Радио самоубийц

В кафе кроме них двоих полно народу, и само оно по себе — ничего не скажешь — светлое, жёлтым светом наполнено, и солнечные лучи играют на деревянных столах, свет преломляется через вазы с настоящими, живыми цветами, и люстры пастельных цветов — зелёный, голубой, розовый… Когда Игорь написал, спустя долгие муки (не совести, совсем нет), взвесив все за и против, он должен был, но опять же все совсем не так. Будь он склонен обвинять в порывах этих выкуренную пачку и коньяк с кофе, желание яркое свое поиздеваться над Серёжей, доказать ему, что ничем он не лучше подлизывающегося майора Грома, и точно так же полирует своим языком, только другой лагерь — истеричных, озлобленных, завистливых, и обвиняющих во всех смертных грехах олигархов — и в подъезде насрали тоже они. И вот сидят они друг напротив друга, за крошечным столом, на нем — чай зелёный, действительно блядь зеленый, с железными шариками, и они тоже зелёные, и эспрессо без сахара и сливок, в крошечной белой чашке. Одет Серёжа в черную толстовку с капюшоном, и на носу чёрные очки, всем своим видом говорит он, что от фанатов скрывается — волосы рыжие тщательно под капюшон запиханы, лицо прикрыть рукой пытается. Рукава теребит, на ладони натягивает, губу недавно прокусанную поджимает. Дураку понятно — не хотел он вообще приходить, не по его это части — по кафе людным расхаживать. Игорь видит это и еле удерживается от того, чтобы глаза не закатить при виде напротив взгляда затравленного. «Небось таблеток наелся своих, вот и молчит, — делает вывод он, — Вот только как его, такого зашуганного, заставить говорить теперь?» И могли ведь спокойно потолковать в этой башне его… Но нет, Игорь ведь захотел поговорить с ним как-то непринужденно, чтобы не думать об этой атмосфере — рабочей, напряженной. Кто ж знал, что такая обстановка будет для него отнюдь не располагающей. А теперь вот — надо его разговорить как-то, а перед этим подавить этот приступ социофобии. Если он, конечно, не притворяется, если это не уловка очередная, чтобы внимание от себя отвлечь, не дать никому понять, что это именно он — псих, людей сжигающий. Потому что на протяжении всего расследования никакого содействия от программиста не наблюдалось, и до сих пор не изменилось ничего. Ох, замешан он в этом, точно замешан, иначе не притворялся бы таким равнодушным, когда видел, например, новости о смерти той сиротки, сбитой на пешеходном переходе, не говорил бы речи длинные о свободе слова, а пошел бы, да и придумал способ отследить Чумного Доктора. Но ничего не делает Сережа, только нервы ментовские тратит. Диалоги начинать Гром не любил и особо не умел. С преступником он легко мог беседу завести — достаточно только в морду прописать, и он сам языком чесать будет, а тут Разумовский, такого не избивать — защищать надо. Хмыкнул еле заметно, представил, героем каким выглядеть будет в глазах Сергея, если убережет его. И не важно, от кого именно. Защитит. Ага, как же. Даже заговорить с ним не может. А Сережа только и делает, что чашку с чаем гипнотизирует или в окно глазеет немигающе — видно же, что болтать не настроен. Гром пару раз открывает рот, будто рыба, на берег выброшенная. Хочется ему наконец начать говорить о деле том, что в его папочке лежит, о двух сиротках. Но вот так сразу он начать не может — видит и вновь убеждается, что Разумовский говорить с ним не станет — может, не захочет, а может, и не в состоянии он вовсе. Сидят оба, и понять не могут, что вообще здесь забыли. Гром с кружкой кофе никак расстаться не может, размешивает ложечкой маленькой сахар, которого там и в помине нет. А мимо люди ходят, улыбаются, смеются, рукавами шелковыми теплый пряный воздух поднимают. Пахнуло в Игоря, и проснулся тот наконец, отложил кофе, к которому так и не притронулся, вздохнул и сделал вывод, что лучше будет предпринять хоть какие-то попытки, чем сидеть молча. — А ты чего так вырядился-то? — все же решается начать он, кивает на кофту, в которой, судя по размерам, может поместиться еще один тощий Разумовский. И спрашивает так неловко, что сам удивляется — интонация не обычная, угрожающе-ровная, но иная, заботливая будто. Сережке-то, надо думать, жарко сидеть так, удар еще получит. — Чтобы не узнали, внимание не хочу привлекать, — тихо отозвался тот, так и не посмотрев на Игоря, так и продолжая следить за танцем шариков в бокале. Но все-таки слышно было, как в тоне его проскочила нотка раздражения. Гром в ответ лишь хмыкает. Ну да, в таком-то кафе этот комок черноты