Радио самоубийц

Серёжа чувствует себя неуютно, прячась в кофейне с видом на главный вход офисного здания, где заседает Петр Иванович последние десять лет. На Разумовском чёрные очки и бейсболка, худи, джинсы и ни сантиметра голой кожи, руки у него в карманах; в другом кармане, внутреннем, лежат простые чёрные перчатки. Он знал, какой опасности подвергает себя и других, когда брал их с собой с одной-единственной целью — не оставить следов. Знал, что должен придумать план, следуя которому никто не попадется. Вот только Птица все шептал, чтобы тот заканчивал эту галиматью и начал думать о том, как в случае чего спасти собственную жопу, чужие судьбы не должны его интересовать — на то они и чужие. В конце-концов, устав от препирательств с самим собой, Разумовский пришел к выводу, что собственное алиби ему никак не помешает. А о других он подумать еще успеет. Усевшись поудобнее возле окна, из которого хорошо видно улицу, Разумовский достал телефон и непослушными пальцами начал листать контакты, остановившись на имени собственного психиатра. На кнопку звонка он нажимает быстро, чтобы не передумать, и сразу же начинает что-то часто-часто набирать на экране, пока в динамике слышны слабые гудки. Фильтр «Офис» был выбрал и установлен фоном на звонок за пару секунд до того, как его собеседник ответил и произнес серьезное «Алло, Сергей, что-то случилось?», однако вместо шума голосов, звона посуды и хлопанья дверью услышал лишь монотонный звук — его собеседник явно набирал сейчас что-то на клавиатуре. — Здравствуйте, доктор, — произносит Сережа голосом уставшим, больным, явно не похожим на голос того, кто собрался убивать. Актер из погорелого театра. — Знаете, ваши таблетки… Они мне не помогают. Я чувствую себя просто ужасно. — Вы уверены, что соблюдаете мои предписания? — доктор уже представил себе своего пациента: в домашнем халате, держится за голову, при этом все равно сидит за столом и работает, потому что не может без работы своей, не знает ничего, что может быть важнее для него. — Да, конечно, — навязчивый, издевающийся шепот Птицы «лгун» ему не нравится, но он старается делать вид, что не слышит его. — Может быть, вы сможете приехать завтра и скорректировать рецепт? — в голосе Сережи слышится такая, казалось, неподдельная надежда на лучшее, что даже психиатр ему верит. — Хорошо, я приеду завтра, как только смогу. А до тех пор постарайтесь, пожалуйста, меньше работать, — голос его холоден, но показывать свое волнение о пациентах он не может, не должен. Но Сереже это и не нужно, он и так понимает, что добился нужного ему эффекта. — Спасибо вам большое, я постараюсь больше отдыхать, — доктор слышит, как закрывается крышка ноутбука, и успокаивается. Попрощавшись, он кладет телефон обратно в карман и начинает бесцельно смотреть в окно, не в силах выцепить из толпы отдельного человека. Чувствует он себя так себе — весь запал его пропал, как только он сел в серый неприметный седан у которого он каждый раз меняет номера — тогда-то и ощутил себя одиноким, потерянным мальчишкой из далёкого детства. Можно ли его назвать счастливым? И да, и нет — ярлык этот Серёжа меняет по сотни раз на дню и ни один частный психиатр не помогает ему наконец-то определиться. Тот бунт, когда они вместе с Олегом из столовой вынесли все, чем можно убить взрослого, и скальпель из больничного крыла — было ли это актом отчаяния, было ли им тогда до безумия страшно, и в агонии детское сознание не переламывало мясорубкой разбитые стёклами вовнутрь розовые очки? Серёжа ответы на эти заковыристые вопросы знает, только когда он телом не владеет, растворяясь в Птице, а так — ничего, кроме пренебрежительных сардонических ухмылок, скепсиса, он и не ощущает, и воспоминания никакого отклика в нем не вызывают и цена им — очередной проходной сериал, сделанный по регалиям Гравити Фолз, такой, что пытается пролезть в его ленту во вместе. Аню он видит буквально несколько секунд перед тем, как девочка скрывается в толпе — Серёжа замечает ее только благодаря юбке яркой, неродной для серой толпы. Недопитый лимонад берет с собой, чтобы выкинуть дальше, вылив содержимое в другую урну. Инстинктивно поправляет очки, выходя из кофейни, и идет следом, в упор смотря на знакомую по фотографиям девочку — на ней одежда не по погоде — когда знаешь, что они из детского дома сбежали, сразу обращаешь внимание и на то, как неуверенно они держаться в толпе, и на то, как извиняются, стоит столкнуться с кем-то, как смотрят под ноги, не поднимая взгляд, и стараются держаться непринуждённо… Это