Радио самоубийц

Саша и Аня не выходят у Серёжи из головы — битый час он мечется как загнанный зверь по своему офису, над ним сарказмирует Птица, как может колко, с особенной жестокостью он говорит, что ему, Серёже, все равно на детей, и волнует его только одно — угодить, подлизать Грому и нечего больше. — Да даже твои павшие в неравном бою товарищи, они для тебя всего лишь оправдание, чтобы можно было дрочить на то, как обугливается труп, как они кричат, сжигаемые заживо, это твой фетиш, милый мой, в этой жизни у тебя встаёт только на две вещи — накаченных мускулистых мужиков и то, как они становятся пеплом, изуродованными, обезображенными трупами, как отчаянно они кричат… Птица не входит в круг, не старается заполучить контроль над телом, он просто блядь не замолкает, подсовывая ему картинки того, чего никогда не будет — вот Гром вместо того, чтобы дать ему воды запить таблетки, сам отпивает, притягивает его за затылок и целует. Они так и стоят посреди разбросанных, как и сейчас, документов. И Игорь делится с ним — всего один крохотный глоток, и языком играет с таблетками, целует глубоко, так, что подкашиваются от удовольствия колени, заставляет упереться в угол столешницы и… Образ этот безобразный отвлекает от прокручивания одного и того же короткого диалога с сиротами в попытках найти, понять, что выбивается из колеи, и не даёт покоя. Всё же прошло хорошо — Игорь закончил допрос Нади и попросил её привести в эту комнату Сашу и Аню — конечно же разрешив ей присутствовать — дети и так настрадались достаточно, чтобы назло им нарушать предписания для допроса несовершеннолетних, к тому же жертв в деле о педофилии, нечего им одним делать в обществе хмурого, здорового мужика, не знающего слов любви, ещё и с кривой ухмылкой, должной быть успокаивающий — Игорь подумал тогда, что Серёжа, тихий милый, интеллигентный Серёжа понравился бы им куда больше. Одно утешает — Игорь подобострастным, заискивающим никогда не был, не сюсюкался он независимо от возраста потерпевших, слабое утешение, конечно, но он надеется, что в их напуганных глазах он будет противоположностью этой гниды, полезшей к детям. Надя уже встаёт со своего места и замирает в неуверенности, медлит, неловко смотрит в пол, а сама бледная, с лихорадочно блестящими глазами. Игорь спрашивает у неё, где можно покурить, и она немного расслабляется, теперь у Нади есть время поговорить с детьми, успокоить их. Она говорит что-то про балкон хрипло, прокашливается в кулак тяжело, надсадно, до влажных ресниц — Гром уже готов бить её кулаком по спине и глазами ищет воду — он бутылку приметил, когда они зашли. Но не успевает, девушка откашливается, и, извинившись, ведёт его на балкон, он в конце коридора, здесь Игорь в прошлый раз не был — балкон этот, лоджия, оказывается застекленной и с москитной сеткой, дым от курева останется висеть тут до второго пришествия, и Игорь делает вид, что никак не может найти зажигалку, благо ему не помогают — Надя, снова извинившись, говорит, что приведёт детей, и уходит, прикрывает за собой дверь, оставляя Игоря одного. Надя буквально крадется и не дышит, пока лёгкие не начинают болеть, замерзает дыхание, и по-прежнему щиплет глаза. Полутемные коридоры в полумраке (днем свет выключен) как всегда сменяются просторной игровой комнатой. Дети играют с многочисленными игрушками, самыми разными, а в глаза бросаются только те, что подарены меценатом, они новые совсем, глянцевые — машинки на радиоуправлении, говорящие роботы, дорогие куклы с сотней разной на них одежды и целые волшебные диснеевские замки… Надя без боли в сердце, под рёбрами не может на это все смотреть — участковый ей сказал, что это всего лишь невралгия, а не сердце, но она не верит в это. Чувствует, как сердце заходится в неспокойном