своей постели посторонних. Кен очень, очень хочет на это надеяться. Лишь бы только Фарфарелло принял это, а Кудо, в нужный момент, сильно не упрямился. Может быть, если они наконец переспят друг с другом как соулмейты, они поймут, насколько фальшивы, болезненны и неприятны были их предыдущие отношения.       После этого разговора блаженная тишина длится почти две недели. Фарфарелло появляется на треке лишь раз, а на ужин и вовсе не заходит. Не видит Кен и Едзи – что не может не волновать: тот не мог свалить в какую-нибудь командировку, оставив их разбираться со своим неуравновешенным «бойфрендом». Две недели тишины, после которых Кудо заявляется к Кену в мастерскую.       – Чья это была идея? – он полыхает праведным гневом, догадавшись, что садомазохиста все устраивало и так, а вот для нормальных людей подобное было дикостью.       Кен, конечно же, не собирается оправдываться или в чем-то убеждать, но снова не может не говорить о том, как видит эту ситуацию со стороны.       – А что в ней такого плохого? Или ты принципиально не терпишь моногамию? – Кудо это настолько вывело из себя, что он даже не стал поджидать Кена дома – Фарфарелло отрезает ему пути к бегству? И Кен намеренно делает упор на моногамию, а не на гомофобию – дело не в ней, а в том, что Кудо не просто отказывается от соулмейта, он не признает даже его наличие. Тогда как для Фарфарелло эта связь имеет колоссальное значение.       – Я не сплю с мужчинами, ты это знаешь, – Едзи опасно прищуривается, а Кен складывает руки на груди и собирается стоять на своем до победного конца.       – Уверен, он тебе уже напомнил, что трахая кого-то в задницу, не имеет значения: мужчина или женщина.       – Для меня – имеет.       – Наличие у партнера груди или тяжелого психологического расстройства… хм-м, что же важнее? – Кен показушно задумывается, а Едзи предсказуемо злится.       – Тебя это не касается! – он шипит и делает шаг вперед, а Кен тут же бросает кривляться.       – Касается, потому что он – мой друг. Если ты даже не хочешь попытаться его понять, если только и делаешь, что усугубляешь его проблемы с головой, если собственные фобии на него вешаешь, то как я могу остаться в стороне? Ведь ты же сам не остановил его в самом начале, а теперь ноешь! – Кена это тоже неимоверно злит. Сколько бы он ни уговаривал себя смириться с чужими патологиями, но он не может смотреть, да еще и слушать, как чья-то жизнь идет ко дну. Не чья-то – Фарфарелло – чокнутого ублюдка, который одним своим существованием сделал жизнь Кена не такой беспросветной.       – И это говорит мне тот, кто точно так же поступил со своим соулмейтом? – Кудо успокаивается, но шагает еще ближе, становясь вплотную, и теперь его голос звучит как никогда обвиняюще и зло.       Кен осекается и тут же вспоминает собственную истерику под чужими дверями, свои черные руки и руки Фарфарелло, покрытые шрамами. Он готов врезать Кудо за то, что тот смеет сравнивать.       – Ты будешь трахать его, зная, что он – твой соулмейт, – твердо, с расстановкой произносит он, впиваясь взглядом в чужие солнечные очки на носу. – И причинишь ему боль, только если он попросит. Ты сделаешь так не потому, что он – мужчина, а потому что он тебе не чужой. Потому что ты сам – не какой-то пьяный ублюдок из толпы, которому плевать, с кем трахаться. Потому что…       Его начинает трясти от холода посреди теплого весеннего вечера. От воспоминаний, что накатывают с силой, с подробностями и деталями, как будто все случилось буквально вчера. И он не может справиться с этим шквалом.       – Если ты сам ничего не хочешь сделать с этой ситуацией, то не заставляй меня. Или не обвиняй его, когда он принимает решение за вас обоих, – Кен с трудом заканчивает свою мысль, разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Он все сказал, дальше будет только переливание из пустого в порожнее.       Дальше будет только ненависть Кудо, если он так и не найдет компромисс с самим собой или с Фарфарелло. Или ненависть самого Фарфарелло – боль, кровь, шрамы, когда он будет «убеждать» Кудо в том, чего от него хочет. Не будет только спокойствия, любви и понимания, о которых каждый из них уже, кажется, даже забыл, как жалеть.              ***       Окончательно Наги «оттаивает» к лету. Как будто между прочим информирует, что дополнительные курсы и репетитор помогли с учебой. Что он договорился с соседом по общежитию, и тот не приводит своих друзей на общую жилплощадь по будням. Что у Наги родилась сестра, и по воскресеньям он ездит домой к родителям. Они все еще не упоминают Оми в разговорах, но однажды Наоэ приносит с собой не только учебники и тетради, но и консоль, и теперь тратит почти час на игры.       После чего-то подобного Кен не может не порадоваться тому, что чужая жизнь наконец-то входит в привычное русло. И даже относительно улучшается. И он, конечно же, рассказывает об этом Цукиено. Тот по-прежнему расстроен разлукой, но теперь и у него появляется мотивация не падать духом. Он частенько спрашивает о Наги, и Кен с удовольствием рассказывает, преследуя лишь одну цель – дать понять, что тот справился, что ждет новой встречи и не забывает о нем. Даже если все еще не может найти в себе силы позвонить самому.       Меняются и Фарфарелло с Кудо. После разговора в мастерской, они еще пару раз устраивали Кену веселые ночи, но с каждым разом те становятся все реже и реже, пока окончательно не сходят на нет. И Кен подозревает, что Фарфарелло своего все-таки добился. Или Кудо снова уступил, или трахается где-то еще. Так или иначе, Кен думает об этом без злорадства. Едзи при встрече теперь только молчаливо кивает, как добропорядочный сосед, давая понять, что не будет смущаться, даже если Кен с Фарфарелло обсуждают их отношения. А сам Фарфарелло как будто успокаивается – разговоров об оргиях становится меньше, о крови и Боге – тоже. Он даже на треке становится покладистее, хоть и не снижает скорости. Кен отказывается верить в «чудесное излечение», но тешит себя надеждой, что это может быть первым шагом на долгом пути. Пусть они заменили один грех другим, но тот, пожалуй, имел весомую разницу, раз оказал подобное терапевтическое воздействие.       Только о себе Кен не может и не хочет думать. Слова Кудо тогда всколыхнули в нем очень многое, но не развеяли никаких сомнений. Он смог снова успокоиться и обо всем забыть. Он все еще хочет жить относительно нормальной жизнью без потрясений и однажды должен быть готов поставить вопрос ребром. Однажды Шульдих вернется, и у Кена должен быть четкий ответ на вопрос: чего он от него хочет. Все это время он думал, что уже прошел все эти стадии принятия горя, но чем дольше смотрит на отношения Фарфарелло и Кудо, чем сильнее изменяется Наоэ, тем больше ему кажется, что он все еще застрял на отрицании. Тогда, когда неистово хочет двигаться дальше. Он уже пережил это, перестал себя жалеть, и даже для злости больше не осталось ни сил, ни желания. Он чувствует, что больше не может никого ненавидеть. Это ли не смирение? Ведь теперь он может рассудить здраво: злого умысла в действиях Шульдиха не было. Тот, действительно, был пьян и не против развлечься. Он не заметил состояние Кена и не воспринял его протест, как страх и нежелание секса. Вот и все. Хоть это и не значит, что он сможет простить. Понять – да, но до прощения еще далеко.       С первыми холодами он успокаивается окончательно и принимает решение, которое будет наименее болезненным для них обоих. В сути оно не изменилось еще с тех пор, как они в последний раз поскандалили, но теперь оно включает в себя разговор. Кен согласен поговорить с Шульдихом открыто, честно, пусть и снова с ультиматумом. Он согласен отпустить его, забыть, дать мораторий на секс с другими, но теперь все это будет происходить осознанно: они – соулмейты друг друга. Им лучше разойтись в разные стороны и забыть, что между ними произошло. Это снова решение Кена, но ему даже гадать не нужно – Шульдих наверняка все еще может быть против этого. Но он больше не знает, как тот поступит дальше. Продолжит ли преследовать его и добиваться или смирится наконец и отпустит. И вот к чему Кен должен быть готов на самом деле. Он должен определиться, как реагировать, если Шульдих все еще хочет быть рядом, а также должен вспомнить о боли и шрамах, которые возобновятся, если они разойдутся и забудут друг о друге.       Кен вспоминает яростные глаза напротив и жадные губы, впивающиеся в рот. Вспоминает, как они сидели в кинотеатре, периодически сталкиваясь ладонями над одним ведерком с попкорном. Как однажды ехали вместе на мотоцикле и как кричали друг на друга в бешенстве. Как ловили чужие взгляды и оборачивались вслед. Где-то среди этих воспоминаний мелькает и то, где Шульдих был притягательно красив – поздним вечером, на набережной, с растрепанными ветром волосами и легким румянцем на щеках. Он мог быть искренним, но Кен не жалеет о том, что обвинил его – стечение обстоятельств не изменит того, как именно Шульдих реагировал на них. Однако, по прошествии времени Кен начинает понимать и осознавать больше в тех самых «обстоятельствах». Рассматривая их со стороны, он больше не может иметь одного мнения о случившемся. У него возникают сомнения, и Кен хочет думать, что именно их появление и приведет его к окончательному решению всех вопросов. Они, а еще Брэд Кроуфорд.              ***       Он все еще встречает того в кондитерской. Столик в углу у окна непременно занят фигурой в дорогом костюме каждые среду, пятницу или понедельник. Поначалу Кен демонстративно отворачивался и игнорировал нового человека, появившегося в его окружении. Но Кроуфорд приходит в течении месяца, двух, полгода, года, и его присутствие неизменно выбивает из колеи. Кен не хочет думать о том, что Кроуфорд упрям не меньше Шульдиха, или предан тому – присматривает за Кеном. Но он и не знает, какие были между теми отношения, чтобы и спустя полтора года Кроуфорд все еще находился в поле зрения.       Кен не собирается обольщаться, но эта деталь не дает ему покоя, и он, в конце концов, признает, что какими бы ни были чужие мотивы, а он должен о них знать. В один из вечеров Кен подходит к его столику, и Кроуфорд только кивает в качестве приветствия, делая приглашающий жест рукой.       – Зачем вы здесь? – спрашивает Кен, усаживаясь напротив, а Кроуфорд внимательно смотрит на него поверх очков.       – Я здесь уже давно не ради вас,– спокойно отвечает тот, а Кену отчетливо кажется, что у этой фразы гораздо более глубокий смысл, чем первостепенный. – Но признаюсь, ждал, когда вы смиритесь и придете за ответами.       К ним подходит Фудзимия, подает две чашки кофе, а Кроуфорду протягивает кожаную папку. Кен замечает соприкосновение чужих пальцев, и ему кажется этот жест весьма интимным – пальцы оглаживают мимолетной лаской, и озарение приходит вспышкой, а потом тут же отнимает дыхание. Он не дышит и не сводит глаз с руки Кроуфорда, забыв тактично сделать вид, что ничего не заметил, и тот понимает правильно.       – Да, – просто отвечает он на чужие вскинутые брови и дает Кену несколько минут, чтобы осознать полученную информацию.       – Это… – Кен с трудом сглатывает и откашливается, когда Фудзимия возвращается за прилавок. Кену сложно в это поверить – он вспоминает все свои прошлые посещения кондитерской, и только теперь замечает, что все это время взгляд ее хмурого хозяина был уже не так уж и холоден. Что Фудзимия все еще частенько угрюм, но по большей части спокоен и расслаблен. Он теперь гораздо реже злится на покупателей и гораздо чаще смиряется, когда кондитерскую посещают Кудо или собственный «фан-клуб». Теперь Кен понимает, зачем здесь Кроуфорд, но не может не удивляться. – Это неожиданно…       – Я бы сказал: не так неожиданно, как в вашем случае, – Кроуфорд не улыбается, но в его глазах отчетливо виден азарт, а не желание поюродствовать. – Я всего лишь… инвестирую в бизнес Фудзимии-сана, а не строю коварные планы по его соблазнению, если вы об этом подумали.       Кен закашливается и торопливо отпивает кофе, качая головой – соулмейты они или нет, или всего лишь бизнес-партнеры, хорошо, что Фудзимия не слышал этой реплики – они бы оба за нее огребли.       – Но вы ведь подошли ко мне не за этим, – между тем продолжает Кроуфорд, и Кену приходится быстро возвращаться в суровую действительность. – Вы наконец готовы к конструктивному диалогу. Вот только я не собираюсь принуждать вас к нему, приводить доводы или на чем-либо настаивать. Но я хочу попросить вас еще раз все обдумать после того, как вы ознакомитесь с содержимым этой папки.       