Радио самоубийц

Они договорились встретиться в парке, и на этот раз Разумовский даже обошелся без кепки, очков и толстовки безразмерной — только потому, что заранее проверил всю площадь парка и не нашел на ней ни одной камеры. Стало быть, и прятаться не от кого. Да и в самый разгар дня, когда все на работе, здесь царит покой, а редким гулякам до них дела нет никакого. — Вот, вставишь в ухо, это жучок, я смогу слышать, что они говорят, смогу иногда подсказывать, что говорить тебе, — его речь кажется Игорю слишком сбивчивой, нервной даже для Разумовского, тревожного по умолчанию. Было заметно, как он беспокоится, но вида всеми силами пытается не подавать. Рассказывает Грому о деталях, в которых майор, по собственному мнению, не нуждается, а говорит будто на автомате, думая сейчас, очевидно, о чем-то другом. Идет, смотрит под ноги, руками жестикулирует даже активнее, чем обычно, на грани с очередным расстройством. Гром вроде и хочет его остановить, успокоить — слишком уж странно он себя ведет — да передумывает — Сережа сейчас очнется и забудет, о чем трындел все это время, а Гром и сам не знал, не слушал — придется заново полчаса тратить, новый круг нарезать по парку. — Ты все понял? — вдруг сам останавливается и поднимает голову, требовательно смотрит на Игоря и, понимая, что тот его не слушал, лишь устало вздыхает и (похоже, уже не в первый раз за последний час) начинает объяснять: — Ты идешь на разговор с потерпевшими. В детский дом, как и в прошлый раз, только не махай слишком значком и не давай им проверять твои полномочия, следи, чтобы не звонили в полицию… Нет! Лучше скажи, что ты теперь частный детектив, я все устрою! — произносит он, кивая на маленький наушник в ладони Грома. — Задаешь вопросы, получаешь ответы — ничего больше. Сильно не задерживайся. Игорь интересуется, не хочет ли Серёжа организовать им настоящее детективное агентство с подставными лицами, но глаза на этом вопросе у того горят нехорошо, подозрительно, хоть и старается показать изо всех сил, что его смешат такие предложения, отнекивается. Гром кивает, внутренне чувствуя какой-то подвох, но еще не понимая, какой. Разумовский, выдохнув облегченно, протягивает руку. Жест, осуществляемый миллиардером до этого лишь в официальной обстановке для соблюдения этикета, удивляет Игоря в этой ситуации. Но он все же пожимает ладонь, чуть дрожащую, получает от Сережи короткое «До связи» и направляется домой — нужно срочно приводить себя в порядок, не хватало еще напугать бедных сироток своим видом. Полпути до дома уже пройдено, и до Игоря наконец доходит, что за «подвох» он чувствовал. Разумовский с ним не идет. Он оставил его одного болтать с изнасилованными детьми. Звучит как кидалово. С другой стороны, может быть, он занят чем-то еще, да и беседовать с жертвами преступления его, Игоря, учили, а не Разумовского. А Сережа тем временем думал о том же самом. Он оставил Игоря одного, хотя мог пойти с ним, мог помочь, не придумывать всю эту игру в шпионов с наушниками, а просто выйти в люди. «Трус», — нашептывал Птица то в одно ухо, то в другое, пока Сережа шел до башни. Голосом скрипучим, режущим слух. «Я не трус… Я просто не могу пойти с ним», — пытался оправдаться Разумовский, внутренне ликуя, что никто не слышит его перепалку с самим собой. Совесть, почти смешавшись с Птицей в одно целое, постоянно капает на мозги, вынуждая либо найти себе достойное оправдание, либо просто пойти и помочь. Первое Сереже нравится больше. «Я не могу идти с Игорем. Нельзя, чтобы нас — главного подозреваемого на роль маньяка и полицейского, расследующего это дело — видели вместе, да еще и в детском доме, проходящему по другому делу. Проблем не оберешься. Да и что я могу сделать? Хотеть помочь — одно, а помогать — уже другое. Моя социальная адаптация по уровню ниже, чем у школьника. Я даже заговорить с ними не смогу, если они будут находиться рядом со мной. Попытаться можно, но какой смысл? Результат будет точно таким же, если я просто буду сидеть за ноутбуком и диктовать Игорю, что говорить. Вот и командная работа получится», — думал Сережа по пути в башню. Открыв двери стеклянные и получив приветствие от Марго, программист бурчит «Я занят. Меня не отвлекать, в башню никого не пускать», усаживается за стол и открывает крышку ноутбука, другой рукой раскладывая по обе стороны от него бумаги из красной папки.

