Человеческий фактор

      ***       Он мысленно смеется каждый раз, когда видит на своем пороге нового соседа. Невысокий, невзрачный паренек с совершенно типичной внешностью полыхает праведным гневом, раздражением и даже презрением иногда. Взъерошенный воробей, не иначе. Едзи не ждет от него ничего, кроме возмущения – такие, как Кен, не будут звонить в полицию, жаловаться арендодателям или устраивать разборки с применением кулаков. Мелкий, трусливый скандалист. Едзи вручает ему средства защиты от шума, подначивает и смеется каждый раз, но только до определенного момента.       Однажды ему поступает заказ на Кена. О сборе информации. И получив ее, смеяться он больше не хочет. Как и любой на его месте, теперь он Кена может только пожалеть. Так быстро и нелепо потерять свой шанс на блестящее будущее – это еще надо постараться. Едзи жалеет его за нехватку мозгов, но это не единственные выводы, которые он делает. Интерес заказчика именно к нему, к этому обычному парню, тоже весьма необычен – у них нет никаких точек пересечения, и Едзи не просто ограничен в выборе причин этого интереса – довольно скоро причина остается только одна – Кена вполне могли посчитать чьим-то соулмейтом. Едзи – детектив, а не сваха, но чутье подсказывает ему, что те, кто не имеют между собой никакой очевидной связи, всегда обладают одной определенной, и это именно тот случай.       Едзи продолжает копать дальше, а после того, как обнаруживает нового знакомого Кена, больше ни в чем не сомневается. Он даже находит этому подтверждение, но у него запрашивали только факты, а не собственные умозаключения. Поэтому Едзи не задает лишних вопросов и не делится ответами – это не в его правилах. Даже если аналогичный запрос на Рана может быть по той же самой причине. Вот у Фудзимии тоже все достаточно тривиально, и Едзи возвращается к Кену. Он взял на себя смелость кое-о-чем промолчать – в частности, сколько именно раз за последние пять лет Кен обращался в больницу. Ему не составило труда найти его данные о медицинской страховке, больнице, куда тот обычно обращался, и симпатичную медсестру, которая помнит, как оказывается, отнюдь не обычного пациента. У Кена нет хронических заболеваний и не слабый иммунитет – у Кена черные метки, и вот о чем Едзи предпочитает промолчать у заказчика. Черные метки – это насилие. Насилие всегда преследуется законом. И в первую очередь Едзи должен помнить о полиции – если Кен не подавал заявления о том, что его соулмейта изнасиловали, то это еще не значит, что он сам не может быть жертвой. В своей работе Едзи всегда учитывает даже самые редкие и маловероятные варианты развития событий. В конце концов, Кен общается с бывшим военным, а с теми шутки плохи всегда. Могло быть что угодно: от домашнего детского насилия до пьяной студенческой вечеринки, вышедшей за пределы разумного, а Кен в итоге «награжден» метками, которые кровоточат, когда его соулмейт с кем-то спит.       Но именно то количество посещений больницы заставляет Едзи сомневаться – жертвы насилия обычно не ведут такую насыщенную половую жизнь. Если они, конечно, не проститутки. Но уж точно не ищут своих соулмейтов при помощи частного детектива. Что-то здесь не так. Обычный парень из толпы, оказывается, прячет не один секрет, и даже не два. А секреты Едзи любит. Поэтому он ищет информацию дальше, уже после того, как отчитывается перед заказчиком в последний раз.       Едзи аккуратно проверяет все небольшое окружение Кена. И находит в нем, по большей части, отнюдь не обывателей. А завистников, ублюдков, акул бизнеса и даже солдат, но никак не бывших одноклассников, шапочных знакомых или дантистов, которых тот посещает. Кен был далеко не единственным, кто мог иметь «двойное дно», но то оказалось удивительно разнообразным. На счет своего заказчика Едзи узнал от компетентных людей о том, что тому не составит труда обратиться и к более «квалифицированным» специалистам. Например, к тем, благодаря которым детектив не доживет до завтрашнего дня. От военных он получил тоже довольно емкий ответ: «отряда ”Берсерков” не существует». А если он и существует, то это тайна, узнав которую, тоже долго не живут. А в полиции и вовсе покрутили у виска: «пожар десятилетней давности не имеет никакого криминального подтекста». Даже малыш Цукиено оказался приемным ребенком, чьи настоящие родители затерялись среди продажных чиновников, браках по расчету и влиятельных корпораций.       