все одетая не к месту мини, без колготок, остальное ему сказал молчавший доколи Птица, обычный человек с такого расстояния не заметит ничего, только выродок его больной психики, паразит, делающий из него суперзлодея. Дети останавливаются в сторонке, рядом с витриной, Аня заинтересованно смотрит на манекена, пока достаёт телефон — старается отвлечься и набраться храбрости, как перед прыжком — даже вдыхает полные лёгкие и задерживает дыхание, слушая длинные гудки. Их догоняет Серёжа. — Аня, Саша? Наконец-то я вас… Фразу обрывает на полуслове. — Кто вы?! — вперёд выходит Саша, закрывая собой сестру, смотрит грозно, но под всей этой шелухой он попросту испуганный ребёнок — пока они добрались до офиса Петра Ивановича, он только и делал, что строил из себя спокойного, непоколебимого лидера, опору для сестры. Самому-то не смешно, Са-а-аш? И сразу в голове паренька вспыхивает мысль: «Это конец. Мы попались». Он ужасно испугался, что их отсутствие обнаружили, что их нашли, что весь их план, все то, через что им приходилось проходить на протяжении нескольких часов — все было зря, потому что ни к чему не привело, их сейчас заберет в ментовку какой-то мутный очкастый мужик. Однако тот не достал удостоверение или наручники, к великому счастью Саши. Только протянул руку и произнес слишком по-доброму для человека, который хотел их поймать: — Меня зовут Сергей. Сергей Разумовский, — Аня, все это время прятавшаяся за братом, вдруг вынырнула из-за его спины и взглянула на незнакомца. Тот спустил очки на кончик носа, показывая лицо. Она знала этого человека — это тот самый программист, который помогает время от времени их приюту. Она запомнила этот жест, эту протянутую им навстречу дрожащую руку, запомнила голос, которым он только что представился — неуверенный, как у подростка. И вдруг ей захотелось подбежать к нему, рассказать ему все, доверить то, что сейчас так тяготило ее — и про план их, и про путь тяжелый. Она подняла голову, чтобы посмотреть в лицо. Глаза… Эти глаза были не глазами благотворителя, совсем нет. И не сочетались они никаким образом ни с жестом, ни с голосом. Эти глаза были будто чужими в теле. Не знали они, что сейчас происходит с Сережей, что он чувствует, когда видит этих сироток, и как его разрывает на части Птица, желающий сейчас как никогда сильно взять хрупкое тело под контроль. И ему почти удается — он смотрит на мир глазами Сережи и заставляет говорить то, что он хочет. Сережа пытается бороться, правда пытается, но безуспешно — ему остается только тонким голосом на краю сознания просить Птицу не трогать детей, не причинять им вреда, заботиться о них. Однако пернатое отмахивается от его болтовни, как от назойливой мухи, и переключает внимание на сироток, надеясь, что они к тому моменту не сбежали от страха куда подальше. Но нет, они, к удивлению, стоят, как и прежде, крепко держась друг за дружку, смотрят на него и будто объяснений ждут. — Я знаю, куда и зачем вы идете, — он кивает на офисное здание напротив, — и к кому — тоже знаю. Я не из полиции, — спешит добавить, как только замечает, как дети потихоньку начинают пятиться, надеясь скрыться в толпе. — Я хочу вам помочь. Мы ведь одного хотим, не правда ли? — улыбается так кровожадно, что у детей пропадают всякие мысли о том, что он сдаст их в полицию — скорее, сам убьет. Сережа видит, что дети напуганы, это, блядь, очевидно, стоило ожидать, что взрослый мужчина говорящий, с двумя жертвами серийного педофила, особенно такой — он, конечно, сейчас не Чумной Доктор, но внешний вид совсем к доверию не распалагает — это для таких же как он, взрослых, Разумовский — женственный парнишка, на свой возраст не выглядит, с рыжим каре и социальными навыками персонажа сериалов американских, из десятых, да ещё и отличается от них, тех, которые «не аутисты, нет, что вы такое говорите, аутисты же умственно-отсталые, ну и что, что они подходят под диагностические их критерии, да, мы списали со статьи в википедии, и будем весь сезон шутить про аутизм, но вы же должны понимать, в нашем высокобюджетном сериал трипл а, не может быть "этих", а ещё вот того мы списывали с психопата, но он тоже здоров!». Серёже приходится себя отвлекать на всякую ерунду, говорить про себя с самим собой про киношных психически-здоровых героях, или ещё лучше — переливать из пустого в порожнее, свое любимое, родное — зачем ему критика к своему состоянию, зачем осознавать, насколько он болен, как ненормален, и его диссоциативное расстройство личности прогрессирует, нет, не так — прогрессирует не