Он кладет ее на стол перед Кеном и снова вынуждает удивляться.       – Здесь информация о том, что именно случилось с вами в юношеской Лиге и кто за это ответственен. Подозреваю, что для вас будет непросто снова к этому вернуться, но прошу поверить: это для вашего же блага. И смею надеяться, в будущем – для блага Шульдиха.       И опять Кен потрясенно молчит, раздумывая над тем, зачем кому-то постороннему копаться в его прошлом. А еще – делать такие неправдоподобные выводы.       – Что, если я не захочу этого знать? – Кен убирает руки под стол и сжимает пальцами колени. Он изо всех сил гонит прочь воспоминания, но нервная дрожь внутри постепенно усиливается, поднимаясь к горлу.       – Ваше право. Но в таком случае, должен буду предупредить: я отдам ее Шульдиху, когда он вернется, и тот использует этот аргумент против вас, – Кроуфорд говорит со знанием дела, и Кен вздрагивает. Его опять шантажируют, предупреждают или пытаются им манипулировать? Так или иначе, выбора у него снова нет.       – Зачем вам это? – Кен делает вид, что смиряется, и берет в руки папку, а Кроуфорд отводит взгляд и возвращается к своему кофе.       – Он – мой друг, а еще я знаю, каково это, – тихо отвечает он, и Кен тут же поднимается на ноги.       – Я тоже, – еле выдавливает он из себя, разворачивается и уходит домой.       Очень велик соблазн выкинуть папку в первую попавшуюся урну, а потом вернуться и поджечь ее, но Кен не будет так опрометчив. Если бы Кроуфорд предполагал, что Кен выкинет ее, не ознакомившись с содержимым, он бы никогда ее не отдал. Это значит, что там действительно что-то такое, что заслуживает внимания.       Кен бросает папку на кухонный стол и несколько вечеров подряд делает вид, что ее там нет. Ходит вокруг да около, отворачивается и кусает губы, обзывая себя жалким трусом. Он знает, что уже ничего не изменится, но страшится того, что может найти в этой папке. Он совершенно справедливо боится новой боли, но бояться узнать правду через столько лет почти унизительно. Поэтому он собирается с духом и все-таки открывает этот ящик Пандоры.       В папке оказывается список юниоров, претендовавших на места в Лиге почти 7 лет назад – Кен находит свое имя среди многих знакомых. Потом находит результаты медицинских анализов перед финальным отбором, а в конце – выписки о суммах контрактов, заключенных с молодыми футболистами. Большинство из них не превышают средних значений и только те, кто претендовали в основной состав или место в сборной имеют дополнительные нули. В их потоке самыми сильными футболистами были Кен и Казе, и именно последний получает не только «золотой билет», но и внушительный расчетный счет.       Кен не сразу понимает, почему ровные строчки на страницах плывут перед глазами. Почему на бумагу падают капли, а его сердце сбивается с ритма и гулко стучит в ушах. Он отказывается верить в то ужасное предположение, что кроется в этих бумагах. Но он горько плачет над ними, сам того не осознавая, а это значит, что уже принимает то самое предположение за правду. Они были с Казе лучшими друзьями. Они были сильными соперниками. Но они верили друг другу, понимали и всегда поддерживали, а теперь Кену говорят, что все это было ложью. Что все это…       Из болезненного ступора его выталкивает стук в дверь. Кен вздрагивает, реагируя на звук, но не сразу вспоминает, что должен сделать. Когда стук повторяется громче и настойчивей, он все же поднимает на ноги, утирает щеки и на автомате шагает к двери, за которой неожиданно оказывается Кудо.       – Мне нужна веревка или шпагат… – произносит тот как ни в чем не бывало, а потом вдруг щурится и фыркает, очевидно, оценив состояние Кена. – И не надо рыдать при виде меня. Ты – не моя фанатка.       Кен никак не реагирует на подколку, все еще находясь глубоко в своих мыслях, но шагает в сторону, позволяя Кудо войти. Тот ничуть не церемонясь, коротко осматривает прихожую и, не найдя необходимого, направляется на кухню. Деловито открывает и закрывает шкафчики, заглядывает за оконную штору и роется в нижних ящиках. Кен возвращается следом за ним, замечает разложенные листы на столе и тут же принимается их собирать, спохватившись. Но Едзи демонстративно не обращает внимания на беспорядок, находит моток бечевки на антресоли за просроченной банкой пикулей и собирается уйти не поблагодарив, но останавливается на полпути и бросает через плечо отнюдь не «спасибо».       – Жадность его и сгубила, – Кен резко оборачивается к Кудо и тут же натыкается на внимательный взгляд. – А еще – зависть. У него были способности, но никак не талант.       – Ты-то откуда знаешь? – Кен неосознанно сжимает кулаки, но не берется даже предполагать, какое Кудо до всего этого дело.       – А ты никогда не спрашивал, чем я занимаюсь, помимо того, что мешаю тебе спать, – Едзи фыркает, переиначивает, но дает, пусть и весьма расплывчатый, ответ наверняка только потому, что видит, насколько Кен сейчас уязвим.       – Кем бы ты ни был, ты ничерта об этом не знаешь! – а еще Кен очень быстро заводится. – Казе – мой друг, и он бы никогда…       – Может, и так, – Едзи обрывает его жестко, давя тоном и взглядом. – У любого из них мог быть мотив, но только вы двое претендовали…       – Замолчи! – обрывает его Кен. От злости он дышит с присвистом, перед глазами снова все плывет, и он уже готов швырнуть что-нибудь в стену. Если Кудо сейчас не заткнется, весь внутренний мир Кена, только-только справившийся с последствиями одного предательства, снова разрушится в пыль.       Едзи уходит, больше не говоря ни слова, а Кен снова хватается за голову и без сил опускается на стул. Он не хочет в это верить и не будет, но на одном из последних листов написано, что Казе ушел из Лиги после первого же сезона, а потом его неоднократно ловили на нелегальном тотализаторе. Что это? Неужели это были всего лишь деньги? Неужели Казе тренировался, играл вместе со всеми, дружил с Кеном только для того, чтобы получить прибыльный контракт? Не место в Лиге – честь играть на национальном уровне, а только деньги? Неужели ради них он был готов на что-то подобное: опоить своих друзей наркотиком, чтобы получить их место? Кена тошнит от этих предположений.       Вернувшись домой в то злополучное утро, заново рассмотрев свою черную кожу, пережив новую истерику, он не успел подумать о том, чтобы обратиться за помощью или хоть кому-то об этом рассказать – Казе был бы первым в этом списке. Но совсем скоро в их крови обнаружили наркотик, и Кен не успел даже оправдаться или хоть что-то объяснить, как уже получил от Коичиро сочувствующий взгляд. Тот, который означал, что друг ничуть не сомневался в том, что Кен сам сглупил, и не предполагал, что мог быть виновен кто-то другой. Кена тогда обидел этот взгляд, но у него не было времени на оправдания – его уже попросили уйти во избежание скандала. Казе приходил к нему после всего несколько раз, пытался поддержать и как-то утешить, но Кен не видел, не слышал, не осознавал ничего, кроме того, что его жизнь рухнула и это уже не исправить. Он замкнулся в себе, звонки Коичиро становились все реже и реже, а в последствии Кен корил себя за то, что оттолкнул его, не дав никаких объяснений. Что позже не попытался наладить отношения, что игнорировал любое упоминание футбольного мира и не знал, что происходит с бывшими сокомандниками.       Теперь же, поняв, что все действительно было подстроено, уже ничуть не удивительно, почему Казе и сам не зашел дальше нескольких попыток связаться с Кеном. Если за всем этим стоял именно он, то ему не было никакой нужды и дальше притворяться чьим-то другом. Он воспользовался им, всегда держался в лучах его славы подающей надежды футбольной звезды, а потом сбросил с этого пьедестала, заняв его место. Так жестоко и отвратительно. Вот, кто на самом деле виновен в том, что жизнь Кена пошла под откос. Шульдих и метки оказались всего лишь сопутствующим ущербом.              ***       Два года назад, протрезвев в полицейском участке, Шульдих поначалу был неимоверно зол. Конечно же, на Кена – это он вынудил его, ослабил и заставил страдать, ища утешение в алкоголе и драке. Только он был виноват в том, что Шульдиху попался руку какой-то хиляк с хрупкой шеей. Что теперь он в полном дерьме и скорее всего не отделается условным сроком. Что он все-таки сядет за то, чего не совершал. Кен своего добился – избавился от него на ближайшие несколько лет.       Первое время Шульдиху помогает только эта мысль и злость, что она вызывает. Бессильная всепоглощающая ярость от осознания того, что он снова становится заложником судьбы и поступков одного единственного человека. Он уже его ненавидит, и ненависть эта только сильнее, когда он слышит приговор и осознает, что следующие два года Кен будет вне досягаемости. Что Кен будет в прямом смысле вне досягаемости его рук, что с удовольствием бы придушили этого жалкого, никчемного, трусливого дурака. Первое время только мысль о мести помогает Шульдиху оставаться в относительно здравом рассудке. Только мысль о том, что однажды он выйдет на свободу, вернется к Кену и заставит его тело почернеть еще раз. Покрыться несмываемой грязью с головы до ног, потонуть в боли и крови от новых глубоких ран, трястись от страха и умолять остановиться. Шульдих всерьез намерен это сделать.       Именно мысли о мести и гнев помогают ему выжить в тюрьме. Он больше не лезет в драки, он все еще прекрасно владеет своим языком. Во всех смыслах, но именно «дипломатические» способности не позволяют ему стать ни слабаком, ни шлюхой для всей зоны, ни стукачом в глазах заключенных или охранников. Он, конечно, никогда не был пай-мальчиком, но здесь, в месте, полном отбросов всех сортов, он не собирается оставаться предупредительным, заботливым или упрямо настойчивым, каким был в отношении Кена. Здесь он должен выжить во что бы то ни стало, чтобы однажды вернуться и отплатить с лихвой за все свои мучения.       Целый год он тешит себя мыслями о мести, пока постепенно не перегорает. Весьма неопределенные, расплывчатые и приблизительные планы на ту самую месть все чаще сводятся только к новому насилию. Все чаще во снах он снова видит воспоминания об их единственной ночи, а днем, не сдержавшись, додумывает многочисленные детали. От того, как он обездвижит Кена, до того, какой на вкус окажется его сперма. По этой же причине он отваживает от себя любых претендентов на место в его казенной койке. Ему, черт возьми, не нужно тренироваться, чтобы выполнить задуманное. Но одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то другому теперь вызывает оторопь и ощущение, как будто тем самым он умаляет все свои испытываемые чувства. Всю ту ненависть и жажду отмщения. Он никогда не был монахом в отношении секса, но сейчас даже простое удовлетворение физическое потребности не способно заставить его думать об удовольствии – это желание резко потеряло в цене, как только лишилось самого желанного для Шульдиха партнера.       Он удивляется самому себе и удивляется довольно долго, раскладывая это чувство на оттенки и привкусы, причины и последствия, но довольно быстро приходит к нехитрому выводу: от этого он тоже может выиграть. Если на Кене не появится новых ран, он будет знать, что Шульдих ни с кем не спит. Он будет думать о том, что тот серьезен в отношении него, что будет верен, и хочет теперь только его одного. Он снова обманется – и это ли не первый шаг на пути к вендетте? Даже будучи от него в сотнях километров и за решеткой, Шульдих все еще поддерживает их связь и не дает ему о ней забыть.       Теперь в его мыслях сплошные постельные сцены разной степени извращенности, графичности и детализации, а правая рука, порой, ощутимо побаливает, но Шульдих ни на минуту не забывает о том, где он и по чьей вине. Ни на минуту он не забывает о ярости в чужих глазах, о черных метках и обо всех своих планах на тело своего, черт возьми, соулмейта. Он, конечно же, никому не рассказывает о том, что с ним приключилось, но его и не спрашивают – в тюрьме о соулмейтах не принято болтать. Даже если иногда очень хочется – ведь почти у каждого из них этот соулмейт есть. Напоминает о своем наличии метками, если они еще не встретились, или утешает чистой кожей, обещая ждать. Хотя то же количество заключенных предпочитает спать с кем попало – тюрьма – весьма скучное место, зачем лишать себя последнего удовольствия? Немногие из них остаются верными хотя бы потому, что их самих, тех, кто обрел соулмейта, было подавляющее меньшинство. И еще реже они могли встретить друг друга за решеткой. Единичные случаи, которые так же редко имели счастливый финал. В этом Шульдиху пришлось убедиться на собственной шкуре.       