Человеческий фактор

      ***       Лето приходит незаметно, но очень активно: Кен не успевает оглянуться, как начинает задыхаться от жары в бетонных «джунглях». Спасают только густая тень в прохладном гараже да скорость на треке – хоть какое-то движение воздуха. Кен мечтает разориться на кондиционер, а пока обходится стареньким вентилятором, что гоняет теплый воздух по квартире ночи напролет.       Шульдих, в отличие от него, на жару не жалуется – он любит тепло. Любит холодное пиво знойным вечером, прокатиться с ветерком на треке, сидя на мотоцикле позади Кена, или намочить футболку, когда термометр выдает совсем уж запредельные цифры для июня. Он пытается уговорить Кена взять отпуск хотя бы на неделю и укатить на мотоцикле куда-нибудь на побережье. Где будет не так много отдыхающих, но приличный бар – большего ему не надо. Шезлонг, крем от загара и соулмейт под боком, желательно, в одних только шлепанцах. Кен оценивает шутку, но с отпуском все еще тянет: то завал на работе, то гонки, вышедшие на полупрофессиональный уровень, то Фарфарелло, возомнивший себя напарником Кудо. Да, он придумывает отговорки, но это лишь потому, что он подсознательно боится – вместе с городом накаляется и Шульдих, и в таком состоянии с ним чревато оставаться наедине.       Он все еще не давит на него, не флиртует, не соблазняет, позволяя привыкать к их близости так, как удобно Кену. И тот безгранично за это благодарен – поцелуи – это одно, но двинуться дальше… Его комплексы все еще на месте, даже если они глупые, несуразные или совсем уж неуместные. Кен и сам понимает, что дело в банальном доверии, но с тем – не как с велосипедом – разучиться можно. Обжегшись один раз, он перестраховывался долгие годы, в итоге, вообще перестав понимать, как можно быть ближе к кому-то, чем уже есть.       Доверять трудно – это как барьер, перед которым он топчется на месте, делая безрезультатные, но постоянные попытки его перешагнуть. Кен не знает, что ему для этого сделать – он решился однажды, но все остальное – уже совершенно другой уровень. Он все ждет какого-то знака, или толчка, или действий со стороны Шульдиха, но тот лишь охотно целует в ответ или обнимает, а во всем остальном предпочитает держать руки при себе. Что просто поразительно, учитывая его прошлые «аппетиты». Но и в этом Кен его понимает – он стал инициатором, и Шульдих поддерживает его в стремлении двигаться самому, без подначивания или давления. Вот только он прекрасно знает, что терпение – не добродетель Шульдиха, и скоро ему надоест этот спектакль с «недотрогами». Он уже чувствует, как разогреваются не только воздух, стены, город или чье-то томительное ожидание. Шульдих полыхает изнутри. Тает от поцелуев, прикосновений, жестов или слов, и медленно раскаляется добела, готовый вот-вот вспыхнуть страстью и забыть про любые внутренние тормоза и запреты. А это будет плохо для них обоих – Кен должен сделать этот шаг сам.       Он видит, как порой Шульдих стискивает кулаки или просто убирает руки в карманы, останавливая себя от недозволенного. Замечает, как тот чертыхается, отодвигается или глушит тяжелый стон на чужих губах. Как запирается в ванной по вечерам – и Кен, черт возьми, не хочет его мучить, но так и не может решиться. Как будто подросток на первом свидании. Он горько смеется над собой и тут же жалеет Шульдиха, надеясь, что однажды он просто плюнет на все свои страхи. Что перестанет вспоминать одну конкретную ночь и перестанет стыдиться своей левой руки, покрытой сетью шрамов. Фарфарелло вот ничуть не стесняется – наоборот, гордится, поэтому-то и смотрит на Кудо без страха. А Кен ощущает себя собакой на сене – ни сам ничего не делает, ни Шульдиху не позволяет. Ему остается только ждать.       Остается привыкать к его присутствию в жизни Кена. Весну они проводят в полноценных свиданиях – с романтикой, неловкостью и тактильным контактом. Не могут насытиться друг другом – и это тоже в новинку – эта почти вседозволенность. Но Кен как хочет переступить через любые свои барьеры, так и хочет продлить это уютное, нежное, ласковое «привыкание» друг к другу. Все должно идти своим чередом, и он только надеется, что и Шульдих получает от этого столько же удовольствия, сколько и он.       