ритме, как бьется загнанно, в аритмии, пока она ищет взглядом Аню и Сашу. Ее, стоящую в дверном проёме, замечает маленькая девочка — трехлетняя Вика — подбегает к ней, держа в руках ту самую барби — подарок Петра на день рождения, он искал специально такую, чтобы она была похожа на бурятку, как маленькая Вика. Она обнимает за ногу и спрашивает, где Надя была. — Помнишь того дяденьку, что приходил к нам из полиции? — Игорь! Игорь здесь? Он очень хороший, починил мне куклу! А можно с ним поиграть?! Надя уже собиралась ответить, как к ней подошел Саша. — Да, можно с ним поиграть, тётя Надя? — голос у него уже ломается и звучит совсем как у взрослого мужчины, но нет, не слишком хриплый или низкий. И сам он вытянулся, и в чёрной худи похож уже на подростка, вот только Надя в нем видит одни чёрные круги на белой коже и глаза навыкат с нездоровым блеском, обкусанные в кровь губы… В последнее время они с Аней тянутся к любому взрослому пуще прежнего — ни на шаг не отходят от воспитательницы, играют со старшими детьми, так что те шутят по-взрослому, что не могли их износиловать, если бы и трахнули, то точно перестали бы кидаться на тех, кто постарше, особенно Саша, он же не пидор, чтобы нравилось «долбится в очко» и смеются, особенно один выпускник, Миша, любит шутить на тему того, что Аня просто нимфетка, сама прыгнувшая на колени к Петру Ивановичу. Отвечает ему невпопад, что его как раз искала, и им нужно поговорить… — Не волнуйся, я буду рядом и… — И ничего не можете сделать, куда вам тягаться с майором, Надя? Саша раньше не был таким — резким, грубым, в нем будто бы что-то надломилось, что-то важное и очень хрупкое, и так, что уже и не сделаешь ничего, не починишь, сколько раз ни говори разбитому стакану «прости», обратно он не склеится. Надя это проглатывает, шепчет неразборчиво, что она будет рядом несмотря ни на что, и дышит как выброшенная на берег рыба, старается сдержать подступающую истерику — на неё накатывает волна такой иррациональной, острой, раздирающей все внутренности боли, что она захлебывается слезами. Если так пойдёт и дальше, ей не избежать ещё одного выговора. Это нечестно, что тех, кто детей недолюбливает, считает, что они ничего не стоят, и все непременно в итоге закончат на помойке, не увольняют, а ей, любящей их всем сердцем, говорят, что не подходит она для такой работы и… — Позови сюда Аню, пожалуйста, я… Я не вижу её в игровой… Надя ещё раз в подступающей панике оглядывает игровую — она видит младших детей, строющих пирамидку из кубиков, видит старших, о чем-то увлечённо разговаривающих между собой, сидя на зелёном ковролине, прыгающую через скакалку новенькую, но не Аню. — Я схожу за ней, — прежде чем Надя успевает ответить, Саша уходит, оставив их с Викой, вцепившейся маленькими пальчиками ей в юбку. — Мам! Представляешь, Аня со мной сегодня играла в прятки, она стала такой хорошей с тех пор как подружилась с Петром Ивановичем, а была очень грустной, не то что сейчас, я тоже так хочу подружиться с ним, и вся грусть тогда уйдёт, как у Ани! — Вика говорит все это на одном дыхании. Наде же нечего ответить ребёнку, она только обнимает её одной рукой, крепко, как может, и сладкая ложь готова сорваться с её уст, сладкая как патока, ведь Вика совсем маленькая, ей же всего пять, и незачем знать ей, насколько мир уродлив, нужно от этой горькой правды их защищать, но… — Пётр Иванович очень плохой, человек — он… Он очень сильно обидел… Нескольких детей, и… Ему нельзя доверять, поэтому тут майор Гром, чтобы его поймать, — Надя говорит тихо, но так, чтобы девочка услышала, гладит её по голове нежно и старается, чтобы отчаяние её не задушило и слезы так и остались невыплаканными, остались на ресницами солёной влагой. — Да, Вика, он очень плохой человек, как