Весной второго года Барри-Мясник, его сосед по камере, освобождается, и к Шульдиху подселяют мелкого пацана, который только-только дорос до «взрослой» камеры. Шульдих смотрит на него со смесью любопытства и отвращения – он не собирается нянчить детей. И сколько бы знакомые заключенные не предлагали ему «поделиться опытом с молодняком», а он не собирается впустую тратить свое время и силы – статья у мальчишки за угон автомобилей, а срок заключения не больше, чем у Шульдиха. Но малолетний шкет и без того успевает нажить себе неприятностей. Озлобленность, даже вспыльчивость, трудный характер и «счастливое» детство на улице отнюдь не помогают в новом опыте жизни за решеткой. Шульдих и сам новичок, но даже ему хватило ума не лезть туда, где могут пострадать не только зубы, но и задница. А этому мальцу, с его смазливым личиком, пухлыми губами и светлой шевелюрой, самое место среди шлюх – ни один из желающих не удержался бы. На этом парень и погорел – по первости ловко уворачиваясь от чужих сальных взглядов и бесцеремонных рук, он все-таки отдал предпочтение одному конкретному «узнику плоти». Остальным, это, естественно, не понравилось, и Шульдих даже не заметил, как оказался втянут не только в ожесточенные распри, но и в полноценную драку.       В душевой, даже не успев раздеться, он замечает трех озабоченных горилл и сладкую парочку, тут же получает приглашение присоединиться, но пока гориллы отвлекаются на него, парочка решает действовать. Ха! Трое против одного и шкет, что может только путаться под ногами. Шульдих собирается незаметно позвать охрану, тут же получает хук справа, двое наваливаются на одного, а мальчишка только то верещит, то пинается, то кусается. И кончилось бы это безобразие довольно быстро и карцером для всех участников, если бы у одного из нападавших не оказалось заточки.       Шульдих и сам не понимает, какой бес пинает его в ребро. У этого мальчишки на коже дюжина обычных красных меток – ни одного намека на черноту – но все же он неуловимо напоминает ему Кена. С тех футбольных фотографий из детства – сила, азарт и неуемная жажда жизни. И ему очень не хочется, чтобы он или его соулмейт покрылись черными пятнами насилия. Только поэтому он бросается наперерез чужой руке с отверткой. Поскальзывается на мокром кафеле, чувствует короткий укол с левой стороны поясницы, а потом оглушающий удар о стену, к которой его отшвыривает один из бугаев. Но его чертов блядский героизм не только ничего не стоит, но и не приносит результата – мальчишку со злости насаживают на отвертку по самую рукоять. Его несостоявшийся любовник взвывает, отплевываясь от собственной крови, подползает к пареньку и целует стремительно бледнеющие губы, с которых совсем скоро сорвется последний вздох. И Шульдиху отнюдь не мерещится то, как красные метки на руке умирающего медленно исчезают – он пробовал потом списать все это на галлюцинации от болевого шока, но тюремный врач его разубедил. Вскоре после того, как вскрыл мальчишку, а самого Шульдиха заштопал.       На самом деле, в тот момент он не чувствовал ни страха, ни сильной боли. Только в ушах звенело да ныла спина. Но пока он наблюдал трагичное воссоединение этих неудачников-соулмейтов, лужа крови вокруг него расползалась все шире и шире. Он потерял сознание через пару минут, а очнулся уже в медицинском блоке через пару дней, потеряв часть себя и в прямом, и в переносном смысле. Дежурному врачу пришлось в спешном порядке вызывать хирурга из ближайшей больницы, чтобы удалить одну из его почек, получившую неожиданно серьезное повреждение. Но отойдя от наркоза окончательно, Шульдих не спешит по ней убиваться, его больше занимает другая потеря – он больше не может ненавидеть Кена.       Он не знает, как можно в одночасье лишиться такого глубокого и сильного чувства, но раз за разом он вспоминает бескровные губы Мики, малыша-неудачника, что в последнюю минуту жизни пытался выдавить из себя улыбку для своего, как оказывается, соулмейта. Для того, на чьих руках умирал прямо сейчас. Шульдиха коробит от этого блядского трагизма, но одна только мысль о том, что он мог бы умереть, так и не вернувшись к Кену, что тот однажды мог бы не выдержать всей той боли, что он ему принес, что они могли бы никогда не узнать друг о друге до самой смерти, заставляет его внутренности холодеть вовсе не от потери крови. Как бы банально это ни было, но близость смерти заставляет его задуматься о том, сколько именно времени он хочет потратить на ненависть.       С тех пор меняется многое. Если не все. Шульдиха теперь даже уважают, в шутку приписав ему славу ангела-хранителя соулмейтов, но от этого его коробит еще больше – все совсем не так! Все равно наоборот! Судьба, случай или обычное невезение уже не играют никакой роли – в первую очередь была виновата его собственная похоть, его тяга к алкоголю, наркотикам и сексу без обязательств. Его пренебрежение партнером и неспособность к моногамии. Если бы он только обратил чуть больше внимания на состояние Кена тогда, если бы слушал и слышал его и самого себя, если бы хоть раз задумался о том, зачем ему количество партнеров размером со стадион болельщиков, возможно, тогда бы ему не пришлось мучиться угрызениями совести. Какой из него, черт возьми, «ангел-хранитель»? Он – такой же гребанный неудачник, как и Микки.       Это «откровение» открывает ему глаза не только на собственные поступки, но и на закономерность реакций Кена. Теперь абсолютно неудивительно, почему он не поддался на его «чары» искусителя. Почему был зол, в шоке и ужасе от того, что они оказались соулмейтами. Почему так упорно гнал его от себя и не хотел прощать. Скрепя зубами, Шульдих все-таки соглашается с тем, что прощать есть за что. Что это – не муки совести, но все еще – собственный ужас от того, что он сделал. Это больше не ненависть, это больше похоже на раскаяние. Но не смиренное раскаяние с посыпанием головы пеплом, а более глубокое чувство принадлежности к чужой судьбе. Судьбе своей родственной души. Это заставляет посмотреть на многие вещи по-другому, а мысли, поступки и мотивы – переоценить.       В больничной камере он проводит целый месяц, успев еще и простуду подхватить от теплых стерильных сквозняков. Но этого времени более чем достаточно, чтобы научиться думать о Кене по-другому. Теперь месть видится в совсем другом свете – вместо того, чтобы получить и проучить Кена разово, Шульдих может попытаться сделать так, чтобы тот вошел в его жизнь и остался в ней на более длительный срок. Гораздо длительней – до гробовой доски. Если он снова попытается заполучить Кена, если расскажет обо всех своих чувствах без утайки, если сможет вымолить один единственный шанс, он получит возможность не только исправить то, что они натворили, но, может быть, даже сможет побыть хоть немного счастливым. И сделать счастливым Кена – это ли не расплата за мучения Шульдиха? Сделать так, чтобы тот, кто получал от него только боль, захотел быть счастливым с ним же – не раскаяние – искупление для них обоих. И вот о чем ему стоит думать вместо мести.       И он думает. Снова вспоминает Кена – их встречи, когда он пытался с ним «подружиться». Прогулки, разговоры, жесты, взгляды и прикосновения. Он задумывается о том, какими бы те были, если бы не черные метки, исковеркавшие их жизни. Это становится новой «идеей-фикс», но Шульдих и не торопится бороться с этим искушением. Представляя, каким бы Кен мог быть, не случись ничего из того, что произошло, он невольно заходится и слюной, и мысленными слезами. Да, ничего уже не исправить, но Шульдих просто немыслимо, невыразимо скучает по той пусть даже неловкой, вымученной или сдержанной улыбке Кена, когда они еще не знали, кем друг другу приходятся. По улыбке, по темным глазам, по крепким пальцам и жилистому телу. Он скучает до судорог, до бессонных ночей, до зубов, стискивающих наволочку, когда его раз за разом накрывает коротким, но бурным оргазмом.       Теперь он знает, чего хочет, так хорошо, как никогда. Теперь он полностью уверен в том, что должен сделать и сделает. Он хочет Кена – навсегда, безраздельно, каждую свободную минуту, и он добьется своего любыми способами. Хоть грубостью, хоть мольбами на коленях, хоть собственным вырванным из груди сердцем.              ***       Холода подмораживают не только улицы, но как будто и его самого покрывают инеем. Чувства и эмоции теряют остроту, интенсивность, «градус», останавливаясь где-то на ноле. Ледяным ветром из головы выносит ненужные мысли, и в сознании остаются только белоснежно-чистые сплин и отрешенность. Он чувствует опустошение на грани полного обезличивания. Но то, что это – новый виток его застаревшей депрессии, Кен понимает слишком поздно – он не успевает предпринять какие-либо меры. Его не может отвлечь ни завал на работе – ажиотаж в связи с переменой погоды, ни Фарфарелло с Кудо и их персональным филиалом ада, ни Наги, что зачастую отрешен, молчалив и спокоен гораздо сильнее Кена. Он как будто впадает в зимнюю спячку, разбудить от которой сможет только что-то экстраординарное. Например, и это естественно, Шульдих.       В середине декабря Кен открывает дверь на негромкий стук, а на пороге обнаруживает своего соулмейта. Тот выглядит осунувшимся, похудевшим, даже под слоем теплой одежды, и слишком бледным – румянец на коже заметен только на кончиках ушей и заострившихся скулах. Темно-серое классическое пальто, купленное наверняка впопыхах и наверняка не Шульдихом, удлиняет и без того рослую фигуру. Простой черный шарф обволакивает шею, блестит от мелких растаявших снежинок и в тепле быстро отдает запах раннего морозного вечера.       Шульдих смотрит прямо, без какого-либо ярко выраженного чувства и довольно долго – Кен успевает подавить первую вспышку тревоги, заставляя себя сосредоточиться только на внешнем виде гостя. А потом Шульдих задает лишь один вопрос слегка хриплым, но почти флегматичным голосом, и внутри Кена ломается та корка льда, что сковала сердце. Размеренный ритм поднимает обороты до максимальных за какие-то шесть секунд.       – Пустишь? – спрашивает Шульдих, и Кен, помедлив, делает шаг не в сторону, а пятится назад, как будто увидел приведение.       Шульдих коротко подстрижен – наверняка его лишили былой копны сразу же по прибытию в зону. На макушке топорщатся несколько более длинных прядей, а челка зачесана набок, открывая глаза. Он твердо шагает вперед, локтем захлопывает дверь и останавливается, только оставив между ними расстояние в пару сантиметров. Кен пытается сглотнуть, но комок нервов в горле не дает даже дышать. От неожиданности, от удивления, от чувств, что пробираются через треснувшую корку спокойствия, как первые зеленые ростки сквозь подтаявший снег. А Шульдих смотрит на него не отрываясь и как будто видит насквозь, потому что и сам дергает кадыком, пытаясь дышать глубже, и чуть опускает ресницы, пряча расширившиеся зрачки.       Они замирают друг перед другом, и Кен не знает, что сказать, что сделать, как заставить себя связно думать – все его идеи, решения и заготовленные слова прячутся за высокой и прочной стеной внезапно возникшей паники. Как бы он ни уверял себя, а все равно оказался не готов снова его увидеть. И никогда бы не был, но Шульдих делает шаг навстречу, и все мысли и чувства Кена мгновенно вспыхивают от того ноля на «психологическом термометре» до сотни градусов. Шульдих обхватывает его руками – одной сжимает левый бок, другой удерживает за шею, позволяя обоим уткнуться носами в воротники друг друга и просто дышать.       Кен хочет вырваться уже через пару мгновений, но хриплый голос жалит ухо теплым дыханием, посылая волну дрожи по кистям и коленям.       – Позволь… Позволь постоять вот так. Немного…       Слова вибрируют в сердце и оседают стеклянным крошевом в сознании, ломая внутри Кена последний самый ненадежный редут ненависти. Он больше не может его ненавидеть – только бесконечно сожалеть о том, что с ними случилось. О том, какие они. О том, что сотворили. И Кен замирает, как его и просят, и дышит в прохладную ткань шарфа, ощущая на себе чужие руки уже не как раскаленные цепи с шипами, а как будто собственные руки – подрагивающие, слабые, израненные.       