Радио самоубийц

Домофон они скидывают, так и не открыв Грому дверь, а он убеждается в своём предчувствии — плохо дело. Игорь уже думает уходить из детского дома, когда слышит взволнованный, если не сказать истеричный голос Серёжи, и пульс сразу же подскакивает чуть ли не до двухсот — ему совсем не нравится, как он звучит — осипший, грубый и тихий, и Разумовский срывается, задыхаясь, дышит ртом. Серёжа в отчаянии. — Гром, дети — они с тобой? Господи, скажи да, сука! Аня и Саша, где они, Игорь, где, блядь?! — Несмотря на осиплость, он взвизгивает через слово, нервничает так, что это передается даже через чертов наушник. — Успокойся. Я видел их пять минут назад. — Пятнадцать, Гром, прошло пятнадцать минут. Ты знаешь, что можно натворить за пятнадцать минут?! — Гром слышит какие-то стуки на фоне, от которых ему становится не по себе. — Найди их, Игорь, слышишь? Найди! — Серёж, я разворачиваюсь и иду проверять, не паникуй раньше времени, — Игорь судорожно пытается придумать, как успокоить Разумовского. — И да — выпей воды и табле… — Гром, блядь! У меня нет, нет транков, нахуя мне транки, скажи, нахуя? А если сейчас выпью нейролептики — меня развезет, мне нельзя, чтобы развозило, нельзя… — Сережа бормочет, не разжимая челюстей, рассказывает все это будто не Грому, а себе — оправдывается, что рецепту не следует ни черта. Игорю этот надрыв, отчаяние это совсем не нравится. Еще и собственный голос звучит неприлично мягко, сочувственно, и сердце колотится как сумасшедшее, и перекачивает оно вместо крови жалость — ужасное, оскорбительное чувство — скажи банальность, но Серёжу ему жалеть не хочется совсем; скажи банальность, узколобую установку повторит: жалеют слабых. Отец мог бы им гордится, вбил, блять, в голову так, что не избавит от этой срани Игоря ни один мозгоправ. А Серёжа… Серёжа не слабый, у него яиц хватило сжигать плохих людей заживо и держать съезжающую крышу. А ещё его Серёжа смог сохранить в себе небезразличие, эмпатию — называйте как хотите. Обычно маньяки со временем черствеют, даже те, что несут возмездие. Их чувства притупляются, и то, что раньше побуждало их на «праведные» действия, то, чем они горели, «спасая» невинных, со временем заменяется на одну лишь нечеловеческую ярость и одержимость сиротками, изнасилованными педофилом. Жестокое убийство «неверных» становится чистым кайфом, и с каждым новым трупом им нужно больше — больше страданий жертв, больше мучений, и пытки становятся все изощреннее, теряется та аккуратность, они теряют контроль и тех, кого держали неделями, педантично сохраняя спокойствие, стараясь насладится каждым новым актом, растянуть удовольствие, убивают за пару дней. А Серёжа не такой, у Игоря же двойные стандарты, и как его ни воспитывали, психопатом он был, психопатом и остался. Это был только вопрос времени — когда именно сорвет ему крышу от рыжего паренька. Голос Разумовского его достигает, когда Игорь уже открывает калитку, чтобы уйти, и тут же быстрым шагом возвращается обратно, в детдом. Даже не спрашивает у Сережи, почему вдруг он так разволновался — понимает, что Разумовского сейчас лучше лишний раз не беспокоить, не давать поводов для истерик. Через домофон его спрашивают, нахуя он тут крутится, и даже требуют показать удостоверение и бумажку, заверенную нотариусом, что его можно к детям подпускать, ведь тот, кто ловит педофилов, сам педофилом и является, раз эта тема его так волнует — Эльвира, конечно, так на самом деле не думает, говорит просто чтобы сказать, этот Гром вместе с Надей ей все мозги уже выели чайной ложечкой и до сих пор не отстали. А сам Гром времени не теряет и тоном, не терпящим возражений, спрашивает, где сейчас Аня и Саша. Игорь сейчас не в том положении, чтобы слушать болтовню эту бессмысленную — у него все еще сердце под языком, за гландами колотится — Серёжа отключился, и бог его знает, где он сейчас и чем занят, вполне возможно, лежит в отрубе, нажравшись