и все взрослые, среди них нет хороших людей, — нежный голос девочки как ушат ледяной воды, и Надя переводит невидящий взгляд на Аню — девочка эта стоит, сжимая одной рукой, комкая пышную зелёную юбку, её влажный край — она ходила смыть пятно от картофельного пюре. За руку Аню крепко держит Саша, когда Надя хочет возразить, девочка делает шаг назад, прячась за брата и рукой инстинктивно прикрывает голову. Такого раньше никогда не было, до того злосчастного дня Аня была хоть и замкнутой, но не пугливой. А сейчас что же с ней стало?! Наде хочется самой вцепится в свои волосы, хочется рвать их на себе, хочется взять кухонный нож и… Она, смиренно перекинувшись с детьми парой ничего не значащих фраз, отдающихся горечью на языке, смотрит в широко распахнутые глаза Ани — она улыбается, но улыбка эта фальшивая, болезненно искусственная и под её глазами такие же темно-фиолетовые круги, кое-как замазанные толстым слоем тоналки. За руку она детей не берет, они идут прямо за ней, о чем-то перешептываясь так тихо, что Надя не слышит, ни слова не разобрать, и все так же оба улыбаются легко, Аня даже хихикает на сказанное Сашей и тыкает его больно локтем, на секунду выпуская чужую ладонь из рук. Надя поворачивается на шум, но застает только нарочитую тишину и острые как лезвия взгляды, и совсем не детские ухмылки. В служебную они заходят так же, вдвоём, разве что держится теперь Аня за локоть. Надя оставляет их на старом плюшевом диване и идёт за Игорем, тот как раз стоит рядышком с открытым настежь балконом и что-то быстро печатает на телефоне, но как только она подходит, отрывается от экрана и прячет гаджет в карман — с девушкой, поди, переписывался, или с женой. Наде необходимо было, как глоток свежего воздуха, отвлечься от всего этого кошмара — слова эти и сотой доли не отражают, они мягкие, такие нереалистисные, мелочные до тошноты. — Дети готовы, ждут вас в служебной. Голос выходит неуверенным и слабым, тихим, охрипшим, и в глаза Игорю она смотреть не может. Идёт впереди, хотя и уверенна она, что майор уже запомнил, где эта злополучная комната находится. Надя напряжена, когда открывает скрипнувшую дверь — Игорь, хоть и держится на почтенном расстоянии, не наседает, по спине бегут мурашки, суставы костенеют, и она чувствует дыхание на своей шее. Игорь толковый, очень умный и с жертвами умеет работать, несмотря на черствость он такой деликатный, хороший, да и Надя никакая не жертва, Надю никто не насиловал, но веру в таких вот хороших парней она навсегда потеряла, и ничего уже с этим не поделаешь, это её наказание за беспечность, доверчивость, глупость, её крест. — Прекрати! Он не в моем вкусе, сколько ему лет, сорок? Аня чему-то яростно возмущается сквозь смех и снова толкает Сашу, не больно, совсем даже как-то нежно, а он улыбается разнузданно сестре, но веселье это наигранно. Игорь чопорно здоровается с детьми, садится на краешек дивана и тут же начинает допрос, Надя стоит рядом и старается подбадривающе улыбаться, но на неё никто не обращает внимания, Аня с братом сосредоточены на Игоре. Тот день они описывают с широкими улыбками, много шутят, и Саша сидит так, чтобы острыми коленками касаться Игоря, но тот на это никак не реагирует, пока мальчик не пытается подсесть поближе — тогда майор как ни в чем не бывало отсаживается подальше. Пока Аня рассказывает, она неосознанно, рефлекторно сжимает зелёную ткань юбки, комкает её, и в глазах стоят слезы, подрагивают закусанные губы, но девочка упорно улыбается, старается держать хорошую мину при плохой игре. После того, как стихла болтовня, и нечего было им больше сказать, Петр просто-напросто потерял к ним интерес — не только с Аней и Сашей, но и остальные вызывали у него только пустую, натянутую улыбку. Он сказал тогда, что