Этот момент растягивается в небольшую вечность, которая наполнена тяжелым, равнодушным умиротворением. Как будто все это время они шли по длинному сложному пути к дому, где их никто не ждет. Где холодные стены, пыльные простыни и пустой холодильник. Однако, это все еще дом.       Шульдих отстраняется через несколько минут, отводит взгляд в сторону и чуть слышно вздыхает. Кен боится, что тот уйдет, больше не сказав ни слова, но еще больше он по-прежнему боится того, что ему могут сказать. Он наслушался в прошлые разы и не хочет повторения, поэтому продолжает пристально следить за Шульдихом, намереваясь не пропустить ни одной тени эмоций на его лице. Но Шульдих так и не поднимает взгляд, а потом медленно разворачивается и идет к двери.       – Стой.       Он не знает, что сказать, но не может отпустить его вот так, когда решение должен принять именно Кен, а Шульдиху уже, кажется, на любое из них плевать. Он лихорадочно соображает, как же именно выразить это чувство, и довольно скоро находит ответ. Быстрым шагом он идет в гостиную, а возвращается с папкой в руках.       – Отдай это Кроуфорду, мне оно больше ни к чему, – он надеется, что Шульдих догадается ее просмотреть, если еще не знаком с содержимым. Догадается, что этот жест – попытка Кена окончательно смириться и отпустить прошлое. Это еще не попытка его принять, но уже очень близко, и Шульдих мог бы… попробовать принять в этом участие.       Тот берет папку в руки, прищуривается и только теперь снова смотрит в глаза.       – Я вернусь, – полувопрос-полу-утверждение звучит многообещающе как всегда, но Кен в нем и не сомневается.       – Как будто я когда-то мог тебя остановить, – Кен фыркает, и мыльный пузырь взаимного страха лопается – холод и равнодушие ускоряют бег крови, согреваются и становятся тлеющим огнем затаенного желания и раздражения.       Потому что Кен ни разу не вспомнил их прошлые встречи, говоря это – он просто упомянул чужую настойчивость. И Шульдих понял правильно – кривая усмешка растягивает губы в почти полноценной эмоции, но гаснет все еще слишком быстро. Он уходит больше не оглядываясь, а Кен запирает дверь и долго стоит, уткнувшись в нее лбом. Отрешенно размышляя, почему он все-таки согласился на этот призрачный шанс и как скоро тот станет его смертельным приговором.              ***       Долгожданная встреча проходит странно. Как будто ему открывают дверь в другой, параллельный мир. Где Кен – все тот же. В растянутой домашней футболке с выцветшим логотипом автомастерской, с темными кругами под глазами от бессонной ночи, бледный и растрепанный. Но не злой, и Шульдих отказывается верить в эту реальность. Вероятность того, что он успокоился и может адекватно его воспринять, слишком призрачна.       И все-таки Кен отступает, смотрит так же неверяще и почти не дрожит. Решив проверить, не сон ли это, Шульдих просит его о том, о чем грезил все это время, и не верит снова – Кен позволяет. И тело под его руками абсолютно не напряжено, неподвижно и даже, наверное, безвольно. Как будто Кен и сам в шоке от изменившейся реальности.       Вот только коснувшись его, Шульдих ощущает не только безмерный покой, что моментально охватывает каждую клетку тела, еще у него перехватывает спазмами горло от осознания того, что это – смирение, но все еще не капитуляция. Ему все еще нужно заслуживать прощение, учить его верить и доверять собственному соулмейту. И Шульдих на миг сомневается, что у него найдутся на это силы. Выйдя из тюрьмы, вдохнув воздух свободы и сев в машину Кроуфорда, он чувствовал воодушевление и азарт, а оказавшись лицом к лицу со своей единственной проблемой, неожиданно спасовал. Он хочет верить, что это пройдет, что страх исчезнет так же быстро, как и появился, и отпускает Кена. Но тот, все еще повинуясь абсурду параллельной реальности, окликает его, останавливает, а потом вручает какую-то папку. И это должно что-то значить. Непременно – он бы не стал делать из него простого посыльного. Точно не сейчас.       Естественно, в такси по дороге к офису Кроуфорда, он изучает содержимое папки, но не торопится делать какие-либо выводы – он слишком часто ошибался насчет Кена. Ему стоит спросить мнение третьей стороны, которая, как оказывается, все это время вела непрерывное наблюдение за этим объектом. Шульдих кладет папку на стол Брэда, расстегивает пальто и вытягивается в кресле с задумчивым видом.       – Как думаешь, он читал эти материалы? – Кроуфорд усмехается краешком губ, внимательно следя за другом, а папку убирает в ящик стола.       – Без понятия. Меня сначала интересует, что это вообще было, – его тянет вцепиться в волосы, чтобы нехитрая боль помогла сконцентрироваться, но он опять забывает, что от былой роскоши осталась лишь жалкая пародия. Завтра он первым делом посетит парикмахера, чтобы превратить это безобразие в более удобоваримое.       – Я уверен, что он прочитал, – довольно констатирует Брэд. – И это – его смирение.       Вот! Шульдих так и понял. Но именно этого он от него теперь, пожалуй, не хочет. Или хочет не так. А Кроуфорд продолжает гнуть свое.       – Это – его признание в бессилии перед этой ситуацией. У него не было сил бороться с ней, особенно, после тебя. И с тобой у него больше нет сил бороться.       А Кроуфорд хоть сам понимает, что говорит? И понимает, что может тешить его бесплотными надеждами? Что заставив его принять свою точку зрения, они опять могут ошибиться, и последствия снова будут аховыми? У Брэда есть только одно весомое доказательство – те самые два года, что он наблюдал и делал выводы, поэтому Шульдиху все-таки придется довериться. Он не хочет рисковать, но и попытаться не может. Спустя три дня он снова возвращается на чужой порог. Но его, по всей видимости, не ждали, потому что дверь открывает незнакомый парень. Несколько секунд разглядывает его, а потом молча кивает, приглашая войти. Проводит на кухню, где Шульдих опять имеет удовольствие наблюдать Кена в фартуке. Как будто не было этих двух лет. Как будто этот чертов фартук еще не успел стать его любимой сексуальной фантазией.       Кен отвлекается от кастрюли, не успевает спрятать удивление, но быстро ориентируется и отдает ложку пареньку.       – Помешай, пожалуйста, – Шульдиха же он ведет в спальню и плотно прикрывает за собой дверь. А тот обязательно выдал бы какую-нибудь сальную шуточку на этот счет, но в первую очередь его интересует, конечно же, другое.       – Кто это?       – Друг моего друга. И мой… друг, – Кен складывает руки на груди, но отвечает ровно. Не прячет взгляд и, похоже, действительно готов к конструктивному диалогу.       – А я, значит, третий лишний? – он душит мысль на корню – в конце концов, он бы моментально узнал, будь у них что-то серьезнее совместного ужина. Шульдих теперь просто не даст зайти этому, чему бы оно ни было, дальше того самого ужина.       – Схватываешь на лету, – Кен огрызается и тут же одергивает себя. – Не будем об этом. Зачем ты пришел?       – Почему же не будем? – он уверяет себя, что не злится – только достойно парирует. – Если у тебя насчет него какие-то планы, то я должен знать.       – Он – соулмейт моего друга, – Кен сжимает зубы и хмурится, всем своим видом показывая, что зол от подобных подозрений, но Шульдих спрашивает серьезно – Кен уже изменился, и он должен знать, насколько. И кто в этом принял участие помимо него.       – И это все еще не аргумент.       Кен чертыхается и снова берет себя в руки.       – К чему тебе знать о моей личной жизни? – он наконец задает правильный вопрос, и это тут же подводит их к сути.       – К тому, что я хочу быть твоей личной жизнью, – быстро отвечает Шульдих и стискивает кулаки в карманах пальто. Сейчас он снова будет как никогда искренен. – Серьезно, Кен. Без каких-либо шуток. Я хочу шанс. Шанс не начать сначала, а переступить и пойти дальше. Вместе. С открытыми глазами.       Он становится напротив него на расстоянии вытянутой руки – не нарушая личное пространство, вообще никак не давя на него и не принуждая к определенному решению.       – Мне нужно время… – Кен отвечает через несколько долгих секунд, и Шульдих тут же фыркает.       – Двух лет было мало? – но видя, что Кен и не думает отступать, сдается сам. – Хорошо. Но ты дашь мне свой номер телефона прямо сейчас.       На этот раз Кен скептично поднимает бровь, и Шульдих тут же поясняет:       – Это чтобы в следующий раз нам не пришлось прятаться в спальне от твоего друга.       И Кен безропотно достает мобильник, не реагируя на подначку.       Шульдих уходит, тихо радуясь этой маленькой незначительной победе. Как будто в первый раз. У него горят щеки отнюдь не от мороза и сосет под «ложечкой». Он будет двигаться медленно, шаг за шагом, пока не придет к полной и безоговорочной победе. К тому, чтобы от его поцелуя кожа Кена очистилась и стала привычного цвета. Да, шрамы никуда не исчезнут, но главное будет в том, как Кен сам будет к ним относиться – как к позорному клейму или как к прошлому, о котором не захочется вспоминать в счастливом будущем.              ***       Его бесит, что приходится начинать все заново. Как будто он снова подбирает к нему ключи или пытается не напугать и так паникующее и озлобленное животное. Но Шульдих смиряется с этой ролью, потому что она – единственная, которая сейчас возможна. Нахрапом и наглостью, как в прошлые разы, дело не решить. Ему действительно придется втираться в доверие.       После первой чашки кофе в офисе он пишет Кену простое: «Доброе утро», а в ответ получает: «Уже давно». Вечером пишет: «Спокойной ночи» и получает: «Очень на это надеюсь» – с подтекстом. Пишет: «Приятного аппетита» в обед и получает: «Скажи это моей язве». Ему хочется презрительно фыркнуть на тот детский сад, что они здесь развели, но вместо этого на губах появляется мягкая улыбка. Каждое сообщение заставляет что-то внутри согреваться и медленно таять, распространяя по венам живительные силы. Шульдих снова чувствует воодушевление, и это закономерно, но он все еще не может не бояться того, что будет, если кто-то из них ошибется. Сделает неверный шаг, и их хрупкий карточный домик, что только-только начинает отстраиваться, рухнет, забрав любые надежды.       Шульдих не настаивает на встречах, но в канун Рождества не хочет и не может остаться один. Он идет в кондитерскую за тортом или парочкой пирожных, чтобы незваного гостя не выставили за порог без чашки чая. А в кондитерской находит не только толпу покупателей, но и Кроуфорда, что невозмутимо восседает за столиком у окна. Так, как будто толпы нет и ничто не мешает ему работать с биржевыми сводками на ноутбуке. Он только поэтому отпустил свой персонал на праздник пораньше? Потому что сам хотел уйти из офиса? Но почему сюда?       Шульдих успевает задаться вопросом, но ответ на него и не думает прятаться – как только он подсаживается к Кроуфорду за столик, рядом с ними возникает владелец кондитерской с двумя чашками кофе. Фудзимия кидает ему выразительный взгляд, а Кроуфорду степенно кивает. Тот смотрит в ответ почти с нежностью и легкой улыбкой.       – Еще час.       – Я подожду.       Они обмениваются репликами, а Шульдих упал бы в обморок от потрясения, если бы уже не сидел и не держал в руках чашку – испачкать новое пальто очень не хочется. Он справляется с шоком и усваивает новую информацию, пока Кроуфорд продолжает ухмыляться, теперь глядя на него. В его глазах предупреждение о внимательности к словам и действиям, но Шульдих и при всем желании не смог бы не прокомментировать увиденное.       – Я буду измываться над тобой по этому поводу до конца твоей жизни, – обещает он, все еще приходя в себя.       – Твоей жизни, – поправляет Брэд, не переставая абсолютно искренне потешаться над старым другом. – И она будет очень недолгой. Как и работа в моей компании.       – Надо же… – а Шульдих вспоминает их разговор о том, что Кроуфорд – романтик, и снова диву дается – тому всего лишь повезло. Если бы не… – Больше не жалеешь, что однажды меня подвез?       – Удивительно, что хоть что-то из твоих поступков послужило во благо, – Кроуфорд беззлобно подтрунивает, и вот теперь Шульдих совсем его не узнает. Перед ним тот самый влюбленный идиот, которым и он когда-то был. Как же Шульдих сможет не упоминать об этом?       – За тобой теперь должок, – он фыркает в ответ, продолжая считывать чужие изменившиеся реакции, на что Кроуфорд, конечно же, не ведется.       – Я его уже оплатил, – он намекает на информацию о Кене, о досье из Лиги, о том, что сам поддерживал Шульдиха как мог, а позже действительно приглядывал за его соулмейтом. Этого более чем достаточно. – Но по старой дружбе дам тебе последний совет: не облажайся и не дай облажаться ему, потому что эта связь действительно того стоит.       Кроуфорд говорит очень весомо. Так, что пробирает до костей, и Шульдих выныривает изо всей этой фантасмагории, как из-под набежавшей волны. Кругом все еще праздничный гвалт, покупатели, мишура, гирлянды и он сам, с тортом в коробке, перевязанной красной лентой. Он собирался пойти к Кену… Ни за что не дать им обоим встретить Рождество поодиночке… Он хотел быть рядом и будет – Кроуфорд, как всегда, прав на все сто процентов.       Теперь у него еще больше поводов не отступаться и довести дело до конца. Все решит один единственный поцелуй и если метки исчезнут, значит, Кен его простил. Но для этого им еще придется поработать, – и Шульдих стремительно поднимается на ноги. Оставляет Кроуфорда с его соулмейтом, а сам направляется к Кену. Вот только у того в гостях снова тот самый парень. Снова открывает ему дверь и провожает на кухню. Шульдих, конечно же, наделся на тихий вечер с тортом и чаем, но теперь о любой предполагаемой романтике можно забыть.       – Надеюсь, с этим меня не выгонят? – он демонстративно указывает на коробку, разглядывая растерянное выражение на лице Кена. Если он планировал провести Рождество вдвоем со своим другом, то Шульдих этого не позволит. Кто еще здесь будет третьим лишним.       Кен лишь молча кивает, достает тарелки, хватается за салфетки и явно не знает, чем занять руки, разволновавшись от его внезапного появления. Шульдих мысленно усмехается, усаживается за стол и уже собирается наконец познакомиться с другом Кена, как в дверь снова стучат. Не квартира, а проходной двор. Кен роняет десертные ложки на пол, молчаливый паренек идет открывать, а Шульдих тут же присаживается рядом с незадачливым хозяином, помогая собрать приборы. Их пальцы сталкиваются, следом вспыхивают взгляды, что поднимаются к чужим глазам, а дыхания замирают в сантиметрах друг от друга.       Шульдиху кажется, что вот оно, тот момент, что расставит все точки над i, но из коридора вдруг доносится вскрик «Наги!», и наваждение тут же рушится. Кен отшатывается, быстро встает и торопится в прихожую, а Шульдиху остается только чертыхаться. Это действительно был шанс. Кен открылся. И может, если не поцелуй, то Кен позволил бы взять себя за руку. И улыбнулся бы ему, желая счастливого Рождества. Сделал бы хоть что-то, что дало бы Шульдиху понять, что он не один старается все исправить. Что Кен не подыгрывает и не вынужден отвечать – он сам готов сделать для них хоть что-то.              ***       Это тяжело и довольно мучительно – пытаться заставить себя увидеть ситуацию под другим углом. Пока Кен не понимает, что уже это делает – возвращение Шульдиха приносит с собой не только воспоминания, но и совершенно другие мысли о том, что произошло.       Он ни в коем случае не ищет ему оправданий, но не может не думать о том, что семь лет назад Шульдих был еще более разнузданным – совсем еще юношеский кураж, алкоголь и наркотики, которые отравляли чужой разум. Он был настолько не в себе, что даже не задумывался о том, что именно делает. С кем-то из своих партнеров или со своей жизнью в целом. Он был наглым самовлюбленным ублюдком и остался почти таким же, но эта разница становится все очевиднее по прошествии еще двух лет. Шульдих давным-давно не ребенок и уже не юнец, чтобы относиться ко всему этому сугубо наплевательски. Теперь он в полной мере понимает, что именно он сделал и, кажется, готов взять за это ответственность. По крайней мере, так кажется самому Кену. Он хочет в это верить и хочет попытаться… дать ему шанс на это искупление. Да, теперь уже хочет.       Он хочет наконец забыть тот кошмар, в который превратилась его жизнь, перестать мучиться и обрести свободу от боли и отчаяния. И как ни парадоксально, без Шульдиха этого не произойдет. Он нужен Кену, хоть это и страшит возможными непредсказуемыми последствиями. Но Кен получает утром первое сообщение и чувствует далеко не страх, хоть и внутренне подрагивает. Это сродни предвкушению, немного ностальгии и ощущение правильности происходящего – они на верном пути. И Кен отвечает, все еще сомневаясь, но он хочет установить эту связь и поддержать. Схватиться за эту тонкую нить и не отпускать из рук, пока она не приведет к чему-либо, что в очередной раз изменит его жизнь.       То же самое происходит и со встречами – Шульдих не настаивает и никуда не приглашает, но Кен уверен, что не проведет Рождество один. Не из-за Наоэ – Шульдих придет из упрямства. Хотя с него сталось бы прислать курьера с букетом цветов. Но так поступил бы тот Шульдих из прошлого, в котором он был любвеобильным ловеласом, теперь же он – его соулмейт, и вот что невозможно проигнорировать.       Наги приводит его на кухню, не смотрит на Кена и усаживается за стол. Шульдих отдает коробку с тортом, а Кен отчего-то начинает нервничать еще больше. Они сейчас как будто совершенно чужие друг другу и одновременно – ближе некуда. Они не знают, чего ждать от оппонента, и это заставляет оставаться настороже. Вот только Шульдих справляется с этим волнением куда лучше него – у Кена ложки валятся из рук, в дверь снова кто-то стучит, а его соулмейт неожиданно оказывается так близко, что Кен почти готов упасть в обморок в чужие руки.       Если бы не вскрик из прихожей. Кен мгновенно спешит на звук, а обнаруживает на пороге Оми, сцепившегося с Наги в отнюдь не дружеском объятии. Так хватаются за воскресших из мертвых, последнюю надежду и единственный шанс выжить. До треснувших ребер и невозможности дышать. И удивительно, как они все-таки находят в себе силы отстраниться на несколько сантиметров и тут же впиться друг в друга губами в точно не невинном поцелуе.       Кен наблюдает за ними с широкой улыбкой, моментально забыв и об удивлении, и о еще одном госте, но Шульдих напоминает о себе почти сразу же. Кен ощущает его присутствие за спиной, как волну цунами – его накрывает шквалом проснувшихся чувств, среди которых превалирует радость, но Шульдих спускает его с небес на землю одной только фразой.       – Я сейчас расплачусь от умиления, – тихие слова выдыхают на ухо, и это издевка, на которую Кен не может не разозлиться.       Он оборачивается к нему, гневно сверкает глазами, но тут же осекается – на лице Шульдиха не презрение и не сарказм – болезненное выражение, в котором злость давно превратилась в скорбь. Шульдих отводит взгляд, возвращается на кухню, а на Кена как будто выливают ведро воды. Шульдих не сможет порадоваться за других, не вспомнив о том, что с ним самим произошло. Это Кен смотрит без зависти, все еще не веря в то, что и ему когда-то перепадет этого «долго и счастливо», а Шульдих наконец чувствует вину, и тем она горше, чем счастливее Цукиено и Наоэ.       Но именно это выражение лица заставляет Кена действовать – как будто бес какой толкает в ребро. Они уже пережили все это! Они решили двигаться дальше! Но Кен не думал, что Шульдих тоже окажется трусом. Это он сбежал – из Лиги, не став спорить и искать виноватых, из отеля – не выяснив все до конца со своим случайным партнером, от себя самого – когда мог только ненавидеть и махать кулаками, возводя все это в степень. Но теперь он дал шанс не только Шульдиху, но и самому себе, поэтому шагает следом за ним и уже без страха заглядывает в глаза. Тот смотрит в ответ, торопливо надев маску безмятежности, но Кену не нужно это притворство. Ему нужны те настоящие чувства, что сейчас испытывает его соулмейт.       – Пойдем-ка, пройдемся, – Кен не дает себе передумать, хватает Шульдиха за запястье, тянет на себя, но отпускает уже через пару шагов, вновь оказавшись в прихожей.       Он деловито кашляет, привлекая внимание опять обнявшейся парочки, и Оми поднимает голову и улыбается, махнув рукой.       – Привет, Кен.       – Привет, – он подхватывает ботинки, куртку и шапку, направляясь к выходу, снова разулыбавшись. – Отличный подарок на Рождество вышел. Мы пойдем, а вы, пожалуйста, не разнесите мне квартиру на радостях.       Цукиено лукаво смеется и кивает, наблюдая, как следом за Кеном собирается Шульдих. Это Рождество определенно станет необычным для всех четверых.              ***       Кен не дает себе задуматься над тем, что делает – он знает, что поступает правильно. Оми и Наги сейчас нужны только они сами, все остальные будут только мешать. Точно так же, как и им с Шульдихом.       – И где собираешься провести ночь? – Шульдих быстро застегивается, стоя на холоде у подъезда, а потом хмыкает невнятно, но и не без подтекста. – Всегда остается вариант с моей квартирой…       Кен недобро щурится и отказывается комментировать это предложение, и Шульдих быстро сдается, подняв руки.       – Раменная в конце квартала работает допоздна даже в праздники. В конце концов, есть бары, где можно просидеть до утра, или отели… – рассуждает Кен, отвечая подколкой на подколку.       – Уел, – Шульдих соглашается спокойно, не злясь. – Не против, если я составлю тебе компанию?       Кен запинается и молчит раздумывая, а потом все же кивает. Паника или нет, у него все еще есть силы с ней справиться. Выдохнуть и понять, что он останется с ним на всю ночь – рядом, на расстоянии вытянутой руки и ближе, и не только не попытается его оттолкнуть, но и волноваться будет, как будто они на свидании. Кен никогда такого не чувствовал в те встречи, когда Шульдих пытался ухаживать за ним, зато сейчас… Кен ведь сам его позвал – бояться нужно не его, а самого себя.       С трудом проглотив это волнение, он все-таки идет к раменной, напрочь забывая об аппетите. Но в небольшом уютном зале, заполненном запахами еды и звуком праздничных шоу из телевизора, он наконец немного расслабляется, усаживаясь за столик. Снимает куртку, рассматривает меню, делает заказ и принимается ждать, следя за Шульдихом боковым зрением – насколько быстро тому наскучит. Но тому не скучно – он принимает его условия и готов следовать за ним. Смотрит открыто, пытается улыбаться и не спешит заводить разговор первым. После того, как приносят заказ, Кен хватается за палочки как утопающий за соломинку.       – Оми раньше был моим соседом. Ему… пришлось уехать, и Наги… тяжело это воспринял, – он говорит об этом только для того, чтобы разбавить неловкую тишину. Показать, что Кен хоть и не жалеет о своих действиях, но ему все еще некомфортно. Не рядом с Шульдихом, а из-за того, какие чувства Кен испытывает в этот момент. Но Шульдих и так наверняка это знает.       – Только не говори мне, что и Фарфарелло нашел себе кого-то, – фыркает тот, и Кен лишь брезгливо морщится.       – Представь себе. Ему повезло с другим моим соседом, – Кен кривится и вдруг вспоминает, что не рассказал Фарфарелло о возвращении Шульдиха – тот наверняка захочет высказаться.       – Как тесен мир, – Шульдих разделяет его почти-недовольство, но кажется, по другой причине. – Сочувствую вдвойне, если тебе пришлось, вместе с ними, любоваться еще и на влюбленного Кроуфорда.       Кен оторопело моргает, а потом давится лапшой, попавшей не в то горло. Он думает… Он думает, что Кен все это время…       – Я не сравнивал, – кое-как выдавливает он из себя, откашлявшись. – И не завидовал ни одному из них. Если ты об этом.       На лице Шульдиха снова возникает то болезненное выражение, как будто его вот-вот прогонят отсюда, и Кен собирается с мыслями, решив продолжить быть искренним. Он наконец должен сказать ему правду.       – Послушай… – тяжело начинает он, откладывая палочки. – После того… что случилось, мне было нелегко представить себя в отношениях с кем-то. Я не мечтал о жене, детях, большом доме. Ты сам знаешь, сколько раз я пытался… Мне было тяжело даже…       – Замолчи, – Шульдих обрывает его на полуслове. В его глазах все та же боль, но еще и решимость и желание прекратить это психологическое препарирование. – Не сейчас и не здесь. Во-первых. А во-вторых, ты не должен. Даже если я и хочу это знать. Потом. Если захочешь. Сейчас же… давай просто поедим и встретим это чертово Рождество.       