Едзи уже давно не поражается хитросплетениям человеческих судеб, но чем больше он получает фактов, тем меньше шанс найти в их ворохе тот, что приведет к ответу: зачем кому-то понадобился Кен. Только ли потому, что он может быть чьим-то соулмейтом, им заинтересовались? На этом Едзи заканчивает свое расследование, но продолжает смотреть и слушать очень внимательно. Он уже узнал все, что только мог, осталось ждать, когда появится что-то еще. Не то, чтобы его так сильно интересовало это дело, которого, по сути, в общем-то и нет, но он привык доводить все свои изыскания до логического конца.       И он ждет. Подначивает Кена, устраивая дома приятные вечера с подругами. Приглядывая за ним из толпы собственных поклонниц в кондитерской. Наблюдая за его взаимоотношениями с Шульдихом. И дожидается, когда в один из вечеров Кен снова к нему поднимается, но уже в компании – и не предполагаемого любовника, а друга. Того самого, с ПТСР и способного убить, не моргнув и единственным глазом. И они оба настроены отнюдь не миролюбиво – Кен еле стоит на ногах то ли от боли, от слабости, а Фарфарелло… Фарфарелло цепляет Едзи за загривок не для того, чтобы свернуть шею, а для того, чтобы поцеловать.       На тему сексуальных предпочтений Едзи тоже никогда не шутил. Но он никак не мог подумать, что однажды эти «шутки» выльются ему боком. Он довольно ясно дал понять, что предпочитает исключительно противоположный пол. И дело тут не в гомофобии или стремлении повлиять на демографический уровень страны, не в воспитании или каких-то психологических травмах. Он уверен, что не встретит своего соулмейта среди мужчин. Или женщин – он уже никогда его не встретит. У него уже был тот, кого бы он мог назвать своим предназначенным, кого любил, кого готов был защищать ценой собственной жизни, и ради кого остался в живых. Когда-то у него была напарница. Лучшая из лучших, самая смелая, красивая, умная и решительная. С милыми ямочками на щеках и звонким смехом. Та, что могла прикрыть в перестрелке и высидеть вместе с ним в засаде по нескольку суток подряд. Та, что стала единственной, даже без проверки на соулмейта. Для Едзи она была именно такой, и после ее смерти он и не думал искать кого-то еще. Он знал, что такую больше не встретит.       В чужих женских руках он всегда вспоминал о ней – о ее дружеских объятиях. В чужих губах, накрашенных или нет, видел призрак ее улыбки. В чужих поцелуях ощущал удовольствие одного конкретного, который так и не случился. И не сказать, чтобы Едзи был доволен подобной жизнью, но он смирился достаточно давно и заботился о своем психическом здоровье так, как умел. При помощи, пусть чужой, но не менее приятной, ласки.       Оттого он не может и не хочет принимать притязания Кена, но когда оказывается на полу в техничном захвате, наблюдая, как на руке Фарфарелло прямо перед его носом исчезает метка, он не сможет проигнорировать факты, что наконец сдвигают ситуацию с мертвой точки. У Едзи все-таки есть соулмейт. Он искренне верит, что им была его напарница, и наотрез отказывается принимать какого-то психа за чистую монету.       Он действительно не любит мужчин. Он не оценивает их даже с эстетической точки зрения – разве что по счету в банке или наличию криминального прошлого. Но этот… Конкретно этот мужчина его еще и пугает. Едзи навидался психов разных мастей, и большая их часть была опасной, но этот опасен вдвойне – его учили убивать. И в силу своего сумасшествия он может сделать это даже с собственным соулмейтом. Но Фарфарелло хочет отнюдь не этого. Как только он успокаивает истерику Кена, он выдвигает Едзи выгодный для них обоих ультиматум. Он разрешает ему спать с женщинами. Он говорит о том, что «адюльтер» греховен, а любой грех оскорбляет Бога. Он несет какую-то чушь все на ту же божественную тему, но Едзи выхватывает самое главное: его соулмейт не имеет к нему никаких претензий. Больше того, он его интересует только потому, что с кем-то спит – оставляет и будет оставлять на нем метки. Большего Едзи и не надо, хотя сомнение проскальзывает и остается в сознании полупрозрачной тенью, которую легко не заметить в солнечный день. Зато ночью…       Едзи более чем устраивает такой порядок вещей, если бы не Кен и не его новые истерики. Тот отказывается принимать подобный расклад даже тогда, когда они оба просили его не лезть не в свое дело. Они прекрасно разобрались во всем без его участия, но Кен – глупый, наивный романтик даже после того, что приключилось с ним самим. Он все еще верит в то, что связь соулмейтов – это единственная связь, которая лучше, глубже, желаннее. Он ошибается. Он как будто забывает, что помимо этой связи есть еще и обычная любовь, и дружба, и привязанность, и преданность. Что с метками на руках или без оных, можно быть близкими как никогда. Но Кен не понимает этого и даже более того – своими сомнениями он толкает Фарфарелло на определенные шаги.       