***

«Девушка» выглядит уже по-другому, чем тогда, при допросе — у неё волосы теперь подстрижены под каре, а был конский хвост и хохолки в темно-русых, туго стянутых волосах, и лезущие в глаза длинные пряди, а сейчас? Сейчас ровная челка, закрывающая брови, и гладкие локоны, едва достающие ей до подбородка, сразу же другое впечатление она создаёт. Будь Игорь самодуром, пересмотревшим «Обмани меня», ну, из тех, что верят полиграфу, и чуйка у них безошибочно различает эту самую ложь — тогда сказал бы: «Ну, точно девка разжилась на таких харчах, обобрала порядочного человека до нитки и теперь по салонам красоты шастает, да в эфире радио светится» — вот только Гром с выводами спешить не привык, и новая стрижка для него — всего лишь новая стрижка, пока не будет доказано обратное. На самом деле, он бы подметил такие изменения во внешности свидетеля, если бы прическа не была косой и немодной, нет, такая появляется от парикмахеров, у которых руки из жопы растут. Она замечает Игоря не сразу, он успевает открыть калитку и за собой закрыть её, и на этот звук девушка оборачивается — она достаточно далеко, практически у двери стоит и уже достала ключи, как видит Игоря, тут же натягивает улыбку и поднимает с пола связанные вместе пакеты — в таких неравнодушные люди передают детдому ненужные одежду и игрушки — Гром ускоряет шаг, и вот ей уже не нужно спешить ему навстречу, и она ставит тяжелую ношу обратно на крыльцо и неловко улыбается — теперь Игорь разглядывает и причёску новую, и то, как натужно Надя улыбается. — Майор Гром… Неужели… Дело возобновили? — воспитательница спрашивает с затаенной надеждой. — Типа того, я пришёл уточнить ваши показания, может, вы ещё что-нибудь вспомнили? В её глазах читается вера, глупая вера в справедливый мир, она так рада, что майор здесь, что правда наконец-то восторжествует, и это чудовище наконец-то посадят, спасут невинных детей — за эти четыре месяца она столько раз разочаровывалась, плакала ночами, и вот она уже не видит смысла ходить в церковь, не молится больше и молчит, когда Бога благодарят за хлеб насущный. — Я занесу сумки и займем служебное помещение, хорошо? — Пойдёт. Сумки он взять не даёт, помогает донести. Те оказываются нетяжёлыми, Игорь покорно тащит их следом за Надей, та открывает домофонную дверь, и они оба оказываются в полутемном, выкрашенном в темно-зелёный коридоре. В нем все как в детском саду — лесенка, рассчитанная на маленьких детей, низкие перила, и пахнет все сладкой кашей на молоке — запах этот врезается в память, пробуждает воспоминания — Игорь сам в детский сад ходил от силы год, и то в группу подготовительную, к школе, но, как и в прошлый раз, когда он был здесь, его пробирает до костей вся эта атмосфера — Игорь понимает прекрасно, почему отсюда сбегают дети, как только учатся бегать. Место это ему напоминает казенную дурку, и снова он думает о Серёже — он из такого вот учреждения вышел и грозит ему попасть в точно такое же, с зелёными стенами и запахом из столовки — они оба не созданы для того, чтобы ты вышел здоровым членом общества, нет, нахуя? Они попросту изолируют тебя, чтобы не отсвечивал лишний раз. Гром — противник изоляции душевно больных преступников и считает бюджетные деньги, самому-то не смешно? Стоило появится смазливому Серёже — и все, весь его сучий нейтралитет коту под хвост. — Нам на второй этаж. — Надь! Ты где это пропадала?! Ой! А вы по какому поводу? Случилось чего? — женщина — Эльвира, еще одна воспитательница, Гром её тоже допрашивал и ничего, кроме «Он хороший, порядочный человек, он не мог, Надька на него гонит, не слушайте вы её, он, поди, отшил её, вот и разобиделась баба, между прочим, она больше всех с ним трещала, и их вместе видели не раз, прилипла она к мужику, как банный лист!» не получил, и этот аргумент потом они всем отделом повторяли, так как подтвердилось все — и про кафе, и про флирт с её стороны, и много ещё какого