колёс, и ловит приход — Игорь видел, как закармливают шизиков, чтобы они слюни пускали, глядя в потолок — Серёжа же выглядит достаточно бодро на своих, людей вон даже убивает, не оставляя улик. Неприятно думать о том, что он так может и коньки откинуть от передоза — при нем он тогда выпил сразу несколько, и тут же начала страдать координация. Что же лучше, а, Игорь? Очутившийся в одиночестве Серёжа, или то, что он сейчас в этом одиночестве хуй знает где, взвинченный, эмоционально неустойчивый, такой серийный убийца вполне может наделать глупостей. — Да здесь они! Саша, Аня, а ну сюда идите! Что вы опять натворили?! И тишина. По спине Игоря пробежала волна мурашек. Опоздал, значит. Ушли уже. И до Грома понемногу начало доходить, куда именно они могли направиться и почему так нервничал по этому поводу Разумовский. — Когда вы видели их в последний раз? — Да только что здесь были! Наверное, опять гадость какую задумали, стыдно на глаза мне попасть! Прежде чем Надя выбегает к Игорю, он слышит перепалку — Надю зовёт Эльвира и спрашивает, где эти проказники, а Наде стоило только посмотреть на игровую комнату, чтобы понять — детей там нет. Домофон они скидывают, так и не открыв Грому дверь, а он убеждается в своём предчувствии — плохо дело. Надя спускается быстро, открывает дверь и в ужасе говорит Игорю, что детей нигде нет. Гром спрашивает ещё раз, когда их видели в последний раз. Интересуется, есть ли у них деньги, есть ли из детдома другой выход. — Нет конечно! Только этот, и все окна закры… — девушка прерывается на полуслове. Гром замечает, как она испуганно распахивает глаза, и лишь устало вздыхает. — Где это окно? — Оно с другой стороны, через него дети раньше убегали, но мы его заклеили, даже ремонтников вызывали, не могли же они… — ее голос дрожит, и Игорь замечает это, но на сочувствие у него сейчас явно нет времени. Тут же выходит Эльвира, вот только вместо беспокойства да паники она чувствует раздражение одно. — Крутились твои детки у того окна, я же говорила: за этой пигалицей глаз да глаз нужен! — Сейчас не до этого! Повторяю: деньги у сирот есть?! — Грому уже начинала надоедать вся эта картина с воспитательницами — одна слова сказать не может, зато другая злорадствует, а помощи все равно никакой. — Нет конечно! Они не могли далеко уйти, надо искать! — Надя рефлекторно тянет ладонь в маленький кармашек и замирает. — Украли, да? Говорила же тебе, идиотке — спиздят! Послушайте, майор, эта Наденька ваша носила деньги прямо так, говорила ей — перепрячь, так нет же, наши детки хорошие, они никогда! Игорю сейчас не до мелочных, блядь, склок двух клуш — так Игорь выражается вот в таких вот случаях — когда два подростка украли у воспитательницы деньги и за эти чёртовы пятнадцать минут могли натворить делов. Еще и непонятно, где их искать. Было бы лучше, если бы Гром мог сейчас не выяснять, куда именно чаще всего убегают дети, не отмахиваться как от надоедливых мух, от «да они никогда, да как вы могли подумать!», а начать действовать, но пока не мог, выяснить хоть какую-нибудь информацию было необходимо. Домофон снова неприятно пищит, и в дверях показывается парень, лет семнадцати, с козлиной бородой и конским хвостом. — Я знаю, куда они пошли, — говорит он весело, еле сдерживает улыбку зубастую и смотрит ядовито на воспитательниц, и на Грома точно так же, снисходительно, с мрачным весельем. Эльвира уже хочет сказать ему привычное «Кирилл, рот свой поганый закрой!», вот только проглатывает она вместе со слюной, разве что воздух уже втянула сквозь зубы и посмотрела раздражённо — при Громе она такого не скажет никогда, только поздно спохватилась, Гром слышал уже достаточно, какой теперь смысл из себя строить примерную нянечку для этих прелестных ангелочков. — Говори. Игорь возвращает себе спокойствие, голова холодная, и эмоции все под контролем, не до них сейчас. — Да, скорее всего, они уже у ребят, я видел, как они в такси садились.

