Радио самоубийц

Новый день встречает Игоря не на жёстком диване, и он даже не задремал за компьютером, нет. Гром чистит зубы в ванне — она совмещена с туалетом и зелёной краской закрашена, как будто сбылась мечта недоброжелателей, и он наконец-то оказался в психушке, там точно такой же оттенок зелёного, и раковины ржавые, отливают багрянцем и шатаются точно так же — хрен ты на неё обопрёшься, придавит. А в заляпанном пальцами зеркале Игорь видит взгляд свой шальной, глаза навыкате, посажены глубоко, как у наркомана, и зрачки расширены у него ненормально, не хватает ему только царапин, кровавых таких, чтобы размазывались по выбритым щекам, и зеленушный развод, бледный, в уголке рта и на бледной нижней губе — потрескалась болезненно, вот только чужая она, не его, Игоря — даже сейчас, в своём отражении — уставший мужик под тридцать, в образе этом угадывается он сам, хоть и не получается у него как всегда смириться с тем, что харя эта его, видит чужую улыбку, и запекшуюся кровь там, где у Игоря омертвело, отмерло, и ты улыбаешься ему в отражении, улыбаешься, Серёж! На вкрадчивый голос Птицы Серёжа буркнул «отстань» себе под нос, во рту пересохло у него все, и говорить вслух сил никаких нет, так что следующую свою заученную наизусть фразу он, закрыв глаза, за грудки дернув, скомкав серую футболку без принта — точно такую же, как на нем сейчас — произносит угрожающе прямо в наглое, блядское лицо: «Гром не думает обо мне, когда чистит зубы, что за чушь ты блядь несёшь?» Птица ебаный облизывает нижнюю губу, и выглядит это до того нелепо, и Серёжа брезгует, в отвращении кривится, но лицо его напротив другого, так похожего на его собственное, разве что глаза у его собеседника желтые, Серёжа видит как чёрные вороньи перья прорезаются через тонкую кожу, оставляя кровоподтеки точно такой же чёрной кровью, и весь он, Птица, в этих нарывах — доказательство того, что Сережей он не является. — Но тебе бы этого очень хотелось, не так ли? Ты так забавно смущаешься, краснеешь, прямо как… — Замолчи. — А то что? Мне нельзя произносить его имя? Правда что ли, Серёж? Сереженька, ну Сереженька, это просто словечко, простое такое, милое, словечко на буковку… Птица сам на себя не похож — все эти уменьшительно-ласкательные, раньше он любви к ним не проявлял, и эта новая его черта Серёжу настораживает, и твёрдое «заткнись» превращается в нервный и тихий шёпот, и голос свой он не узнает, всегда слышал, каждую свою мысль, сколько себя помнит, он слышал, как её озвучивал его собственный голос, а то, как говорит Птица, всегда отличалось, но сейчас он не может даже сказать, кто затыкает Птицу. Нашептывают ему на ухо всю эту белиберду уже который час кряду, и голос его бестелесный будто бы стоит за его правым плечом, наклонившись, и убирает аккуратно мешающую рыжую прядь, держит её меж пальцев, и мурашки, холод неприятный, леденящий душу — до костей. Вот, что Разумовский чувствует, когда перепроверяет в который раз на себе прослушку — крошечный жучок невесомый в ушной раковине, и сделан он специально для того, чтобы его не засекли никак, материал не звенит, проходя сквозь рамки, ни одним из известных ему способов его не засечешь — сейчас он вставлен в правое ухо и закреплён микрофон, замаскированный под черную пуговицу на футболке. — И в ухе не застрянет, видишь, как я хорошо поработал, достал для тебя новую игрушку, чтобы ты с Громом мог… — Птица, скрывшись в темноте за белым кругом, возникает образом за спиной Серёжи, и тот в реальности поворачивается судорожно. Кресло его геймерское, выдерживает и не заваливается набок только благодаря тому, что призвано выносить истерики такие, он не единственный «программист», истерично вскакивающий с места — рукой он скидывает одним движением очки для пайки. — Да завали же ты ебало, блядь! Он кричит отчаянно, всего несколько секунд ему понадобилось, чтобы выйти из себя, а до этого он несколько часов кряду возился, перепроверял, «чах, как кощей бессмертный» над шпионским оборудованием — пришлось самому довести до ума подарок Птицы. Серёжу не устраивал звук — микрофон улавливал множество постороннего, вместо того, чтобы слышен был непосредственно голос собеседника. Для этого Серёже пришлось инсценировать разговор своей помощницы с еще одним искусственным интеллектом, находящимся пока в разработке, но помощь неоценимую ему оказал, согласившись помочь — это вызвало улыбку — как и всякое