В первый раз ему всего лишь повезло – пассия Едзи была не против, чтобы на нее смотрели. А ему пришлось закрыть глаза и принять новый ультиматум. Он не был готов к такому повороту. Он должен был подчиниться. Он прекрасно знает, на что способен Фарфарелло, и знает, что ему не выстоять против него в схватке один на один. Единственный шанс выжить – пойти по пути наименьшего сопротивления. И это самый лучший выход, потому что после того, как девушка под Едзи кончила, Фарфарелло скрылся в ванной, а Едзи пошел следом за ним не для того, чтобы помочь с наверняка возникшей эрекцией. Он на своем веку повидал извращенцев, но то, что он застает перед зеркалом над раковиной, с трудом укладывается в голове. И все, что он может сделать – лишь опять послушаться инстинкта самосохранения – не пытаться его остановить или отобрать нож, но хотя бы спросить. А в ответ снова получить размышления о том, что Богу это не понравится. Едзи это не нравится тоже – мазохисты – скверный народ – все их болевые точки – еще и эпицентры удовольствия, и Едзи снова подчиняется. Подстраивается – он находит компромисс, предлагая оповещать Фарфарелло, когда можно будет прийти посмотреть, а когда его партнерша предпочитает стандартный секс без сторонних наблюдателей. Это дает ему небольшую передышку, но это же и заставляет задуматься: а правильно ли он поступает?       Дело не в его подходе к этой проблеме, а в том, что это решение – не панацея. Едзи знает, что однажды Фарфарелло предпочтет не только смотреть. И он справедливо боится, что вот тогда может не отделаться так легко. Да, он постепенно привыкает к чужому взгляду из темного угла комнаты – к этому жалящему, едкому ощущению, что курсирует по коже от клетки к клетке, и он в ужасе от перспективы того, что однажды взгляд может стать чужими руками и губами. Дело не в гомофобии Едзи, дело в том, что он не хочет связи со своим соулмейтом. Но он не в силах от него избавиться, поэтому ему приходится нанести упреждающий удар. Он не сможет предсказать, в какой именно момент Фарфарелло пресытится вуайеризмом, поэтому находит любительниц садо-мазо и доминанток и сам предлагает ему присоединиться. В конце концов, с его эрекцией все в порядке, а Едзи может уговорить себя позволить другому мужчине присоединиться.       Фарфарелло втягивается очень быстро. Теперь он сам – не только получает боль и удовольствие, но и оставляет на Едзи метки. А тот понимает, что и в этот раз ему повезло – он опять понял все правильно. Он отдал Фарфарелло подобие контроля над их половой жизнью. Позволил самому определять количество боли и наслаждения. И это ли не то, что было нужно этому психу, чтобы умерить степень своего сумасшествия? Очевидно, так, но это же заставляет Едзи сомневаться в собственном здравомыслии.       Он не чувствует к нему ничего, кроме первобытного страха. Он даже перестает обращать внимание на то, что тот – мужчина, что трахается с теми же женщинами, что и он, при нем же. И этот страх так глубоко внутри, что Едзи наверное никогда не сможет от него избавиться. Он пытается приручить вулкан, но все, что может сделать, это предсказать его извержение, но никак не – спастись от кипящей лавы. Он поглотит его целиком рано или поздно, и вот она, та связь, которую Едзи так отрицал. Она гораздо крепче и глубже любых привязанностей. Просто на другом уровне. И ее не получится не замечать и манкировать ею не выйдет. Принимать ее или не принимать – возникнув однажды, она уже никуда не денется. Все, что может сделать Едзи – сделать вид и убеждать самого себя, что он ее контролирует, позволяя Фарфарелло получать боль не только от его садомазохистских партнерш, но и от меток Едзи. Это все еще утопия, но он все еще надеется, что может оттянуть печальный конец как можно дальше.       Фарфарелло сложно разговорить. Даже в постели. Но однажды Едзи все-таки умудряется вытянуть из него правду об отношениях Кена и Шульдиха. Как раз после того, как Фарфарелло пришел к нему с мыслью о том, что содомия – все еще грех в глазах Божьих. О, Едзи даже не нужно гадать, с чьей легкой подачи эта мысль зародилась в чужом мозгу. Виноват в этом тот, кто зовет себя другом Фарфарелло. Кен просто идиот – у психов привязанности исключительно больные, и Едзи, например, ничего не стоит направить эту мысль о содомии на самого Кена. Он ведь может предложить Фарфарелло спать не с ним самим, а именно с Кеном – и вот что будет самым страшным «грехом». Он и оставит на Едзи метки, и Бога оскорбит, и Кену поможет в вендетте. Вот только… Вот только Едзи прекрасно видит жадный взгляд Фарфарелло, что обращен не только на собственные метки – все чаще он останавливается на метках Едзи, и тому нужно срочно что-то сделать, пока их не стали с него срезать.       