Ленивыми вечерами они смотрят телевизор или читают. Мешают друг другу на кухне, сооружая нехитрый ужин, а потом Шульдих остается у него ночевать. В первый раз Кен здорово перетрухнул, но Шульдих только смеялся и уверял, что не будет ничего требовать – возьмет только то, что Кен может дать на этом этапе. А Кен на тот момент с трудом переносил объятия продолжительностью дольше, чем три минуты. А тут целая ночь! Но он выдержал. И даже спустя два часа смог неглубоко задремать, ощущая чужой теплый бок рядом со своим. Шульдих, конечно же, утром заметил его синяки под глазами, поджал губы и нахмурился, и Кен тут же попросил его остаться снова, через несколько дней. Потом – на все выходные. Еще позже, через пару месяцев, вещей Шульдиха, оставленных в его квартире, было почти столько же, сколько и вещей Кена, и тот сдался – к лету они решили съехаться. Кену нравился этот район, а Шульдих был непритязательным в месте жительства – дорога до работы оказалась даже чуть короче. И вот теперь эти ленивые вечера полностью принадлежали им – никому не нужно было волноваться о времени, такси или опозданиях на работу. Если бы только в четырех стенах наедине не становилось настолько жарко…       Долгожданный дождь приходит в субботу в поздних сумерках. Из приоткрытого окна наконец тянет прохладой, а тучи – сизые, ворочаются медленно, но неустанно, обещая даже грозу. Кен отрешенно щелкает каналы на телевизоре, устроившись в самом углу дивана – все остальное место занимает развалившийся Шульдих. Тот закидывает длинные ноги на подлокотник, а головой устраивается у Кена на коленях. Он крутит в руках телефон, роясь в интернете, изредка обращая внимание Кена на экран – с каким-нибудь глупым видео, картинкой или шуткой. Кен усмехается, почти не вглядываясь – он полностью захвачен атмосферой этого пасторального вечера. Без суеты, с желанным дождем и Шульдихом у него на коленях. Кен бессознательно гладит его по подставленной макушке. Зарывается пальцами в отросшие пряди, массирует затылок или просто наслаждается прикосновением, пока не спохватывается – это может быть слишком многообещающим намеком, если он и сегодня не решится сделать что-то большее. Но Шульдих недовольно мычит, когда нехитрая ласка прекращается, и заставляет Кена вернуть руку на место. Тот возвращает, а вторую – и вовсе укладывает на чужие ключицы, теребя вырез растянутой майки. Шульдих чуть запрокидывает голову, кидая на него лукавый взгляд, и Кен тут же склоняется за неглубоким поцелуем.       Целовать первым он уже привык – легко, между прочим, спросонья или по возвращении с работы. Глубоко, горячо, медленно, когда редкие выходные приходится провести поодиночке из-за чьей-то работы. И сейчас он хочет выразить именно это – его наслаждение этим вечером и своим усталым соулмейтом, который льнет к нему даже в жару. В любое время суток и по любому поводу. Хоть и отчаянно пытается сдерживать эти порывы. И где-то между этими легкими ненавязчивыми поцелуями – в уголок губ, кончик носа, острую скулу – Кен вдруг думает: «какого черта, а?» Какого черта он должен бояться того, кто является продолжением его собственной души? Почему стесняется того, кто уже стал близок настолько, как никто и никогда? Почему он лишает и его, и себя того удовольствия, что будет еще больше, еще глубже, еще ярче – до невозможности? Ведь он уже хочет этого всей своей израненной душой – излечиться, соединиться, стать одним целым. Бояться этого – слишком даже для такого труса, как Кен. Поэтому он отбрасывает страх и наконец шагает через тот пресловутый барьер. Последний в его непутевом сознании. Проклиная себя за глупость и одновременно наслаждаясь первым глотком настоящей свободы – дальше будет только больше.       Кен чуть сдвигается, целует жарче, порывисто, но поза неудобная, и он не останавливает Шульдиха, когда тот отстраняется и поднимается на ноги со смешком.       – Не шути со мной, Кен.       