проявление свободы выбора и то, что ему удалось наделить их волей — пускай это и всего лишь имитация. — Как банально, Серёж, пускаешь на них слюни. Вот только когда эту самую волю проявляет Птица, Серёже приходится как мантру повторять «замолчи», впиваться ногтями в изгиб локтя, туда, где лазурным под кожей бьется вена — он мог бы как раньше взять лезвие и методично полосовать поперёк, оставляя бардовые порезы, но тогда он признается перед Птицей — бестелесным паразитом — что проиграл, и ничего он не может поделать с тем, что голос издевается над ним, бьёт по больному, перехватывает контроль каждый раз, стоит ему подумать о деле, не даёт и шагу ступить и каждый чёртов «ебанный» раз он выставляет его на посмешище, унижает, говорит что-то, ради чего Серёжа открывает из раза в раз глаза, ради чего живёт — никому ненужная чепуха, баловство, что это несерьёзно совсем, это пустяк, забавная шутка, и мается он этим от безделья, и смысла в этом не больше, чем в мастурбации, сравнивает с ней постоянно и говорит, что Серёже просто нравится растрачивать свой мозг и на самом деле ему плевать на них, плевать на него, ему на самом деле не больно и… Стоящий рядом с ним щуплый пацан — ничего не значит Слезы, выплаканные им, ничего не стоят. И взгляд его тёплый, родной. Нет, все что он делает, он делает только затем, чтобы привлечь внимания Грома, потому что он влюбился, и влюбился он оттого, что ему тогда не дали — все вот так просто.

***

— Вы берете двадцать восемь календарных дней отпуска? Сейчас, когда у нас не хватает людей? Вы же понимаете, что нужно было обсуждать такое с начальством заранее? Сомневаюсь, что отпуск вам предоставят, сами знаете, что творится теперь… — тонкий женский голос говорит все то, что Игорь знает и так — про Сергея Разумовского в маске чумного доктора, как из Венеции — вспоминаются ему раскрашенные вручную, из папье-маше. Гром сидит в своем кабинете (спустя столько лет его все-таки выделили) с бледными стенами, старой, стоящей на честном слове мебелью и, покручиваясь на кресле из стороны в сторону, делает вид, что слушает. — Да, сейчас. Имею право, как-никак, — Игорь хмыкает и, не поднимая глаз на новенькую работницу бухгалтерии, дописывает заявление. Главное, чтобы Прокопенко разрешил, а там уж он разберется и сам… Ставит точку, передает листок сотруднице и откидывается на спинку стула, прикрывает ладонью глаза, слыша удаляющийся стук каблуков. Теперь, считай, весь отдел узнает, что Гром-таки догадался, что существуют отпуска. Игорь пахал несколько лет как проклятый. Об отпуске не мечтал и не думал даже. А бумажки все заполнял задним числом. Работал, хотел сделать город лучше, да жизнь людям поспокойнее; от повышения майор тоже не отказался бы. Вот только город лучше не становился, как бы он не старался, и о повышении его, казалось, никто даже и не задумывался. Разве он не заслужил тогда хотя бы отдыха? По сути, ничего он не терял — ни получения старшего звания, ни лавров в поимке Чумного Доктора — они ему в любом случае не светили. Но думать о том, что не появится в знакомом участке еще целый месяц, было как минимум странно, необычно — он же для него домом почти стал. Вот только Игорь понимал, что должен был сделать именно так; все то, что происходит сейчас, должно было произойти. Рано или поздно. И дело не столько в самом отпуске, сколько в факте отдаления от отделения, от всех этих людей. Не то чтобы у него тут была куча друзей, но… — Игорь Гром, — в маленький кабинет втиснулась та же девушка, неся в руках кучу папок и бумаг, которые так и норовили поближе познакомиться с затоптанным полом. Она кое-как протянула ему заявление, — Вот, в отпуске вам отказано, я же говорила, — гордо вздернув нос, особа развернулась и направилась к выходу, столкнувшись в дверях с Дубиным и едва не потеряв равновесие. — Отпуск? Игорь, ты собрался в отпуск? — Дубин решил уточнить, верно ли ему послышалось. Он настолько удивился тому, что услышал, что забыл даже, что хотел помочь работнице отнести бумаги. Вместо этого скинул кепку, повесил ее на старую деревянную вешалку и сел напротив Грома, ожидая ответа. — Да, хотел вот, то есть, мы хотели… — бормочет Гром, глядя на появившиеся две строчки на листке с заявлением, написанные быстрым почерком, но Игорь не успевает ни разобрать слова, ни договорить, что — «хотели» и кто — «мы». Резко открытая дверь ударяется о стену, отчего с верхних полок