точно внимания не привлечет, прямо-таки сливается он с обстановкой. А Сережа тем временем голову еще ниже опускает, в плечи вжимает и глаза зажмуривает. Сереже плевать абсолютно, как он выглядит. Больше интересует его сейчас контроль над телом и разумом собственным. Он смутно помнил, как Птица забрал все себе, сел в такси и примчал сюда. Помнил-то только потому, что ненавистное пернатое докладывало ему о каждом своем шаге, будто дразнило Сережу, выкинутого отовсюду, свернувшегося клубочком где-то на краю сознания, по пути постоянно давало комментарии неприятные тому, что видело из открытого окна автомобиля, по типу «слишком грязно» или «а вот с ними надо будет разобраться». В какой-то момент Разумовскому это надоело, и он, посчитав себя достаточно сильным (а, может, это всего лишь таблетки начали действовать), лишил Птицу возможности развлекаться, вернул себе тело — в тот момент, когда заходил в то самое кафе, в которое так жаждал пойти с полицейским Птица. Да вернул-то не полностью — руки-ноги слушались, но голос — навязчивый, не признающий невостребованность собственную — все еще звучал где-то на задворках, мешал собственным мыслям развиваться. Поэтому все внимание Сережи до сих было не здесь, «снаружи», а внутри, там, где ежедневно происходит битва, свидетелем которой никто стать не может. Происходит и сейчас. В кафе дверь открывается, звенит колокольчик приветственно, и глаза Сережи с трудом, но открываются, чтобы посмотреть на очередных гостей. И вдруг взгляд его, до этого отчужденный, будто в другой вселенной пребывающий, становится таким осознанным, что Грому не по себе. Программист смотрит куда-то за спину Игоря, отчего тот уже думает обернуться и вспоминает ситуацию такую же, нелепую, как отвлеченный детектив обернулся точно так же, а потом ему прямо в лоб уперлось дуло — видел такое Гром, к сожалению, не только в хуевых детективных сериалах, на правах комедии, с очень смешными шутками. Но мысль эту продолжить он не успевает, как в это богом забытое входит тот самый педофил — Пётр. Серёжа же, прежде чем отключиться, выпасть из реальности, потерять контроль успевает подумать, что Птица — сукин сын, крадёт его минуту славы, то, над чем он так долго работал, его надёжный, как швейцарские часы план… Пётр Иванович, тем временем, в точно таких же как у Пчелкиной синих очках и бейсболке, из-под которой торчат чёрные волосы, уши закрывают — выглядит он точно так же, как Разумовский, только внимание лишнее привлекает его маскировка, и хоть парик с такого расстояния выглядит очень даже хорошо (настоящие, поди, волосы), если не знать, что Петр Иванович уже тридцать лет как с залысиной, а что у осталось у него — то поседело давно. И он не один — с ним заходит девушка, он дверь придерживает для неё галатно, и та улыбается смущённо, выглядит она едва ли на шестнадцать: совсем невысокая, едва достаёт мужчине до подбородка, одета в простые ярко-синие джинсы и укороченную футболку — лицо её разве что выглядит не таким откровенным «бейби-фейсом», и только на основании этого Игорь предполагает, что девушка все же достигла возраста согласия, но не успевает он задержаться, пометить ещё что-нибудь важное, узнать о предполагаемой жерте и прячущимся под солнечными очками педофиле, которому скрыться от самого Грома не получилось. Игоря уже самого тошнит от рыжего, но вместе с тем ему все мало — и это в конце-концов собьёт все его так тщательно встроенные моральные ориентиры, и все это было напрасно — напрасно он избегал зависимости, напрасно столько лет держал себя подальше от наркотиков, не заигрывался с коньяком и выливал все подаренные на день рождения виски, вермут и в шутку абсент, готовился к прохождению медкомиссии, заучивал часами ответы психиатру и снова врал, врал, врал. И все для чего? Для того, чтобы сказать Серёже: — Поздно ты линзы нацепил, Чумной Доктор. И план твой хуйня, думаешь, никогда не видел, как преступник на свободе шастает? — сматерившись, Игорь больше даже не смотрит на Петра Ивановича, отпивает кофе и продолжает, — Ещё что-нибудь, Серёж? А тот не выглядит расстроенным, Гром не застал его врасплох, и это не плохая мина при хорошей игре, это что-то совершенно другое — следует его примеру, отпивает свой холодный чай и все так же тонко улыбается. «Да, на самом деле даже жаль, майор Гром, что вы влюбились так опрометчиво в главного подозреваемого, и согласитесь на все его условия, с работы уйдёте, чтобы участвовать в так осуждаемом МВД самосуде, а всего-то требовалось, чтобы