грязного белья, вот только это не первый такой случай — до этого как минимум в четырёх детских домах и в одном хосписе он выделял для себя одну воспитательницу — рестораны, званые ужины, прогулки, давал свой личный номер — и это только те, что признались в таком фаворитизме со стороны мецената… — Надо уточнить ваши показания — Надя стушевалась под строгим взглядом коллеги, начавшей сокрушаться, что Игоря гоняет начальство по таким вот недоразумениям вместо того, чтобы ловить, ну, хотя бы того самого Чумного Доктора. — Ещё и сумки заставила вас тащить — ни стыда, ни совести! — Мне не сложно, — Игорь отвечает резче, чем это нужно, и не останавливается, обходит Эльвиру — от её болтовни развивается мигрень. Надя идёт за ним, стараясь не смотреть на воспитательницу, взгляд опустила в пол, хорошо ещё, что Эльвиру зовут с кухни, и ей некогда препираться, та уходит, буркнув себе под нос о завистливой мымре, да так, чтобы Гром не услышал и спускается, скрывшись за белой дверью. — Простите, вам, наверное, правда в тягость заниматься таким неблагодарным делом, в конце концов, он же никого не убил и, может быть… Может быть, они и правда… Правда просто выдумали это, а я, дура, поверила, — у Нади предательски щиплет в глазах, и голос неуверенный, слабый, она по-прежнему смотрит в пол и сжимает до боли в пальцах передник, душит в себе слезы, старается не разрыдаться прямо тут. — Петр Иванович — серийный педофил, и вы не первая его жертва — в каждом детдоме он выбирает себе женщину, чаще всего — самую юную в коллективе, такую, чтобы дети ей доверяли больше остальных, но популярностью среди коллег она не пользовалась — и только потом начинает втираться в доверие детям, — Игорь выдерживает паузу, давая время осмыслить услышанное, и только потом продолжает — И тут он просчитался — для вас неподкрепленные ничем рассказы воспитанников оказались весомее вашей с ним «дружбы». — То есть… Он не только Сашу и Аню? Есть ещё дети?! Господи, какая же я дура! Села и уши раз весила, ещё согласилась его выслушать, Господи… Игорь напрягается: — Вы с ним встречались после инцидента? Надя задыхается от поступающих рыданий, никак не может вздохнуть, и костяшками пальцев болезненно ударяется об дерево, так, что обдирает кожу. — Я… Он… Сказал, что нам надо поговорить о случившемся… Я сначала боялась, но он назначил встречу в кафе, там… Там же так много людей, он ничего мне не сделает, вот я и согласилась… — Встреча состоялась? — Нет, она завтра, в шесть часов вечера, но я не знаю, я не хочу его видеть, он чудовище, чудовище, он должен… Игорю хочется ей сказать, убедить, что иначе его не посадить. Вот только он и не собирается его сажать, а так нагло врать уже достаточно — хватит ей сладких речей одного педофила, незачем накидывать сверху, поэтому попросту говорит, что пойдут они вместе. Надя смотрит на Игоря блестящими от непролитых слез глазами и благодарит его горячо, искренне, и с плеч её будто бы сняли тяжёлый груз — такое облегчение она чувствует. Разговор на лестнице этот привлек нескольких старших детей — те бегут помогать в столовой и смотрят на Игоря настороженно, перешептываясь у него за спиной. До него доносится «Тише ты, он нас слышит!» Они здороваются с Надей вполголоса, и та им старается улыбнуться как ни в чем не бывало, а вот Игоря игнорируют все, кроме одной девочки, к счастью, воспитательница за это не цепляется — в отличие от своих коллег, она никогда не заставляет их здороваться с гостями, если они не хотят. Разговор они продолжат уже в служебном помещении, как и договаривались — это на втором этаже, в самом конце коридора — Игорь помнит маленькую комнатушку с открытой форточкой и старым диваном. Она совсем не изменилась с его последнего визита — разве что в прошлый раз она была пустой, а сейчас там пьют чай уборщица и незнакомая Игорю воспитательница. Стоит Наде открыть дверь, как женщины оборачиваются на них, тут же замолкая. — Майор