Он говорит четко и отрывисто, но под конец все равно отводит взгляд, пряча тень, набежавшую на лицо. Кен хмурится, хоть и понимает, что Шульдих хочет быть предупредительнее с ним. Деликатнее, – но Кен все равно однажды расскажет ему об этом. Точно так же, как и Шульдих однажды вернется к разговору о своих чувствах.       Они замолкают, возвращаются к еде, сталкиваются коленями за небольшим столиком, после чего лодыжка Шульдих остается впритирку к ноге Кена, и тот не отодвигается, поддерживая контакт.       В раменной они сидят почти до полуночи, а потом выходят на улицу с другими припозднившимися посетителями. Неспешно шагают по улицам, разглядывая праздничное убранство, молчат, изредка перебрасываясь дежурными фразами, а в парке останавливаются, чтобы посмотреть салют. Их не тяготит эта недосказанность – они оба хотят хоть раз побыть спокойными в обществе друг друга. Не пытаясь предугадать чужой следующий ход и не вспоминая о прошлом.       В парке Шульдих приникает к нему плечом и берет за руку, чтобы не разойтись в толпе, и Кен не отдергивает руку, хотя ему и неприятно – столько тактильного контакта за один вечер. Пусть и через одежду. После салюта толпа редеет, расходясь по многочисленным клубам и барам, и Шульдих тоже кивает на один из них. Кен снова молчаливо соглашается, но быстро понимает, что это было ошибкой. В баре – все та же толпа – веселая и праздничная, громкая музыка и смех. А они на этом празднике смотрятся нелепо – настроение абсолютно не то. Шульдих заказывает пару шотов текилы, Кен – бутылку пива, но уже через час им обоим нестерпимо хочется на воздух. На улицу, полную разноцветных огней, но где на них не будет давить чужое веселье.       Они проходятся по набережной, но быстро замерзают от поднявшегося промозглого ветра. И уходят в круглосуточное бистро, где все так же продолжают праздновать, но хотя бы не так шумно. И вот там, за чашками кофе, Шульдих начинает говорить. Начинает невзначай и как будто с середины, но говорит, не ожидая ответной откровенности – о своем детстве, об учебе, о работе с Кроуфордом. Кен вскидывает бровь, а потом быстро понимает – об этом они говорили бы, если бы познакомились при других обстоятельствах. Если бы были заинтересованы в собеседнике, а не в партнере на одну ночь. Шульдих рассказывает о том, что в семь лет его укусила собака и с тех пор он предпочитает кошек, но все равно не стремится заводить домашних животных. Что он родом из пригорода Берлина, а в Америку переехал перед поступлением в среднюю школу, после смерти родителей. Что у него аллергия на цитрусовые, но иногда он из вредности предпочитает чесаться, чем отказаться от куска апельсинового штруделя. Что японский дался ему гораздо легче, чем Кроуфорду, принципиально выбирающему сложные задачки. Что он спит на правом боку, а онсену предпочитает купание в океане…       Кену хочется, чтобы он замолчал и чтобы не переставал говорить – он впервые говорит так, что Кен верит каждому слову, и это слишком быстро разрушает стену сомнений и страха, что все еще стоит в его сердце. Ему не нужно знать о его прошлом, но в то же время он хочет знать о нем все, чтобы понять, кто перед ним прямо сейчас. А еще – ему, наверное, однажды придется рассказать о себе тоже самое, чтобы дать Шульдиху такой же шанс. Именно это позволит им укрепить и продлить ту связь, что между ними возникла.              ***       Квартира остается цела. Рождественским утром Кен разглядывает тесно переплетеную на диване парочку, укрытую пледом, и не может не улыбаться от уха до уха. Они выглядят сейчас такими умиротворенными, как будто ничто и никогда больше не сможет их разлучить. Кен надеется, что так и будет, и уходит на кухню убираться.       Из кафе они с Шульдихом уходят к метро – разъезжаются в разные стороны, но Кен не успевает переступить порог дома, как получает сообщение: «Это было самое странное Рождество в моей жизни». Не «самое скучное» и не «самое счастливое», и Кен согласно кивает, отписываясь: «У меня тоже. Но я не думаю, что захочу его когда-нибудь повторить». И не врет ни себе, ни Шульдиху – дело отнюдь не в компании, хотя тот мог так и подумать, потому что с ответом задерживается на целых пять минут. «Я бы захотел, если бы было тихо и тепло». Кен фыркает и отправляет: «Темно и под одеялом» – он вовсе не хочет, чтобы его поняли превратно. Он просто хочет спать. «Заметано», – на этот раз ответ приходит молниеносно, и Кен чертыхается – он не собирается обнадеживать и обнадеживаться, но истово хочет верить, что следующее их Рождество будет именно таким – в тепле и уюте собственной кровати, пусть и необязательно не в одиночку. Он хочет, чтобы это стало их обещанием друг другу.       Он готовит завтрак, принимает душ, а к тому моменту, как выходит из ванной, сладкая парочка просыпается.       – Доброе утро, – Оми сонно улыбается, и вот для кого оно именно такое.       – Добрее не бывает, – Кен улыбается в ответ, разглядывая следы от одежды, оставшиеся на щеке Наги.       – Рассказывай, – требует Оми, и сонный взгляд тут же становится лукавым, даже несмотря на то, что руки Кена все еще в черных метках.       – Умойся сначала, – фыркает тот. – И это тебе стоит рассказывать.       Цукиено слушается, утаскивая своего соулмейта в ванную, а потом действительно принимается рассказывать. О том, что болезнь матери наконец отступила, что Оми намерен вернуться в Японию после окончания обучения и начать работать. Он останется у Кена, если тот не против, еще на несколько дней, а к тому моменту, как вернется окончательно, обязательно присмотрит себе квартиру в этом же районе. Кен, конечно же, не против. Не тогда, когда улыбка Оми лучится неподдельным счастьем и уверенностью в собственном безоблачном будущем, а его руки ни на секунду не отпускают ладони Наги.       Наоэ выглядит наконец выспавшимся и как будто светится изнутри, хотя по-прежнему немногословен. Он намерен поддержать любую инициативу Оми, не забывая о собственной учебе и планах. Кен безгранично рад за них обоих и верит, что все им теперь по плечу. И именно поэтому на расспросы Цукиено отвечает максимально коротко – не хочется огорчать. Но он уверен и в том, что говорит ему насчет Шульдиха – это шанс для них обоих, и он… После этой ночи он не хочет, чтобы эта попытка закончилась неудачей. Цукиено в ответ смотрит так, как будто знает все, о чем Кен умолчал, но не давит и не заставляет признаваться – спрашивает о Фарфарелло, и вот о ком точно не стоит вспоминать в рождественское утро. Но и в отношении него они хотят надеяться, что однажды боль перестанет превалировать в чужой жизни.       Праздничные дни проходят быстро, шумно и весело – Кен бы и захотел, не смог навязаться, но Оми и Наги сами вытащили его на прогулку и на ужин в кафе. Кен же пытался дать им пространство, не настаивая на чужом внимании – он определенно не хочет быть третьим лишним. Но он остается для них другом, которому они помогли и который и сам пытался сделать для них все, что мог.       Он продолжает переписываться с Шульдихом, и теперь эти сообщения более содержательны. Наполнены подначиванием, шутками и ни к чему не обязывающим флиртом. И Кен снова отчетливо видит разницу – если бы их общение началось вот так, со спокойным взаимным интересом, а не с попытки залезть в чужие штаны, все было бы совсем по-другому. Они и правда смогли бы подружиться, понравиться друг другу, а потом начать встречаться. А после первого же поцелуя возненавидели бы так, как никогда прежде. Гораздо сильнее, чем тогда, когда узнали правду через боль и принуждение. Но теперь они общаются, уже открыв друг перед другом самые страшные и постыдные тайны. Им больше незачем притворяться, и это подкупает. Не только Кена.       Он впервые на полном серьезе абстрагируется от своего прошлого и пытается принять Шульдиха, как обычного парня, который им заинтересовался. Который и сам интересен ему. Ведь теперь Кену не нужно защищаться или давать отпор – он может открыто смотреть в чужие глаза. Улыбаться его шуткам, прикусив губу. Любоваться исподтишка необычной, но приятной внешностью, вслушиваться в тембр голоса и в слова, что тот произносит. Он, черт возьми, может пойти с ним в кино, не заставляя себя, а фильм посмотреть – с интересом. Всего этого слишком много за раз и всего за неделю, но Кену все равно кажется, что они поступают правильно. Им нужно сблизиться постепенно, чтобы однажды поговорить максимально откровенно и решить, смогут ли они быть вместе.       Во всей этой кутерьме он даже ненадолго забывает о Фарфарелло, которого не видно все праздники. Как и Кудо – и лучше бы они укатили куда-нибудь отдыхать, чем попали в какие-нибудь неприятности. Зная Фарфарелло – легче легкого, зная детектива Кудо – тем паче. Про Кудо Кену рассказывает Кроуфорд – он не постеснялся снова подойти к нему в кондитерской. Но если Кроуфорд думал, что Кен будет спрашивать о Шульдихе, то ошибся – о том он теперь и сам все знает. Он хочет лишь поблагодарить за правду о Казе, сколь бы болезненной та ни была. Но это уже в прошлом, а в настоящем – Кудо, ведущий частную детективную деятельность, в связке со своим соулмейтом – бывшим военным с ПТСР и кучей психологических травм – и вот что чревато серьезными последствиями.       Оми уезжает, и Кен полностью переключается на «насущное», начав почти нервничать. Присутствие Шульдиха все еще выбивает его из привычной колеи, а отсутствие Фарфарелло, друга, мать его, давит весьма ощутимым страхом. После нового года Шульдих напрашивается к нему на ужин, а Кен настолько рассеян, что не только соглашается, но и позволяет тому увидеть свое волнение. Шульдиху даже не приходится спрашивать – Кену нужно выплеснуть свою тревогу хоть на кого-то. Нужно, чтобы кто-то сказал, что если одна сторона его жизни вдруг начала налаживаться, то другой – совершенно необязательно становиться ужасной. Даже если Кен этому не поверит.       Он сам не замечает, как рассказывает Шульдиху почти все – как они выяснили, что Кудо – соулмейт Фарфарелло, и как эти двое предпочли строить свои отношения, шокируя этим Кена. Забывшись – ведь это не как с Оми – ему не нужно беречь чужую психику. Он говорит, пожалуй, слишком подробно, жестикулируя и начав ходить по кухне на эмоциях. Шульдих же сначала скептично оценил кулинарные таланты Кена, потом признал их съедобными, а потом только наблюдал за ним с усмешкой, иногда вставляя уточняющие комментарии.       Выдохнувшись к концу рассказа, Кен смотрит на Шульдиха, почти смутившись своего порыва, но тот лишь отмахивается:       – Зато не скучно.       – Не скучно? Ты только так это можешь описать? – он не хочет думать, что Шульдих настолько циничен.       – А ты думал, что как только они встретятся, Фарф перестанет загоняться на Боге и резать себя, а Кудо забудет про гомофобию и своих подружек? – Шульдих отвечает с усмешкой, прекрасно зная, что Кен не настолько наивен.       – Нет, конечно. Но Кудо не должен был продолжать спать с женщинами, а Фарфарелло не должен был к ним присоединяться, – Кен все еще поражается тому, что, похоже, только он видит эту ситуацию ненормальной, а все остальные принимают ее за естественный порядок вещей.       – Правда? Они должны были кинуться друг другу в объятия, как тут было недавно, и сразу же излечиться ото всех своих душевных травм? Жить долго и счастливо…       – Прекрати… – Кен перебивает его и смотрит с вызовом – он знает, к чему тот ведет. – Прекрати проводить параллели. Я знаю, что ничего этого не будет, но они лишь продолжают калечить себя…       – Да, – Шульдих охотно кивает, встает из-за стола и подходит к Кену вплотную. – Но они сами найдут свой способ сосуществования друг с другом. Пусть даже и через боль. Точно так же, как и мы сделаем это.       Он смотрит в глаза с таким сильным и глубоким чувством, что Кен не может не смутиться. Как и не понять не может. Но он выставляет перед собой руку, упираясь в чужую грудь, не давая приблизиться вплотную, отводит взгляд, вздыхает и все равно ворчит.       – Это не значит, что я не буду за них переживать…       На этом моменте их снова прерывают стуком в дверь, и Кен, открыв, обнаруживает на пороге предмет их обсуждения. Оба «предмета». Еле стоящих на ногах и в крови.              ***       Кен моментально приходит в озлобленный ужас.       – Вашу мать, какого черта?! – он бросается к Фарфарелло, который, несмотря на весьма потрепанный вид, продолжает ухмыляться.       – У одной из его пассий оказался очень ревнивый муж. С друзьями, – а Кену плевать на любые объяснения – у Фарфарелло костяшки сбиты на обоих руках, кровит губа и куртка в грязи, как будто его пинали ногами. А Кудо слепо щурится от крови из рассеченного лба и не может поднять левую руку.       – Брось это дерьмо, где взял, и больше никогда не трогай! – Кен срывается, но все же тащит обоих на кухню.       – Рыжий, – Фарфарелло коротко кивает Шульдиху, не удивившись, но тут же с интересом оборачивается к Кену – тот лишь машет рукой, торопясь в ванную за аптечкой.       Шульдих сдвигает тарелки на столе, освобождая место, помогает Фарфарелло сгрузить Кудо на стул и тоже коротко их оглядывает, отмечая раны.       – Почему вы не в больнице? – Кен пытается хотя бы немного успокоиться, пока расправляется с бинтами, антисептиками и пластырями.       – В больницу отправились те, – не без гордости информирует Фарфарелло, а потом отмахивается, когда Кен пытается осмотреть его руки. – А у тебя есть все необходимое.       – Есть, – рычит тот. – Но я бы с удовольствием сам тебе вмазал – этот-то придурок наконец получил по заслугам, а тебе не стоило вмешиваться!       – Я всегда знал… что ты меня любишь, – мычит Кудо со стула, и Кен прикусывает язык, чтобы не сказать, насколько «сильно» он его на самом деле любит. Но он продолжает бороться с Фарфарелло и ему пока не чужих гнусных инсинуаций.       – Сядь, иначе я тебе оставшийся глаз выбью, – Фарфарелло скалится, подначивая, но все же присаживается за стол, и Кен крепко обхватывает руками его челюсть. – И не вздумай дергаться.       Он обеззараживает его рану на губе, накладывает охлаждающую мазь и заставляет прижать ко рту ватный тампон, пока кровь не остановится. Так же быстро он расправляется с его руками: не слушая протестов, обрабатывает и заклеивает самые большие ссадины пластырем, а потом безоговорочно требует.       – Раздевайся, – и все трое этих ублюдков не удерживают свои довольные, скептичные или удивленные смешки, а Кен знает, о чем говорит. – Если тебе переломали ребра, я должен знать. Потому что тогда буду молиться Богу, чтобы твои ребра проткнули легкие и ты нахрен захлебнулся кровью и больше никогда, слышишь, никогда не являлся ко мне в таком виде!       Вот только Кудо и Шульдих могут смеяться сколько угодно, а взгляд Фарфарелло тут же становится серьезным. И угрожающим.       – Я – чист, – он демонстративно задирает пуловер к горлу, обнажая кожу без синяков, а потом и правда угрожает. – А ты никогда не будешь ему молиться.       – Не буду, – соглашается Кен. – Если перестанешь меня пугать.       Хрупкое перемирие между ними восстанавливается, и Кен уже готов перейти к Кудо – пока адреналин в крови еще не перегорел, а ему не захотелось выкинуть своего соседа в окно, чтобы не возиться с ранами.       – Ты глянь, прям идиллия, – Едзи продолжает кривляться, а Шульдих ему вторит, соглашаясь кивком и следя за всем этим с неподдельным веселым интересом. Стоя в стороне, сложив руки на груди и даже не думая помогать. Кен сердито смотрит в ответ на обоих и продолжает «восторгаться» сквозь зубы.       – Я надеюсь, у тебя сотрясение, – он смывает кровь с головы Кудо влажным полотенцем, стягивает рану пластырем и обрабатывает шишки.       – Только выбитый плечевой сустав, – а Кудо уже роется в карманах в поисках сигарет. – Мамочка.       – Мамочка твоя, видать, была травматологом, – парирует Кен. – Потому что я – механик, и с удовольствием только доломаю тебе руку.       Кудо делает вид, что испугался, а потом пугается по-настоящему, потому что Фарфарелло поднимается со своего стула и подходит к нему.       – Я могу вправить, – и вот теперь очередь Кена ухмыляться, потому что Кудо не успевает даже возразить, как уже оказывается зафиксирован, а Фарфарелло берется за его руку.       Всего несколько уверенных движений, хруст кости, вскрик Кудо и «скорая помощь на дому» заканчивает свой сеанс. Кен помогает Едзи с повязкой на руке, радуясь, что не выкинул фиксатор после того, как сам вывихнул запястье, а потом злорадствует, наполняя пакет со льдом – сколько ни прикладывай, а болеть будет долго и нудно. Но может быть, хоть это научит Кудо не тащить в свою постель каждую встречную юбку. Хочется верить.       – Скажите, доктор, а выпить у вас найдется? В медицинских целях, – Едзи юродствует, и точно напрашивается на сотрясение мозга, пока Кен собирает беспорядок на столе.       Но он бы и сам не отказался заглушить этот стресс алкоголем – они совершенно выбили его из колеи. Так что он только кивает Шульдиху на шкафчик за его спиной – там и бутылка, и стаканы. Он относит аптечку в ванную и отмывает руки от крови и лекарств, когда к нему присоединяется Фарфарелло. Внимательно смотрит на шрамы Кена и черную кожу, а потом зачем-то констатирует:       – Он здесь.       – Здесь, – соглашается Кен, немного замявшись. – Потому что… не все любят боль, как вы с Кудо. Мы решили… попробовать иначе.       Фарфарелло продолжает внимательно считывать эмоции с его лица, и Кен только вздыхает, шагая к нему ближе. Он ведь и правда волновался за этого идиота. И пока веселился с Оми и Наги, и переписывался с Шульдихом, все никак не мог выкинуть из головы чужие такие сумасшедшие отношения.       – И если не получится, это сломает нас окончательно, – и вот чего он боится больше всего. Не того, что прогнулся и так просто простил насильника и ублюдка, а того, что, простив, может опять оказаться развлечением на одну ночь.       – Богу бы это очень понравилось, – Фарфарелло принимает подобные риски и уважает Кена за их выбор.       Они возвращаются на кухню, где застают тоже весьма интересный разговор об отношениях.       – Дай ему, – как ни в чем ни бывало заявляет Шульдих, и Кудо тут же давится, не вовремя глотнув из стакана.       – Что, прости? – он с трудом выдавливает из себя вопрос, но уже начинает злиться.       И наверняка хочет послать Шульдиха куда подальше с такими советами, если бы не вернувшиеся Кен с Фарфарелло. Первый довольно быстро ощущает, как приливает кровь к щекам, а у второго появляется азартный блеск в глазу. А Шульдих, меж тем, продолжает:       – Возможно, тогда вы оба поймете, что не хотите делиться друг другом с женщинами, – он ухмыляется, и Едзи хочет возразить, и возмутиться, и отвергнуть эту идею как несусветный бред, но Фарфарелло в считанные секунды оказывается возле него, поднимает на ноги и тащит прочь из квартиры. Кен даже знает, куда и зачем, но опять не может не сомневаться. Наги тоже однажды предлагал им «содомию», и это не то, чтобы сработало.       – Думаешь, это поможет? – Кен запинается на полуслове и все еще пытается побороть смущение, но Шульдих только улыбается.       – Ну а вдруг? – он пожимает плечами и неторопливо отпивает виски. – Если Фарфарелло не плевать на своего соулмейта, то однажды он выберет его, а не Бога.       – Если только Едзи не покроется черными пятнами, – Кен смотрит ему в глаза, говоря это. Даже если он не верит, что Фарфарелло может так поступить, он прекрасно знает, насколько упрям Кудо.       Шульдих смотрит в ответ нечитаемо, долго молчит, отставляет стакан, а потом подходит вплотную к Кену.       – Если бы я знал, к чему это может привести… – он медленно поднимает руку к чужому лицу, но так и не дотрагивается. – Если бы я знал, что, поцеловав тебя сейчас, все изменится…       Кен отталкивает его руку, собираясь напомнить о том, что они оба могут сожалеть вечно, но ничего уже не исправить, а Шульдих только криво ухмыляется и заканчивает совсем по-другому.       – То позволил бы тебе делать со мной все, что захочешь…       Он жарко выдыхает это на ухо, и Кен снова краснеет от одного только смутного, невероятного для него образа. Это – не выход, хоть предложение и очень заманчиво. Шульдих тоже это понимает, но опять ни на чем не настаивает. Он не собирается давить на Кена, но опять и опять напоминает на том, что его намерения как никогда серьезны.       Шульдих уходит, а Кен заваривает себе чай, прогоняя в голове события вечера. Волнение наконец отпускает его – Фарфарелло и Кудо живы, перед глазами, и вполне вероятно, что сегодня опять устроят ему «веселую» ночь. Даже несмотря на то, что они ранены, и на то, что Кудо наверняка будет упираться до последнего. Но даже если и так, Кен видит в предложении Шульдиха другое рациональное зерно – дело уже не в поли- или моногамии, дело в том, что так Фарфарелло получит контроль над своим соулмейтом. Получит власть над тем, кто был для него источником боли и наслаждения. Возможно, убрав одну из этих составляющих, Фарфарелло хватит оставшегося, чтобы продолжить «оскорблять Бога». Возможно, если бы он сам стал одной из «девушек» Кудо, он бы не захотел делить это удовольствие с другими. Возможно… Кудо и сам бы наконец осознал ответственность, которую он несет перед своим соулмейтом.       Кен не хочет думать о том, как бы могли сложиться его отношения с Шульдихом именно в постели. Он не видит себя ни принимающей, ни отдающей стороной – все еще слишком зыбко. Об этом вообще думать еще рано. Сначала он хочет, чтобы его черные метки исчезли и больше никогда не появлялись.              ***       Он напряжен и все еще раздражается ото всей этой ситуации, но положительные чувства превалируют. Одно только наличие Кена в зоне досягаемости уже заставляет Шульдиха закрывать глаза на негативные эмоции. Он может прийти к нему домой, написать или позвонить, он может прикоснуться к нему – осталось только набраться терпения и еще немного подождать.       Он видит, что Кен серьезен в отношении него и шанса для них обоих. Он видит, как тот шагает навстречу небольшими шагами – пытается говорить о своих чувствах там, в раменной на Рождество, позволяет взять себя за руку, приглашает на ужин в своей квартире. И Шульдих согласен быть ведомым – раньше он давил на Кена, но теперь позволит поступать ему так, как захочет именно он. Конечно же, до определенной степени. Иначе двигаться они будут еще очень и очень долго. Шульдих готов отдать ему контроль полностью и даже с удовольствием посмотрит, как Кен сам предложит ему связь, но он слишком нетерпелив, поэтому не может не подталкивать Кена в определенный момент.       Он рассказывает ему о себе – не тот романтичный бред, который нес, когда хотел лишь поиметь его, а ту правду, которую он хочет, чтобы тот о нем знал. Он слушает его рассказ об Оми и Наги, но не может не спросить о том, видел ли он себя на их месте? Представлял ли для них «долго и счастливо» без черных меток? Утешался ли этой фантазией или всегда помнил только о боли?.. Он внимательно слушает, когда тот говорит о Фарфарелло и Кудо – и вот где Кен не может не проводить параллели. Он и правда волнуется. Распробовав то, как плохо все может быть, он справедливо боится для них еще более худшего конца, и Шульдих и не умилиться не может, и не чертыхнуться. Кен принимает все это слишком близко к сердцу. Он забывает о собственных шрамах и тут же примеряет чужие отношения на себя, доводя ситуацию до крайности. И Шульдих снова вмешивается – Кен еще не знает, каково это: отдавать и принадлежать добровольно. Он видел лишь обратную сторону этой «медали». Кудо и Фарфарелло нужно лишь напомнить, что и вдвоем можно получать столько же удовольствия и боли.       Об этом должен был бы подумать и Кен, но вот тут Шульдих не собирается его торопить – он сам решит, чего он хочет от своего соулмейта. И как. И в какой позе – Шульдиху плевать, лишь бы позволил. Позволил наконец прикоснуться по-настоящему. Вот это он точно не пустит на самотек, но в дело, как всегда, вмешивается случай.       За всеми этими треволнениями медленно проходит январь. Шульдих возвращается в офис Кроуфорда и начинает работать. Как и обещал, беззлобно и почти без зависти глумится над счастьем старого друга, но не думает отчаиваться. Они продолжают общаться с Кеном: звонки, сообщения и даже несколько встреч в кино и кафе. Шульдих чувствует, как медленно закипает от этой неопределенности и хрупкости выстраиваемых заново отношений, и каждый раз одергивает себя – он обещал не только Кену, и он это слово сдержит. Даже если на нем вдруг появится небольшая розовая метка.       