шкафа падают несколько папок, звучно шлепаясь на пол. Дубин со страху подскакивает на месте и оборачивается. Гром же спокоен, как удав — он не первый раз видит Прокопенко в таком настроении. — Игорек, это что такое? У нас дело раскрыто почти, все надеются на тебя — ты же это дело и ведешь. Вчера только бегал, как угорелый, подозреваемых допрашивал. А сейчас что? Отпуск тебе подавай? Ты чего выдумал? Отдел подставить? — выговаривает, стоя в открытом дверном проеме. Потом прикрывает дверь, цокает, глядя на разбросанные по полу бумаги, и садится на стул, с которого мгновение назад вскочил Дима. Монолог продолжает уже более спокойно, почти по-отечески: — Игореш, ты чего, устал что ли? Ну, поймаем мы его, поймаем, не бойся! Там осталось-то — раз плюнуть! Цапнем его, а там уж — и повышение, и слава героя города, и премия. Нельзя тебе сейчас в отпуск, нельзя, я говорю! Устал? Могу дать выходной. Или два. Чтоб отдохнул, а потом снова в бой. Ты мне тут нужен, без тебя никак, сам знаешь. Так что давай, не дури. Следующие два дня отдыхай, так и быть. Но потом чтобы снова в строй, — вроде бы отчитывает, а все равно без злости, не может он злиться на лучшего работника в отделе. — Я ясно выразился? — говорит, уже выходя из каморки Грома. И повышение, и слава героя, и премия… Игорь слышал это слишком много раз, чтобы в очередной раз повестись. Кому все достанется? Евгению Борисовичу, конечно. Может, еще кому-нибудь, кто давно повышения хотел. Сейчас каждый второй занимается делом Чумного Доктора — найдут, кого сделать героем, вот только это и не Игорь вовсе будет. Исчез для него всякий смысл геройствовать в лице полиции. Давно исчез, но принял он этот факт только сейчас — когда захлопнулась дверь за начальником, когда шлепнулась очередная папка, когда его вот так просто лишили законного отдыха и право выбирать отняли. И почему он молчал? Почему не сказал Прокопенко все то, о чем так долго думал? Ведь это нечестно, неправильно… Наверное, он просто не ожидал, что ему и правда могут отказать, привык думать, что все можно, все разрешено. Он ведь в отделе лучший, значит к нему должны прислушаться. Думал, просто напишет чертово заявление и спокойно будет «отдыхать». Не тут-то было — сначала маньяка поймай. Черт бы побрал этого Разумовского! Игорь ради него старается, а тот, получается, только палки в колеса ему вставляет, пусть и не намеренно. Дима, уже пару минут в тишине пытающийся убрать беспорядок на полу, снова подпрыгивает на месте от резкого звука — это Гром по столу кулаком прописал. Нервничает, бесится, не нравится ему несправедливость такая — все на лице написано, все Дубин видит. Дима и рад бы помочь напарнику, да боится оказаться на месте столешницы, боится сказать что-то не то, испортить настроение другу еще больше. Он не знал, зачем Грому вдруг понадобился отдых — может, с Юлей слетать куда-нибудь, может, он просто решил, что пора бы восполнить запасы сил, но спрашивать не стал, не его это дело, да и Игорь не захочет с ним разговаривать — стоит только увидеть выражение его лица, сразу все понятно становится. Игорь поднимается со своего места, от злости скопившейся, бессилия собственного чуть ли не молниями из глаз стреляет. Рычит, бормочет что-то неразборчиво и тяжело вышагивает из кабинета своего. Напарника и вовсе игнорирует, даже не смотрит в его сторону, от чего тому остается только вздохнуть тяжело — поделать он ничего не может. Телефон звонит все той же стандартной для китайских смартфонов мелодией, с женским вокалом, по-английски, у Дубина точно такая же, и он тут же лезет в карман брюк — сколько раз обещал себе перестать так его носить, до добра это не доведёт, вытащат ещё карманники, пара тысяч на дороге не валяются или практически новый, скидочный телефон — вон, на прошлой неделе к нему пришёл избитый вор пачки сырков, заявление писать на побои от охранника, мол, спиздил их на сто двадцать рублей, а его побили так, что четырёх зубов не досчитался, аж девочка какая-то заплатила за них, а до этого пыталась до избивающего мужика докричаться, всем отделом тогда составляли портрет вора, тот даже так увлёкся рассказами о своей непростой судьбе, что проговорился — даже телефон кнопочный он украл из ларька с поддержанными телефонами — Дубина пробрало тогда, будто бы глаза открылись, бывает такое периодически у него, когда вера в справедливый мир, очки эти розовые бьются стёклами вовнутрь, и