***

Аня, когда вылезла из окна, тряслась как осиновый лист на ветру, пронизывающем до костей. Со второго этажа надо забраться на перестройку, а с неё уже на старый, неровный совсем, буграми весь покрытый асфальт — сквозь него в июле пробиваются одуванчики, а сейчас он голый. Девочка никогда так не делала, ни разу — оказывается, это страшно до чёртиков, кажется, что ноги соскользнут с подоконника, и она улетит, распластается на козырьке, сломает позвоночник, раскрошит ребра, и те проткнут насквозь лёгкое. Утешал её лишь названный брат — Саша страхует её, и если она упадёт — поймает. Аня улыбается как можно смелее, разнузданно, с азартом, показывает, что не боится, хотя холодно ей в короткой юбочке и так неприлично перед мальчиком, пускай и зовёт его братом. Девочки не должны соблазнять мужчин, ведь худые девчачьи ноги и юбка, ничего не скрывающая, так и соблазняют мальчика, и в любой момент он может потерять контроль, и Анечка будет виновата в этом сама. Это она украла нож с кухни, она открыла окно, так почему сейчас трусит?! До слез обидно! Как только дошло до дела, она спасовала, трусиха! — Давай, я тебя поймаю, Ань, ты же мне веришь? Говорит тихо, чтобы дети не услышали и не помешали их побегу, и улыбается так, что больно на сердце от этой улыбки становится — девочка закрывает на секунду глаза и прыгает, тихо, безмолвно и целую секунду она жалеет об этом прыжке, никогда не хотелось так сильно, отчаянно, страстно повернуть время вспять и в окна эти даже не смотреть, взять Сашу за руку и спрятаться ото всех в спальне, и читать вместе любовные романы, да хоть яростно ненавидимую Алису, этого ужасного Кэрола! Аня зажмурилась, и сразу же ее правую лодыжку будто бы выбило из сустава — это больно, очень больно, до слез, и не вскрикивает она лишь потому, что прикусила до крови язык. И мозг будто бы расплатился, Аня позабыла каково это — кричать, обезумела в страдании, потеряв дар речи. Она вцепляется до боли Саше в руки, лбом касаясь его плеча и тихо, неслышно хнычет, а руки дрожат, Аня не дышит. Саша спрашивает, все ли с ней в порядке, чувствуя гнев и ярость, разливающиеся по венам — не смог её поймать, не успел, как же он себя ненавидит, и бессилие — оно ужасно, оживший ночной кошмар. Девочка чувствует, как её обнимают так, что останутся бледно-жёлтые синяки, да и сама хороша — ногтями впилась до полумесяцев бордовых. — Нам надо спешить, Саш, сможешь помочь мне слезть? Мальчик ей возражает и, не смотря в глаза, говорит, что пойдёт один, как изначально и хотел, Петру Аня нравилась гораздо больше нескладного Саши, и её он целовал в щеку, как ему казалось, нежно и невинно, ведь перед ним прекрасная, нежная леди, она ещё не стала шлюхой, не научилась ломать жизни. Саше же досталась тяжёлая рука на горле, синяки на лопатках, когда его вдавили в стену, и все что он мог — стараться вздохнуть, сглотнуть вязкую слюну, пока мужчина трогает его грубо, небрежно, сжимая плоть до Сашиных хрипов. Но Аня не сдаётся, она разворачивается и неловко свешивает ноги с края перестройки — Саша слишком уж долго думает, что делать. Оцепенев, он беспомощно наблюдает, как девочка не смотрит на него и отчаянное «Ань!» игнорирует, соскальзывает с края и едва не падает на холодный асфальт — во рту снова привкус крови, ведь ей нельзя кричать, нельзя волком выть, когда так больно, но сквозь страдания свои она улыбается Саше и говорит прыгать сюда, к ней, ведь это не страшно совсем, особенно когда обе ноги целы, как у Саши. Он не должен это делать — впутывать во все это любимую свою сестру, Аня обычно мягкая, уступчивая девочка и быстро сдаётся, никогда не идёт против взрослых, сейчас она ему угрожает, если он посмеет её