Гром! Что-то случилось? — Спрашивает у него уборщица, тут же подскакивая с места. — Пришёл уточнить показания, — проговаривает Гром, деловито оглядывая давно не крашенные стены критическим взглядом. — Правильно! В таких делах лучше перебдеть, чем недобдеть! — восклицает уборщица, поднимаясь со своего места как была, с кружкой в руке, и предусмотрительно направляясь к выходу, поняв, что Игорь и Надя искали место, где можно поговорить без лишних ушей. — Это по поводу инцидента с меценатом? Разве дело не закрыли? — удивилась воспитательница, подталкиваемая к выходу своей собеседницей. — Как видишь, не закрыли, раз майор к нам пришёл! — Уборщица все еще толкает в спину нерадивую коллегу и после закрывает за ними дверь, оставляя майора и Надю в спасительной тишине. Надя облегчённо вздыхает, крепко сжимая пострадавшую руку — ободранная кожа щиплет, и она только сильнее давит. Садится на край старенького дивана, который уже давно на ладан дышит, и наконец смотрит Игорю в глаза. Он, чтобы не давить, не нависать на и так нервную воспитательницу, садится тоже на жесткий диван, и вопросы задаёт животрепещущие, просит вспомнить тот самый день в мельчайших подробностях — и достаёт свой потрепанный блокнот. Надя отводит взгляд — далёкий, отстраненный, уходит глубоко в себя, снова, как наяву переживая тот злополучный день, повлекший за собой долгие месяцы кошмара. Началось все с того, что меценат, пожертвовавший их детдому кругленькую сумму, приехал к ним спонтанно, никого не предупредив о визите — просто в одиннадцать утра в среду раздался звонок по домофону — открывать пошла Эльвира. Тогда они подумали, что кто-то попросту принёс им вещи для детей, не все из них оставляют пакеты у крыльца, некоторые передают прямо в руки, таких немного, люди в большинстве своём предпочитают по-тихому подкинуть и уйти — Надя на этом моменте сбивается, говорит несвязно, мол, сидели они с младшими и гадали, что им подарили добрые люди, ей пришлось успокаивать начавшийся спор о том, кому достанутся новые плюшевые игрушки. Надя говорит, что тогда пожалела, что начала все это, чтобы их отвлечь от обсуждения, насколько взрослые люди плохи и лживы… А в итоге она помогла плохому, лживому взрослому добраться до них, искоренила у детей все мысли о том, что в мире так-то очень много лжи и несправедливости, не хотела, чтобы детки о таком думали, рано им еще разочаровываться в мире… Эльвира тогда вернулась не одна — с ней был мужчина, около пятидесяти лет в деловом костюме, гладко выбритый, а волосы седые, и что сразу же бросилось в глаза — он не выглядел на свой статус, и Надя сначала приняла его за обычного волонтёра, тем более, что с собой он принёс раскраски и детские книжки, такое обычно приносят добровольцы, знающие, что развивающие игры детям принесут гораздо больше пользы, чем плюшевые игрушки и куклы — да и старые игрушки в детский дом часто приносят обычные люди. Дети к нему сразу же побежали, отмечает Надя с горечью, и я их не остановила тогда, хотя каждый раз при волонтёрах говорю, чтобы они сильно не наседали на незнакомых людей… Потом Эльвира отвела её в сторонку и сообщила, что это и есть тот самый благодетель, пожертвовавший им несколько миллионов рублей, начала наседать на Надю, чтобы та отнеслась к этому человеку с должным почтением, и тогда-то и случился злополучный разговор, с которого все и началось — к ним подошел сам Петр Иванович и честно сказал, что никаких почестей ему не надо и что героем он себя никаким не считает, а потом с горящими праведно глазами добавил: «Помогать детям — задача каждого взрослого». Я тогда так удивилась, что он такие правильные вещи говорит, обычно кто столько жертвуют или не приходят к нам, или сразу идут к директору, а он меня защитил при Эльвире, и детям он очень понравился, самые маленькие от него все отлипнуть никак не могли… Игорь вспомнил её первые показания — сейчас они совпадают, и Гром склонен