у него появились неотложные, срочные дела, требующие его немедленного присутствия. Единственное, что выбивалось из колеи — то, как он держал за руку Аню — крепко переплетя пальцы — и держал так до самого конца, выпустил с неохотой, а до того сидел он вплотную к Саше. Дни бездействия, и он снова пришёл к ним, тогда-то все и началось по-настоящему грязно — Петр озаботился тем, чтобы купить каждому ребёнку по новенькому смартфону — все они были одинаковые, он никого не выделял, как казалось сначала, каждому лично дал, помог вставить новые снимки, показал, где находятся игры и как пользоваться интернетом, пообещал, что будет платить за связь каждый месяц и что беспокоится воспитателям не о чем. На что Игорь обращает внимание, так это на такую крошечную, незначительную деталь: Эльвире он сказал, что дети станут теперь сговорчивее, и стоит только пригрозить лишить их новенького телефона, как они согласятся на что угодно. Возможно, майор попросту подгоняет факты под свою теорию и игнорирует то, что в неё не вписывается, но ведь он перед собой честен — прекрасно Игорь понимает, что половина все этих закономерностей — скорее всего совпадение, не более, он прикапывается к мелочам, его клинит не на том. По отдельности все это — херня конечно, но чтобы все это вместе — так не бывает. Значит, это его почерк. Также в копилку — сначала Петр уделял особенное внимание Вике — она и подходит больше под его портрет жертвы — остальные пострадавшие дети ближе к ней по возрасту, и это первый раз, когда он выбрал сразу двоих. И Игорь склонен думать, что крышу у Петра сорвало как раз в тот день, когда он дарил детям смартфоны — Саша с Аней тогда были в туалете, пытались вывести пятно, были в мужском, женский в тот день прорвало. Они не закрылись, так как нужна им была только раковина и мыло, и туда как раз и пошёл Петр Иванович. Всё произошло в тот момент, когда он увидел, как Саша пытается вывести пятно на платье Ани. Он сразу же закрыл дверь на защелку, подошёл к сиротам, был нервным и возбужденным. Что тогда произошло, они поняли только недели спустя, все было как в тумане — вот мужчина излишне радостно приветствует их, спрашивает разрешения помыть здесь руки, интересуется, чем Аня так испачкала красивое платьишко, советует взять побольше мыла и тут же вызывается помочь, и мылом проводит по ключицам и ниже, как бы невзначай трогает девочку, приговаривая, что надо хорошенько натереть, иначе смородиновое варенье уже не вывести, и воспитательницы будут ругаться. Когда это рассказывает Саша, он бледный, как смерть, и подрагивают пальцы, его бьёт крупная дрожь, но мальчик по-прежнему улыбается и спрашивает у Игоря, не хотелось ли ему самому попробовать поиграть с детьми — Только скажите, и мы с Аней… Договорить он не успевает, Надя, всегда тихая, понимающая Надя на него кричит, выплевывает с яростью, злостью, скрывающей панику — Хватит! — Вы что тут устроили?! Думаете это смешно?! — Конечно! Аня невинно улыбается, делает вид, что её ни капли не трогает произошедшее. Надя снова дышит через раз, глаза её метнулись от девочки к Саше, который точно также улыбается. Она не видит, не замечает, как они до побелевших костяшек вцепились друг в друга, для Нади это слишком, каждое их слово бьёт её под дых, и Игорю пора это заканчивать — все, что было нужно, он уже услышал, сейчас его волнует другое. — После инцидента он с вами связывался? — Нет, ещё и номер в чёрный список добавил, всех нас сразу. Как только дело запахло жареным — он слился, а жаль. — Хорошо, я дам вам свой номер, если что-то вспомните, позвоните. — И это все?! Игорь, неужели вам не интересно, что он с нами ещё делал?! Разве вам это не нравится? Слушать, как двух нимфеток имеет этот педофил? — Всё что нужно, я уже услышал, в подробностях