бросить — сдаст воспитательнице, и не потому, что волнуется за него, нет, Аня, его любимая Аня, хочет быть той, кто всадит нож, или — что ещё хуже быстрой, но мучительной смерти — той, кто запишет все это на диктофон, и тогда над ним будут надругаться в тюрьме. Саше ничего не остаётся, кроме как ловко спрыгнуть на землю и тут же обнять Аню, так, чтобы она на него опиралась. — Сильно больно? — брат смотрит на Аню с волнением в больших глазах, пытается уловить в выражении ее лица хоть какую-то черточку, показывающую, что ей и правда сейчас больно и тяжело. — Пустяки! Нам надо спешить, скоро хватятся, — девочка храбрится, блефует — ей ни в коем случае нельзя показывать свою боль и слабость. — Ань, ты не можешь бежать в таком состоянии. — Это кто тебе такое сказал? Совсем не больно, — девочка в доказательство специально наступает на больную ногу и старается не морщиться. Это больно, очень, но сустав не сильно распух, Аня хитрит, стараясь ступать на носок. До забора они доходят быстро, стоило девочке опереться на него, так и дошли до злополучной ограды — им повезло, что у них такие хорошие «друзья», что никто им не мешает ускользнуть, и это не сарказм — возможно, впервые за время, проведённое в этих стенах, они с Сашей чувствуют благодарность, и сердце ноет от этой «любви», она прощает все обиды разом и даже задирающий их Кирилл видится им лучшим другом, самым лучшим старшим братом! В заборе есть дырка — выломанный железный прут никто так и не починил. «Наверное, надеются, что мы растолстеем и не пролезем», — весело думает Аня. «Откормят нас на подачки педофилов, как свиней», — вторит Саша. Первым пролезает он, и подаёт сестре руку. Та медлит, стараясь ступать так, чтобы боль была терпимой — но у неё нет ничего серьёзного и девочка просто воображает, придумывает, чтобы пожалели, она и так это знает, вот только что с этим делать, не имеет ни малейшего понятия, нужно просто для себя уяснить наконец, что вот так манипулировать людьми — очень плохо; и идти ей нужно по-нормальному, не застревать между прутьев, зажмурившись, стараясь отдышаться, как загнанный в угол зверь. Саша буквально вытаскивает её силой, и девочка ему благодарна, от всей души — у него настроение меняется, и вот он уже готов тащить её с собой, даже если та будет вырываться, но намерение это живёт только лишь одну секунду, а после захлёбывается в вине, и желчь подступает к горлу, а взгляд размывает от слез, но Саша сердито вытирает влагу кулаком и, крепко держа Аню, сворачивает во двор серых панелек, они петляют по смутно знакомым дворам, воровато оглядываясь через плечо, и останавливаются около неприметной пятиэтажки на облупившейся детской площадке, где никого нет — одна сломанная качеля и пустые бутылки из-под пива в песочнице. Они тихо, вполголоса решают, кто вызовет такси — Аня звонит со своего телефона и мило беседует с девушкой оператором, сообщая, где они находятся и только посреди разговора до них доходит, что самое важное они не сделали — они так и не позвонили Петру. Как, если они у него в чёрном списке? И весь их план коту под хвост, у них не выйдет ничего, все это было бесполезно! Предательская мысль проносится кометой перед глазами, обжигает до мяса кожу и пустые глазницы, где кровь запеклась до черноты. — …какой у вас подъезд? — Ой, извините, уже не нужно, мы, кажется, видим автобус! — Аня тараторит и сразу отключается, судорожно сжимая телефон. Девочка старается отдышаться, успокоиться, чтобы не кинуть смартфон — с каждым вздохом желание это, намерение, только крепнет. Лёгкие работают вхолостую, безрезультатно, зажмурены до цветных точек перед зрачками глаза. Аня все никак не может вздохнуть — девочка хрипит, а