понимаешь, что это для тебя телефон за семь тысяч, простенький и беспонтовый, и ты бы ни за что не стал рисковать ради него свободой, да что там, ты бы вообще не стал, даже за айфон, тебе достаточно и того самого, за семь тысяч, заработанного честным трудом, купленным на свои кровные, но ходишь ты по одним улицам с людьми, которые и ради старой нокии придут с ломом ночью и хорошо, если ты им на глаза не попадешься, а то забьют ещё насмерть этим самым ломом! Да что там сырки и телефон копеечный, когда на свободе разгуливает маньяк, заживо сжигающий людей, и плевать, что он только за плохими охотится, весь такой правильный, хороший Робин Гуд, ради свободы он спокойненько устроит пепелище на месте их участка и глазом не поведет, как они окажутся все по уши в бензине и маленькая заженная спичка полетит через решётку на входе… Почему-то все это вспоминается Дубину, когда звонит его телефон — триггером на вьетнамские флешбеки послужила та самая трель — в последнее время он все чаще ловит себя на мысли, что работать нормально он может только тогда, когда не думает, не анализирует, и когда зверства все остаются для него просто набором букв, а стоит осмыслить это все — так сразу становится настолько страшно, до кома в горле, и дыхание затруднено сразу, и смотрит по сотне раз в минуту в окно, ищет снайпера на соседней крыше — тоже самое он сейчас замечает и в Громе — ведь если подумать, что мир настолько страшное место, и прямо сейчас серийный убийца готовит очередной костёр, и не факт, что портрет жертвы не изменится; не факт, что ему не сорвет крышу окончательно, и прямо сейчас он не планирует сжечь случайных прохожих, пока у тебя перерыв на кофе, не сможешь больше никогда этот кофе себе наливать, и раньше уходить с работы, да и вообще уходить, спать, есть, делать хоть что-то кроме того, как искать маньяка. И только благодаря здоровому эгоизму можно требовать отпуск, можно думать о себе, относиться с пониманием и не работать на износ, не загонять сердце, Диме очень хочется всегда вот так смотреть на вещи, и вместо того, чтобы винить Грома в том, что тот думает только о себе, и ему наплевать на всех тех людей — неправда это, Игорю из их отдела чужие жизни важнее своей, Дима знает, его не переубедишь. А на телефоне ни одного входящего звонка, только смска об отрицательном балансе. Дубин удивленно смотрит: злой как черт Гром берет трубку, и ярость его облачилась в холодное, ледяное безразличие. «Да» «Буду через полчаса» «Отбой» И глубокие морщины будто бы разглаживаются, меньше заметны стали, и голос уже не звенит тем напряжением, а ещё Игорь впервые на его памяти не сбросил звонок после «отбоя», собеседник сказал ему что-то забавное, достойное кривой, но искренней улыбки, и пусть она как две капли воды похожа на плотоядный оскал — у Димы от сердца отлегло — между ним и Юлей произошло что-то хорошее, их отношения наконец сдвинулись с мёртвой точки, ведь теперь то, что она возмущается каждый раз, что у Игоря вечно нет интернета, и ей приходится тратить минуты с тарифом, которых у неё не так много, ведь для всего ей хватает безлимита на месенжеры, уже не вызывает у Грома раздражение.

***

— Для тебя же лучше, если это окажется правдой, — говорит Игорь как всегда спокойному Серёже — тот, даже горячо доказывая свою точку зрения, не срывается, голос не повышает, а сейчас вот говорит, что у него есть решения по Петру Ивановичу, и план этот Игорю обязательно понравится, а самому ему жизненно необходимо увидеть, как Гром будет себя вести при детях, воспитательнице и педофиле. Всё поставлено на кон, всё, что он имеет, и жизнь его наконец-то обретёт смысл, и доживет он эти три месяца, лучшие три месяца, как боится в экстазе, и наконец-то так пристально смотрящий ребёнок — редкий гость в его жизни, договорились со своим другом о том, что сегодня приглядывать за Серёжей будет он. Скоро они воссоединятся и утянут с собой столько гнили, сколько успеют, и только Птица как всегда говорит, что все это хуйня, все его планы, стремления и мечты, они ничего не стоят, и надо бы все послать, раз и навсегда — пригласить Грома на свидания и душу из него вытрахать, и бросить все, отказаться от мести, жизнь не имеет смысла, пошли все к херам — шёпот становится громче, но Серёжа лишь улыбается незваному гостю искренне и нежно говорит вслух, что выполнит свое обещание. — Только дождись. Дождись меня, Федя. А Птица все не замолкает.