смысла нет — спермы, лобковых волос на месте преступления все равно нет, так что это бессмысленно. И нет, я не педофил, так что не интересно, — возможно, выходит это излишне грубо по отношению к пострадавшим от педофила детям. Игорь вполне мог бы прикрыться тем, что перегорел, но на сам деле он не таким был, сколько себя помнит, ещё до всей этой канители с работой в органах, ещё до института. Нет, чувства у него не отрофированы, и какая-никакая эмпатия у майора есть, ему, вон, совсем не доставляют удовольствия все эти прохладные рассказы двух храбрящихся детей о растлителе, ему не все равно, что от каждой их нарочито весёлой детали, слова, подробности капает ядом, разьедая сердце, вот только показывать это Игорь не считает нужным, да и не умеет, если честно. Он встаёт с дивана и собирается уходить, как Аня вцепляется в его брюки отчаянно, и по щекам текут слезы, только вот глаза её — яростные, горят чистой ненавистью, ребёнок не должен иметь такого взгляда, и он не должен боятся до ужаса любого взрослого, не должен дрожать от страха, плохо замаскированного под бравадой. — Подождите, Игорь! На него что-нибудь есть? Он сядет? Его казнят? Пожалуйста, скажите, я все что угодно сделаю, только скажите. Игорь говорит то, что может быть использовано против него — что Петр Иванович получит по заслугам, и тут же добавляет про пожизненное заключение для педофилов. В конце концов, смерть от рук Чумного Доктора тоже можно назвать пожизненным, в сырой земле. *** У Серёжи давно вошло в привычку разносить свой офис по кускам, разве что он старается не так часто ломать компьютеры и телефоны, беречь планшеты и не валить статуи — страдают только документы, все из которых хранятся в облаке да на серверах, а ещё он бьёт кружки. Все это — его истерики — началось ещё когда он сидел на дешёвых нейролептиках и устаревших антидепрессантах — сколько он не превышал суточные дозу, как не ловил приходы и долгие лихорадочные сны, как не рвало его и не выкручивало судорогами кисти рук и ноги не било судорогами, его истерики это не купировало — сколько раз он разбивал свой драгоценный телефон и скудную свою посуды до скоблах в углах, облупившуюся штукатурку. Он не мог себя контролировать, не мог усидеть на месте, все рано или поздно переходило в брошенные об стену жестяные кружки и раздолбанный ноутбук, даже когда это было фатальным для бедного студента. И никакие нейролептики за тыщу баксов его не избавили от заламывания рук и раскиданных по полу папок и листов, он ходит по ним, и не чувствует ни капли раскаяния, а в следующее мгновение ему жалко до слез, он садится на корточки и пытается спасти то, что ещё можно вернуть на свое место на рабочем столе. Ему самому от себя смешно — сколько не отнекивайся, а Серёжа всего лишь истеричка, и вся эта дурь с голосами в голове — от безделья. Тем более, ему некогда разбрасывать бумажки, и собирать их тоже, да и не перед кем продолжать этот концерт — Марго, поди, устала от его жалких попыток манипулировать и давить на жалость. Дети, сейчас важнее всего дети — Птица наконец-то перестаёт его отвлекать и мыслит Серёжа наконец-то ясно. Они свяжутся с Петром Ивановичем и попытаются доказать его вину так, чтобы в суде были не только косвенные улики и их слово против его. Он так и сделал бы на их месте, нет, он так и сделал, они с Олегом поступили точно так же, и пусть в этом не было никакого смысла — теперь Серёже приходится за ними наблюдать — как они вели себя с Игорем. Они прекрасно понимают, что никто им не поможет, кроме них самих, они больше не доверяют это прогнившей системе. Догадка эта болезненно врезается в сознание. Их надо перехватить — прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Серёжа в лифте уже звонит Грому, но у того выключен телефон.