А он и не собирается. Как не собирался его отпускать – перехватывает за руку, резко потянув на себя. Шульдих почти падает, успев опереться рукой о спинку дивана, пока Кен снова захватывает его губы своими. Требовательно, – и он тянет его к себе на колени. Шульдих устраивается, поддавшись, и смотрит с интересом – Кен уверен, что тот видит его решимость сейчас. Считывает все его намерения до одного, и уже собирается удивиться, но Кен не дает ни ему, ни себе времени на размышления – целует снова. Только с одним желанием. И Шульдих тут же отвечает – огнем, сплетаясь языками, постанывая и ерзая на чужих коленях. Он обхватывает его шею и плечи, а Кен обнимает за талию, придвигая ближе, плотнее, однозначнее.       Все сомнения исчезают как утренняя дымка, оставляя в голове только страсть и похоть. Но Шульдих все равно пытается его предупредить. Пытается сказать, насколько опасна эта самонадеянность.       – Я не остановлюсь.       – И не надо… – шепчет Кен, задыхаясь.       Он пробирается ладонями под его майку, широко оглаживает поясницу, позвоночник, поднимается к лопаткам, и Шульдих выгибается, притираясь грудью к груди. У него уже совсем дикий взгляд, дыхание срывается, а пальцы сжимаются все крепче и крепче. Кен рывком снимает майку и тут же приникает губами к горлу, но и Шульдих не отстает – задирает его футболку и шире разводит колени, прижимаясь пахом к паху. У обоих уже крепко стоит, и только благодаря свободной домашней одежде наслаждение еще не стало пыткой. Но и наслаждение это терпеть не так-то просто – избавив Кена от футболки, Шульдих приспускает его шорты вместе с брифами под ягодицы и торопливо оттягивает резинку своих брюк. Он толкается снова, снова прогибается, заставляя Кена выгибаться навстречу, а в следующий момент Шульдих уже сжимает их члены в своем кулаке, двигая ладонью медленно, но уверенно. Кен поддается и в руку, и в жаркий рот одновременно, и Шульдих захлебывается стоном. Это слишком быстро и слишком сильно, но сейчас они не смогут оторваться друг от друга и под страхом смерти.       Шульдих отнимает ладонь буквально на пару секунд – чтобы лизнуть по всей длине, щедро делясь общей слюной. У Кена от этого зрелища перед глазами танцуют черные «мушки», и вот теперь он и сам держится из последних сил.       – Давай же…       Он умоляет его, и Шульдих обрушивается всей своей накопившейся страстью – заставляет откинуться на спинку дивана, расслабиться, полностью отдаться его рукам и губам. И Кен больше не может сдерживаться – и ласкает, и стонет в голос, и поддается навстречу, отвечая на ту страсть своей – такой же опаляющей. Ни о каком страхе или смущении больше не может быть и речи – прямо сейчас он захвачен моментом и истово хочет, чтобы этот момент длился вечно. Вечно был таким сладким, пьянящим и сжигающим дотла.       Шульдих играет с его языком, прикусывает губы, опаляет дыханием и желанием, бушующим в глазах, наращивая темп рукой, проходясь пальцами по головкам и стискивая крепче у основания. Они оба мечтаю продлить это наслаждение, но оно сильно настолько, что оргазм почти лишает сознания, выламывая тело судорогой, а горло перехватывая глухими вскриками. Ни с чем не сравнимый экстаз заливает голову, руки и ноги, концентрируясь в груди, где они соприкасаются плотнее всего.       Шульдих наваливается всем телом, почти ложится на Кена, отдав все силы на то, чтобы пережить этот оргазм, и долго не шевелится, продолжая судорожно дышать в его шею. Благословенная истома, кажется, длится целую вечность, по прошествии которой Кен чувствует, что уже может открыть глаза. И дышать, и снова чувствовать, и снова погладить Шульдиха по спине, и поцеловать в линию челюсти. Шульдих отстраняется, заглядывает в глаза, и Кен никогда еще не видел настолько счастливого человека. Тот расцветает, заливается румянцем, полыхает взглядом и почти светится. Кен не может представить такое же выражение на своем лице, но тоже чувствует жар на щеках и покалывающие, распухшие губы, что сами собой складываются в улыбку. Он счастливо жмурится и утыкается носом в чужое плечо.       – Вау… – он хрипит, но больше не может терпеть – его распирает от нежности и привязанности к этому человеку. К такому, какой он есть. К своему соулмейту, – никакие прошлые поцелуи, прикосновения и ласки не идут в сравнение, ведь теперь они – абсолютно взаимные.       – Не то слово, – так же хрипло соглашается Шульдих. Отирает руку о штаны и снова обхватывает Кена за плечи. И обещает не только голосом, но и взглядом. – Этой ночью я не дам тебе заснуть.       Кен усмехается и понимает, что, наконец дорвавшись, они не отступятся, пока не снизят степень обоюдного желания хотя бы на гран.       – Завтра воскресенье – можем не только ночь, но и день провести в постели, – Кен хоть и пугается подобных заявлений, но хочет выполнить их всех до единого. Особенно, когда Шульдих так на него смотрит.       Так – ненасытно, до сумасшествия жадно и нетерпеливо. Кен полностью перешагнул свой барьер, а оказавшись по ту сторону, видит только Шульдиха – без каких-либо ограничений – губами к губам, а сердцем к сердцу. И он не просто позволит ему все, что тот захочет – в ответ он возьмет столько же, зная, насколько это желанно для Шульдиха. Теперь все наконец-то встает на свои места.       Шульдих отпускает его в ванную одного, обещая глазами такое продолжение, что Кену лучше подготовиться не только физически, но и морально – сегодня все будет так, как должно было быть в их первую ночь. Должно было быть без алкогольного и наркотического марева. И Кен делает воду прохладнее, заставляя себя собраться, сосредоточиться на предвкушении, а желание – взять под контроль. За окнами хлещет дождь, глубокая свежая тьма наполняется мягким светом ночника, и Шульдих на постели раскрывает ему свои объятия уже как полноправный любовник. Единственно возможный и единственно желанный, начиная с этого момента.       И Кен позволяет гладить себя, тискать, зацеловывать и вылизывать. Позволяет прикасаться так интимно, и невыносимо нежно, и неистово. Он сам оставляет засосы, легкие царапины и следы зубов всюду, куда может дотянуться. Он стонет, всхлипывает, вскрикивает, бессвязно шепчет, не понимая собственных слов, раз за разом встречаясь с горящим взглядом полным страсти, в полутьме спальни.       – Что ты со мной творишь, а? – шепчет Шульдих на ухо, застыв внутри него. Отвлекая от саднящего давления и расслабляя прикосновениями губ к ямке под челюстью, к кадыку, к вискам и скулам.       – Хм-м… – Кен пытается собрать расползающиеся мысли в кучу и ответить, заставляя себя думать только об этих губах. Крыльях носа, крепких плечах, длинной шее, родинке под левой мочкой уха и пальцах, что лишают его воли, сознания, любого намека на сопротивление. – Может быть… люблю?       Для него это уже не риторический вопрос, а Шульдих вскидывает голову, снова заглядывает в самое сердце и вдруг зажмуривается, начиная медленное, плавное, упоительное движение, выдыхая почти беззвучно.       – Тоже… тоже… тоже…       Он заставляет его кричать и плакать от этого удовольствия. И Кен безумно рад, что именно его сомнения и это ожидание сделали эту ночь такой невероятной. Восхитительной, страстной, чувственной. Он более чем уверен, что и Шульдих понимает это – его терпение окупилось такой сторицей, что он никак не может насытиться, беря Кена раз за разом. Целиком, волнительно, голодно. И впрямь – до самого утра. Они засыпают без сил в первых бледных лучах, так и не отпустив друг друга из объятий. И это ли не то счастье, которого они так долго желали? Кен уверен, что это оно, и Шульдих уверен, прижимая его к своей груди так, как ни одного своего предыдущего партнера. Как что-то настолько ценное, с чем он никогда уже не сможет расстаться. Что не в силах потерять или оставить одного. Уже не только как соулмейта – свое собственное тело, сердце и разум. Кен не возражает. Потому что и сам чувствует что-то подобное. И даже не применит ему об этом сказать.       – Боже… – стонет он саднящим горлом где-то после полудня, едва способный пошевелить хотя бы пальцем, но умирающим не от боли – от приторно-сладкой неги.       – Я для тебя уже Бог? – Шульдих улыбается настолько по-глупому счастливо, что Кен не может не откликнуться довольным смешком, поглаживая чужой затылок пальцами и млея от довольного почти урчания в ответ.       – Определенно. Веснушчатый Бог моего сердца.              Конец