Серёжа на вас из-под опущенных ресниц посмотрел, какая потеря — вместо Юлии его теперь другой интересует. Как должно то, что Серёжа не только за педофилами следит, но и за Громом, на самого Грома надавить, как-то понятно, но какими словами черт угрожать будет, провалившись с Петром Ивановичем, Грому гораздо интереснее и душой милее, чем защелкнуть наконец наручники на чужих запястьях и передать Разумовского в руки правосудия, и в этом трагедия отдельно взятого психопата в погонах», — думает Серёжа. И остаётся он один на один с Громом. — Даже жаль, что тебя выдаёт мимика, майор. Отдайте мне папку, и сможем вместе обезвредить педофилов, — Серёжа натянуто улыбается, держит этот злосчастный стаканчик, чтобы занять руки, сжимает мягкий пластик до вмятин, грозит сломать полукруглую крышечку — и чай вот-вот прольётся через край. Игорь хмыкает, называет Серёжу хуевым Шерлоком, ехидно — какой идиот не догадается о папке, когда тот в кой-то веке с собой притащил кейс, в любви которому он замечен не был, и говорит, что не видать Серёже, как своих ушей, информации, которой Чумной Доктор так жаждет, а сам тем временем прикидывает, разгадать пытается, что на самом деле Серёже от него нужно — Чумному Доктору для того, чтобы сжечь человека заживо, не нужны протоколы допроса. Хочет отвести от себя подозрение? Снова нет, тут что-то другое, и вместо того, чтобы скрутить Серёжу на месте, Игорь только думает об этом в который раз, и от ухмылки этой сардонической Птица смеётся, как припадочный, и смех этот грубый, лающий, на грани с истерикой — от него закладывает уши, и Разумовский не слышит ничего кроме этого пробирающего до костей хохота. — Что тебе надо от меня? — Всего лишь одну красную папочку — пустяк для тебя, Гром, обещаю, её никто не хватится, и тебе не составит труда… Игоря передергивает от заискивающего тона этого и холодного взгляда — голубые линзы только придают отрешенности, делают его жёстким, и как Серёжа ни улыбается, этого ему не скрыть. — И на ней, конечно же, гриф «совершенно секретно»… Лучше бы ты голову лечил, Разумовский, а потом уже лез педофилов ловить. — А сам-то не хочешь в больничку? — с сарказмом выдавливает из себя Сережа и замолкает. Сил говорить уже как будто не осталось. Он старается, изо всех сил старается не обращать внимание на то, что Птица берет над ним верх. Пытается сконцентрироваться на дыхании, успокоиться, но изо рта вырывается голос уверенный, но такой неродной для Сережи, нечеловеческий, от которого мурашки бегут по коже. — Так помоги мне, Игорь, раз я, псих неуравновешенный, сам не смогу. Ты поможешь мне — документы у тебя далеко не пустые, информации полезной достаточно, а я помогу тебе, времени-то зря не терял, искал компромат на нашего героя. По секрету скажу: нашел. Так что теперь выбор за тобой, майор. Подумай, хочешь ли ты наказания для него, хочешь, чтобы мразь по заслугам получила? Ты же ведь за справедливость, да? За то, чтоб порядок в городе был, а не свистопляска олигархов? Все это будет, все можно осуществить, если только ты согласишься, если подсобишь другу своему. Мы же друзья, Игорь? — последнее слово тянет голосом чуть хрипловатым, все таким же мерзким и скользким. Игорь не знал, говорит Разумовский правду или блефует, стоит довериться ему или лучше просто заплатить за кофе и благополучно свалить отсюда, забыв эту встречу как страшный сон. Не имел понятия, был ли смысл вообще связываться с программистом, ибо не понятно совсем, что тот имеет в виду, говоря про «наказание» и «получить по заслугам» (неужели ему правда хватает смелости намекать полицейскому о том, что он хочет сжечь человека?). Или у Грома паранойя, и Сергей прав — он такой же больной, и ему тоже пора подлечиться? Не знал он еще и то, насколько опасной для него может стать эта сделка, чем для него это может обернуться, в конце-концов. Потерянной работой? Скорее всего. Запятнанной репутацией и зудящей, съедающей изнутри совестью за смерть человека? Тоже. Но сейчас Игорь был уверен — игра стоит свеч. И убийство одного спасет сотни маленьких жизней. Разве не честно? Ох, подкупил его Разумовский этой речью своей, подкупил. Игорь внешне абсолютно спокоен, хоть и бушует внутри, он отпивает очередной глоток горького кофе, не поморщившись, после чего ставит чашку на стол и протягивает слегка дрогнувшую руку сидящему напротив Чумному Доктору. Кажется, он еще не до конца осознает, на что соглашается, но это лишь кажется. Сам же майор уже все решил и отступать не намерен. Игра начинается.