щеки уже влажные, солёные, слезы капают на воротник её кофты и все не останавливаются. Саше смотреть на это — хуже всего, что в его жизни было, ведь перед ним разбитая, измученная сестра — ей плохо, плохо в эту секунду, сейчас, а все остальное он уже пережил, оно прошло, оставив его наедине с рыдающей Аней. И он ничего не может с этим поделать. Только одна причина Сашу заставляет не плакать у неё на плече и не биться у её ног в истерике; все будто бы на секунду темнеет, и паника отступает, а в голове так пусто, и нет никаких эмоций, и никогда не было в голове так ясно, впервые за годы горе притупилось, оставив после себя одну безупречную логику, будто бы он, как буддистский монах, отринув все человеческое, наконец пришёл к нирване, разорвав колесо сансары, прервав цикл воплощений. Им нужно найти способ связаться с Петром. Номер у них есть, только вот они занесены все в чёрный список. Вот только туда заносится номер, а не устройство, номер же привязан к симке, значит им попросту нужна новая симка! Осталось только понять, как её достать. — Помнишь, когда мы ходили в кинотеатр, проходили мимо ларька? Там кажется можно купить сим-карту. Денег должно хватить, а если нет — украдем ещё! Саша заглядывает в глаза сестре — таким серьёзным и собранным, решительным она его никогда не видела. Он даже выглядит гораздо старше, почти как Кирилл, и сжимает мягко её плечи, заглядывая в глаза, и эта его «взрослость» передаётся ей, ужас, сдавивший её тонкую шею, отступает, и девочка снова может дышать — ей все ещё сложно, и лёгкие болят, и она задыхается, но больше не чувствует себя в шаге от обморока, и под ребрами ныть перестало. Она так и знала, что все эти чувства, все это — для того, чтобы её пожалели и решили за неё все проблемы, чтобы сесть на шею и свесить ножки, и от этого горько так, противно… Аня всхлипывает, ничего с собой поделать не может, и накрывает его руку своей, держится за чужую ладошку и тихо угукает, слабо улыбаясь. — Я помню, где он, мы там ещё журналы смотрели? Он должен быть на той стороне, нам надо выйти на дорогу, она тут большая одна такая, с трамвайной линией! — Отлично! Пойдём, Ань, — и, наклонившись к её уху, он шепчет: — Сломаем ему жизнь? Девочка подыгрывает ему:  — Или убьём? — и улыбается совсем иначе, чем раньше, без следа той привычной доброты в уголках глаз и морщинках возле рта. — Или убьём. В глазах его горят огоньки, солнце, выглянувшее из-за туч, так преломляется в них, играет причудливо, что не оставляет ни следа той неуверенности. «У Саши очень красивые глаза» До киоска они доходят меньше, чем за десять минут, Аня немного прихрамывает, нога все ещё беспокоит её, неприятно ноет, когда наступает — у страха глаза велики, девочка так испугалась, что её сломала, когда прыгнула, что сама себя накрутила. Обычный бело-синий киоск, в нем продают прессу и всякие игрушки, придуманные для аутистов, и висит огромный плакат сотового оператора — за пару сотен можно подключиться, и даже дают месяц безлимитного интернета в подарок. У них есть всего пятьсот рублей на двоих, как раз хватит на одну симку и проезд на такси — если он их только не заберёт отсюда сам. Вокруг них сейчас многолюдно, но никто не обращает на них внимание — одеты они хорошо, опрятные, ничем не отличаются от столпившихся у киоска смеющихся подростков. Разве что у них нет рюкзаков за спиной и модной девчачьей сумки тоже. К окошку подходит Саша — он выглядит постарше, и глаза у него не опухли от слез и в них не лопнул капиляр, так что Аня ждёт его, крутится рядом, рассматривая журналы на витрине. Саша просит у улыбчивой бабушки с седыми кудрями — «у неё ещё помада яркая такая» — одну симку и протягивает ей купюру.