Бравада Кена, его обвинения в бездействии и трусости тут совсем не при чем. Едзи всего лишь грамотно защищается, а не нападает. И ему снова придется спасать себя от того, кто может оставить на нем не обычные метки, а черные. Едзи объективно оценивает свои силы и опять приходит к выводу, что закончится все это чьим-то летальным исходом. А жить он еще хочет. И хочет жить на свободе. А Кен – нагляднейший из примеров, к чему может привести связь с соулмейтом-мужчиной, однако это же не мешает ему загнать Едзи в угол.       Ему нужно время, чтобы смириться с третьим ультиматумом. Настроиться и перебороть себя. Он должен быть готов, когда придет Фарфарелло. И должен возбудиться, глядя на чужое крепкое угловатое тело, полное шрамов, отточенных движений и силы, способной подмять Едзи под себя во всех смыслах. И он сосредотачивается именно на этом, даже не пытаясь рисовать под закрытыми веками образы худых спортивных девушек. В какой-то момент его осеняет, что теперь он перехватил контроль над ситуацией. Теперь именно он ведет в этой партии – подчинившись чужой воле, он выигрывает гораздо больше. И это не только собственные жизнь и здоровье. И не – хороший секс, который, будучи анальным, имеет не так уж и много отличий в плане пола партнера. Он получает полную безоговорочную власть над одним конкретным человеком. Мужчиной, психом и своим соулмейтом в одном лице. И не может не признать, что это довольно приятное чувство.       Он знает, какой кайф получает от этого Фарфарелло. Знает, что ему самому это нравится все сильнее и сильнее. Особенно тогда, когда и к предыдущим вариациям времяпрепровождения с женщинами они периодически возвращаются – к вуайеризму или садомазо. Но возвращаются они все реже и реже – Фарфарелло ленится на оргиях, а Едзи… Едзи до последнего не хочет признавать, что контроль над своим соулмейтом возбуждает его в разы больше, чем любая горячая обнаженная красотка. Он перестает видеть в тех отражение одной единственной и нужной. Ее образ уходит вдаль, глубже в слои памяти, замещая себя воспоминаниями об опасном хищном звере, что выгибался под его руками, стонал, рычал или требовал. Постепенно они выместили собой абсолютно все, сделав любые желания сугубо определенными. Раскрыв секс с другой стороны, а связи – в корне видоизменив. И теперь Едзи боится уже не Фарфарелло, а самого себя.       Он утопает в этой порочной связи, как в болоте – он не сможет из него выбраться. Понимает, что это – конец, и именно в этот момент вмешивается уже не Кен, а Шульдих. Едзи не собирается слушать того, кто однажды облажался настолько круто, но его же слышит Фарфарелло, и тот точно не забудет чужой совет о смене позиций в постели. И советуют это как раз тогда, когда Едзи почти отчаялся. Они предлагают ему не спасение от этих болезненных отношений, а быструю смерть от них же. Но Фарфарелло считает иначе. Он всегда считает иначе.       Он груб, но старается не причинить еще большей боли – их неплохо помяли в той потасовке. И Фарфарелло, кстати, врет Кену о ревнивом муже – он случайно увидел у Едзи материалы по киднеппингу и несколько дней ходил за ним попятам, навязываясь. А закончилось все это дракой, спасением ребенка и долгим разговором с офицерами полиции. Едзи плевать, почему Фарфарелло врет, но ему не плевать, когда тот хочет его трахнуть. Когда он жёсток, но не жесток в своих действиях. Когда он по-звериному страстен, заставляя подчиняться, и это снова возвращает его к мысли, что полное смирение не делает его проигравшим. Не делает безвольной куклой в руках маньяка. Не делает геем, предпочитающим член в своей заднице. Не делает соулмейтом, покрывшимся черными метками. В руках Фарфарелло он может иметь точно такую же власть, как и тот над ним, даже когда засовывает пальцы в его анус, вылизывает шею или кусает плечи.       Отдавшись ему сейчас, они наконец станут равноправными партнерами. Без подчинения, принуждения, смирения или страха. Без маниакальной зависимости, психологических триггеров или эмоциональной деформации. Они могут быть вместе, пока дают и получают ровно то, что хотят. И это уже не компромисс, и не договор о перемирии – это взаимовыгодное сосуществование. На уровне не только тела, но души и сердца.       Это – чертова связь соулмейтов, которая никогда не бывает односторонней. Которая всегда, всегда именно та, что нужна ее обладателям. Она крепче любых цепей и ценнее любых денег. Она отдаст ровно столько, сколько в нее вкладывают, при этом не сковывая и не обременяя собой. И теперь Едзи знает, чего именно от нее хочет. И знает, чего хочет Фарфарелло. Их связь навсегда станет тем, чего они хотят больше всего на свете. Она станет воплощением одного единственного желания. Воплощением удовольствия и боли.              Конец