Это все чертов День святого Валентина и все те милые парочки, которые когда пытаются скрыть свои чувства, когда – нет. Это чертов Кроуфорд, который выглядит довольным и загадочным, снова позволяет своим работникам уйти из офиса пораньше. Это чертов Кен, который сразу отмел намек на полноценное свидание или любую другую романтику, но хотя бы согласился на ужин собственного производства. Шульдиху, в пику, хотелось прийти к нему с букетом цветов и самым большим шоколадным сердцем, которое он только сможет найти в магазинах, но вместо этого он сидел в офисном кафетерии за поздним ланчем, чувствуя, как на руке появляется это небольшое розовое пятнышко. С короткой, горячей, даже как будто ласкающей болью, метка проступала аккурат по центру запястья. Там, где уже когда-то была.       Шульдиху хочется взбеситься, опрокинуть столик и разбить тарелки, пойти к Кену немедленно и хорошенько его встряхнуть. Обвинить его, теперь уже совершенно законно в том, что он не имеет права… Что он не должен… Что, если это такая месть, то… Ему нужен почти час, чтобы успокоиться и прийти в себя. По прошествии которого, он уже может предположить, что эта метка – наверняка всего лишь недоразумение. Кен никогда бы не стал таким образом саботировать их отношения. Это ошибка, но это не значит, что Шульдих не сможет ей воспользоваться. И обернуть себе во благо. Он хочет пойти к Кену и предстать перед ним «обиженным и оскорбленным в лучших чувствах». Он хочет, чтобы Кен взял на себя ответственность, а еще хочет, чтобы тот устыдился этой метки и клятвенно пообещал, что она больше ни на ком из них не появится.       Он категорически отказывается думать о том, что все это время за его спиной могла вестись какая-то игра. А метка – отнятый обратно шанс. Он не заслужил чего-то подобного, и Кену действительно придется с ним объясниться.       Он встречает его на пороге с полотенцем в руках, которое нервно теребит. Он отводит взгляд и не говорит ни слова, пока Шульдих разувается и проходит на кухню. Он не собирается оправдываться, но сейчас «мяч на другой стороне поля».       – И как это понимать? – Шульдих расстегивает манжет рубашки, обнажая запястье. Он протягивает руку Кену почти под нос, но тот больше не показывает ни тени стыда или страха. Он смотрит в глаза с вызовом, как будто всерьез отвергая любое право Шульдиха на гнев.       – Девушка… – Кен запинается, сглатывает, но дальше продолжает ровно и почти равнодушно. – Девушка из кондитерской подошла. Эти школьницы чересчур наглые – она даже ни о чем не спросила. Просто сказала, что я ей нравлюсь, и поцеловала.       – А ты? – Шульдих складывает руки на груди и продолжает демонстративно злиться. Он хочет, чтобы Кен видел его ревность сейчас, потому что в следующий раз он не успеет даже ничего заметить, перед тем как получить по заслугам.       – А я, естественно, сказал, что не ее соулмейт. В чем она тут же и убедилась, когда ее метки остались на месте, – Кен фыркает и невольно начинает обороняться. – А ты хотел, чтобы я сказал ей, что уже встретил своего соулмейта?       – Я бы хотел… – медленно произносит Шульдих и делает шаг вперед, оказываясь непозволительно близко. – Чтобы на мне больше никогда не появлялись эти чертовы метки. Хотел бы избавить тебя от них…       Он знает, что форсирует события, но сейчас, стоя к Кену так близко, с этой дурацкой меткой на руке, он больше не может и не хочет сопротивляться тому чувству, что разъедает его изнутри. Что заставляет желать только одного. Навсегда.       Кен чуть отстраняется и поднимает голову. В его глазах на дне все еще хорошо видна боль, но вместе с ней и решимость довести все это до логического конца. Шульдих снова поднимает руку и осторожно прикасается к чужой щеке в робкой ласке, но не верит своим глазам, когда Кен поддается и чуть склоняет голову вбок, притираясь к пальцам плотнее. У Шульдиха моментально заходится сердце, подскакивая к горлу, и он еле выдавливает из себя давно мучающий вопрос:       – Можно?       Кен слабо кивает, но не отводит глаз, помогая Шульдиху решиться – или пан, или пропал. Он легко касается его губ губами, не встречает сопротивления, а когда Кен немного приоткрывает рот, Шульдих скользит языком по кромке зубов, аккуратно проскальзывая внутрь. Он вкладывает в поцелуй одно единственное чувство, которое тут же ловят и понимают правильно, отвечая такими же нежными прикосновениями языка. Это раскаяние и смирение для них обоих. И Шульдих не хочет отрываться от этих губ больше никогда, но он должен в последний раз убедиться, что его наконец приняли.       Он отодвигается на шаг, сначала смотрит на свое запястье, которое почти сразу накрывают пальцы Кена. Растянутые рукава легкой кофты были закатаны к локтям – Кен вообще больше ни разу не пытался скрыть от него свои руки, свои метки, свои шрамы – поэтому Шульдих сразу видит, как медленно чернота бледнеет, постепенно исчезая бесследно, оставляя кожу чистой, незагорелой. Он действительно не верит в то, что это наконец происходит. Он так долго этого ждал, так надеялся… И все равно не может не спросить.       – Ты… простил? – он шепчет, не в силах справиться с бурей эмоций, что набирает обороты внутри него катастрофически быстро – еще немного, и накроет с головой.       – Ну… как-то так, – Кен смущается и неловко пытается улыбнуться, похоже, тоже не веря, что этот день наконец настал. Что он все-таки смог сделать это.       И вот теперь Шульдиха уже ничто не сможет остановить. Он тут же хватается за Кена, стискивает в объятиях до боли и вот теперь целует уже не медленно и не осторожно. Со страстью, что полыхала в нем каждый раз, когда он видел Кена. С жадностью и голодом, которые просыпались, стоило только прикоснуться к телу соулмейта – невзначай или осознанно. С ненавистью и смертельной потребностью, которые наполняли его каждую секунду, что они были в разлуке. И Кен отвечает тем же. Собственной болью, обидой, гневом. С желанием, что проснулось только теперь, встав из-под гнета предательства, и с надеждой – с невыносимой мукой, с которой он потребует совершенно другого к себе отношения.       И только теперь они наконец готовы стать друг для друга родственными душами.              ***       – Скажи, что с Кудо все в порядке, – Кен просит в ультимативной форме, когда через несколько дней после памятного разговора встречает Фарфарелло на треке.       – Его рука так быстро не заживет, – тот, конечно же, фыркает, прикидываясь, что не понимает, о чем говорит Кен, но с интересом прищуривается.       – Скажи, что на нем не появились… – Кен начинает строго, а закончить не в силах. Он знает, что Фарфарелло никогда так не поступит. Не с соулмейтом – вопреки всем своим маниям.       – Мне льстит, что ты обо мне так думаешь, – Фарфарелло оскалабливается еще шире. – Но я работаю над этим.       А Кена пробирает до печенок от одной только мысли о том, что где-то там, в глубине своего больного сознания, его психованный друг мог злиться, и ненавидеть, и страдать, и плакать от того, что Бог мог наградить его соулмейтом, который без зазрения совести будет спать с другими людьми прямо у него на глазах, но не с ним.       – Ты не хочешь… – Кен подходит ближе и прикасается к чужому плечу, позволяя усталости и боли проскользнуть в голос. – Не хочешь, чтобы он был единственным? Чтобы ты был единственным? Чтобы вы были вместе назло Богу?       Он все еще старается апеллировать к тем истинам, что приемлет Фарфарелло, хотя дело давно уже не в мистических категориях. Дело в них самих и в том, что они готовы сделать друг для друга.       – Я так еще не пробовал, – Фарфарелло скашивает на него свой единственный глаз, притирается ближе, отвечая степенно, хорошенько подумав перед этим. – Но хочу.       Это почти обещание, и Кен знает, уверен на все сто, что именно так он и поступит. И теперь все будет зависеть только от Кудо – правильно ли тот отреагирует на это решение.       Едзи он встречает накануне Дня влюбленных. Тот ненавязчиво пытается отвязаться от компании школьниц, что опять оккупировали кондитерскую, и в Кене находит свое спасение. Он увязывается следом, деловито попыхивает сигаретой и молчит до самого подъезда, где его останавливает уже Кен. Просто смотрит на него исподлобья, но даже не успевает начать свою изобличительную речь, как Кудо вызверяется следом.       – Скажи своему незадачливому соулмейту, чтобы он не лез не в свое дело, – Едзи просил об этом уже не раз – его самого, Наги, Оми, всех, кто пытался высказаться. И Кен бы выполнил его просьбу, если бы не одно простое «но».       – Мой соулмейт не лез бы к тебе с советами, если бы ты сам сделал хоть что-то в этой ситуации. Я тебе уже говорил об этом, – Кену все еще есть, чем парировать, и он не случайно выделяет слово «мой» – если Шульдих однажды будет принадлежать ему, он не позволит, чтобы между ними встал кто-то третий. Четвертый или пятый – как в оргиях Кудо.       – И вы решили, что это выход? – Едзи продолжает косить под дурачка и неимоверно злить Кена.       – Это ты решил, что сбежать от своего соулмейта, сделать вид, что ничего не происходит, закрыть на все это глаза – лучший выход. Ты просто трус! – рычит Кен. Но это будет последний раз, когда они поднимают эту тему – у него больше нет сил сражаться за чужое счастье, когда они сами этого «счастья» не хотят. Когда он свое-то все еще не может вытащить из глубокой ямы, наполненной отборной грязью.       – Зато ты у нас смельчак, – Едзи усмехается, но его гнев все еще хорошо виден в морщинках у глаз и на затвердевших скулах.       – Мне хватило смелости на шанс для нас обоих, – четко проговаривает Кен. Не без гордости и с той монолитной убежденностью в собственных словах. – И я не позволю ни ему, ни себе его упустить. Потому что мне надоело быть трусом, неудачником, жертвой – называй, как хочешь. Я просто хочу попытаться. Я хочу, чтобы он стал моим соулмейтом.       Он знает, что это – бравада, но за красивыми словами скрываются его подлинные чувства, и он наконец готов показать их не только Кудо, но и Шульдиху. Готов заявить о них, может, и не словами – у него снова горят щеки – но дать понять, к чему он готов любыми способами. И он желает этой решимости для Едзи – тот однажды уже сделал шаг навстречу Фарфарелло, поддавшись, но пора двигаться дальше. И Кен полон этой решимости вплоть до Дня влюбленных, пока в кондитерской не натыкается на школьницу с той же решимостью.       Он проталкивается сквозь толпу, спасая пакет с шоколадными эклерами над головой, но все тщетно, когда его догоняют у поворота к дому. Решимость это или просто наглость, Кен не собирается определять – его звонко чмокают в губы сразу после того, как горячо и второпях признались в любви. Не дав сказать ни слова. Бойкая девушка улыбается, уверенная в победе, но одного взгляда на руку с неисчезнувшими метками хватает, чтобы понять, что она ошиблась. Кен искренне ей сочувствует, но жестко пересекает любые попытки получить новую надежду – на отношения, пусть и не с соулмейтом. Ведь он со своим соулмейтом уже знаком и сейчас может испытывать только досаду – не такого «подарка» он ему желал в этот праздник.       Он знает, что Шульдих будет злиться. Что, возможно, попытается манипулировать им возникнувшей меткой. Что может снова попытаться насильно от нее избавиться. Но Кен отбрасывает все эти предположения в сторону, сосредотачиваясь только на себе. Еще раз перепроверяя свои чувства, желания и силы. Он готов дать шанс этим отношениям, дать им родиться, расти и развиваться. Как он и сказал Едзи, он готов перестать быть жертвой и винить во всех своих бедах свою чертову жизнь. Он впервые набирается смелости и наглости потребовать у нее счастья, вместо того дерьма, что она всегда ему подсовывала. Он как никогда готов предъявить свои права на то, что ему принадлежит с рождения. И наконец берет это.       Целуя Шульдиха в ответ, наблюдая, как исчезают метки и очищается кожа, сдаваясь, капитулируя, смиряясь и прощая, он чувствует, как с его плеч сваливается огромная неподъемная ноша. Груз той грязи, ненависти и боли, что он тащил на себе все эти годы. И если был человек, что водрузил его на него, то ему же от него и избавлять. Ему же сделать его жизнь другой – счастливой, приятной, безопасной. Ему же – дарить любовь, и ласку, и заботу. Ему же – поддерживать на жизненном пути, смеяться вместе с ним или же плакать. Ему же – наконец позволить Кену ответить тем же.       Он хочет научиться любить, потому что ненавидеть уже умеет.              Конец