ей верить, тем более что эпизоды защиты выбранной жертвы от нападок коллег были и в других случаях — за одну медсестру из хосписа, Иру, он даже вступался при директоре и помог получить ей положенный больничный. Вот только кроме Нади никто не подозревал Петра в педофилии, и сам Гром до того, как встретил Надю, грешил на совпадения и свою паранойю, пока не сверил все показания и не нашёл множество закономерностей. Надя вспоминает, как сразу после он пригласил весь персонал поужинать вместе с ним, и как директор хотел вежливо отказаться, но Петр был настойчив и в итоге предложил заказать пиццу на всех, в том числе на детей, от чего они уже не смогли отказаться, мужчина был действительно настойчив. Именно тогда он и приметил Аню и Сашу — воспитательница говорит, что в тот день они не были со всеми в игровой — девочка с утра чувствовала слабость, а у её брата поднялась температура до тридцати семи, и они остались в спальне. Когда привезли пиццу, Надя решила отнести по кусочку больным детям, Петр с ней не пошёл, остался с остальными детьми в зале. В комнате полутьма, задвинуты шторы, и на двухъярусной кровати дети уже не спали — Аня сидела на чужой кровати, оперевшись о стену вместе с названным братом, и на коленях у них покоилась «Алиса в стране чудес» — это Надя помнит, как и то, что пожурила их — нечего читать в темноте, испортят глаза, и дети тут же пристыженно закрыли книгу, прощения попросили… Они такие послушные, такие хорошие дети, а я привела к ним монстра, зачем, зачем я настояла, они даже есть не хотели ведь… Думала, они должны поблагодарить его, хороший человек ведь, представительный, щедрый, и авторитет имеет. Я… я ведь сразу заметила, как у него проскочил взгляд этот, чуть ли не звериный, когда он вместе со мной в комнату к ним поднялся. Проскочил и тут же исчез, я даже себя ругать начала, вот, мол, дура — мерещится тебе из-за того, что в комнате темно, как ты могла подумать такое? Я даже шторы с окон убрала, чтобы доказать себе, что мне всего лишь показалось. А потом еще и голос его — елейный такой, он ни с кем из деток так не разговаривал, хоть и был вежлив со всеми. Тоже это насторожило меня. А потом Эльвира снизу позвала, и я сразу же забыла все свои подозрения и вниз ускакала, оставила их там с монстром этим… Уже на выходе помахать хотела им, да на меня никто и не посмотрел даже — Аня с Сашенькой уже вовсю рассказывали ему про книжку, а он с таким воодушевлением их слушал, это надо же… Не знаю уж, чем он их так к себе приманил, но в тот день он из их комнаты вышел такой довольный, будто все вещи, которые он нам подарил, Саше с Анечкой и были адресованы. И детки потом так хорошо о нем отзывались, такой, говорят, хороший человек, книжку с нами читал. Может, он поначалу именно этим и зацепил их, с ними же редко когда удается времени достаточно провести, поиграть, почитать — детей-то у нас много, на каждого времени нет, а тут я даже затрудняюсь сказать, сколько он там с ними пробыл — совсем во времени потерялась, пока помогала пиццу всем раздавать, а потом еще и убирала это все и успокаивала ненасытные рты, которые добавки требовали. Только потом заметила, как он вышел, улыбнулся мне и сказал, что очень гордится тем, как мы детей хорошо воспитали, какие они у нас вежливые и тихие. Я тогда и подумать не могла, что в этих словах может быть что-то, кроме действительно благодарности за проделанную воспитательную работу. Не думала, что мне просто льстят, чтобы поближе подобраться… Вот же овца пустоголовая! — последние слова Нади прозвучали вместе со звуком удара — открытая ладонь девушки с силой приземлилась на маленький столик, отчего стоящая на нем кружка с чаем чуть не опрокинулась, а Гром даже слегка испугался такому поведению всегда спокойной девушки. Игорь, осознав, что она уже рассказала все, что помнит, и теперь будет лишь самокопанием заниматься, предусмотрительно остановил ее и попросил себя проводить.