оно, нет — Серёжа опять сбивается с мысли, думает о том, что у кого-то есть лесбиянка, насилующая приглянувшихся женщин, а у него психоз, и психоз этот день ото дня прогрессирует, и в конечном счёте… На губах играет тот же кровожадный оскал — он искренний, не натянутый, Серёже хорошо думать о расправе, ему это в кайф. Нет, не ему — как он оказался выкинутым из круга, лежащим на полу, удар в челюсть был таким сильным, о зубы разбил губу. Её порвало о зубы и кровь заливает, то, что он называет полом. Серёжа в шоке, он не верит, что это могло произойти — касается глубокой раны, её будто бы охотничьим затупившимся ножом… Птица никогда… Птица никогда не… Сережа зажимает то, что осталось от его нижней губы, пальцы становятся влажными, он весь в крови. Это совсем не больно, от шока он чувствует только тёплую кровь на подбородке, как она впитывается в черную ткань, будто бы тем самым ножом ему перерезали горло. — Ты думал, что можешь просто так изметелить, а? Знаешь как болели ребра, я даже вспомнил свою любимую Марию, ты же её тоже помнишь, а? Какое удовольствие было её избивать? Помню, я пинал её по беременному животу, как только Олег оглушил её, сколько кровищи тогда было… У Серёжи кружится голова, он сглатывает кровь, облизывает губу, пытается встать, слова Птицы до него доходят как через вату — вся его голова обмотанно плотным слоем, у него звенит в ушах, а в голове так пусто и темно, как не было даже когда он думал, что рассчитал смертельную дозу и тихо, безмятежно лежал на своей кровати в общаге. Тогда это тоже бы не Сережа, Птице захотелось словить приход, такой, как описывал ему сосед по комнате, ведь не зря же наркоманы так любят этот дешёвый, жизненно важный нейролептик, что его теперь отпускают только по специальным банкам и забирают в аптеке рецепт. Сейчас вместо того, чтобы блуждать по воспоминаниям, вспоминать, насколько Птица плохой, он пытается встать, но то, что сказал ему Птица пробуждает то старое, затертое до дыр и на жалкую секунду он видит перед собой женщину, с ранней сединой и бесцветным глазами, смесь серого, голубого и зелёного, в них не играет светотень, они тёмные, чёрные, она возвышается над Серёжей, занеся руку для ещё одной зуботычины, и вот в её спину врезается спинка стула, но Разумовский гонит от себя эти воспоминания, поднимается на ноги. — Ты сука, но не заслужил, — шепчет виновато, ему и вправду стыдно, он смотрит прямо в желтые глаза, «У хорошего мальчика Сереженьки наконец-то проснулась совесть?» — Птица показывает заостренные зубы, скалиться презабавленно. В реальности же Птица наблюдает, как Сашенька пытается его отвлечь, пока Анечка старается незаметно сделать дозвон Игорю Грому — девочка, это та, кто поставил майора на быстрый набор еще в такси, когда они ехали, Аня возилась с телефоном, Саша изо всех сил старался не глядеть с осуждением и гнать от себя мысли, что сестра могла попросту позвонить Грому, как только мальчик убьёт Петра или если они все-таки окажутся в его цепких лапах, она может попросту не захотеть умереть вместе с Сашей. Эта мысль — гладкая, предательская, она отвратительна. Такой она должна быть. Предательство нельзя прощать, но Саша Аню любит. Да, любовь отвратительна, ведь она застилает глаза и ты больше не сможешь ненавидеть. Все, что тебе останется — это в ногах стелиться у того, кто боль тебе причиняет, презирает, смеётся над тем, насколько ты жалкий — он уверен, что ты все ему простишь и не будешь злится, не захочется мести. Если Аня выживет, если она переживёт их — за одно это Саша готов биться, до конца, до последней капли крови. Смотрит глазами волчими, дикими на Чумного Доктора и не видит в нем того самого мстителя и их надежду на светлое будущее там, где полиция бессильна, все, что видит Саша — ещё одного безумного, опасного взрослого. — Я могу и сам позвонить своему парню, незачем так нагнетать, а то примчится сюда с пистолетом служебным наперевес, убьёт этот кусок дерьма и сядет на пятнадцать лет, а меня, видите ли, не возбуждает, когда за тем, как я его трахаю, наблюдают и дрочат другие куски дерьма — слышал, они все время наблюдают за свиданиями заключенных, даже за супружескими визитами, — Птица улыбается мечтательно, совсем не в отвращении, как могло бы показаться, хотя так яростно отрицает, что секс на железном столе и когда Гром в наручниках его совсем не возбуждает. Серёжа пытается до него добраться, но стоит на ногах так нетвёрдо, его шатает, и глаза его, в них застыла та самая смертельная тоска, и пока Разумовский вспоминает, пока мечется в кошмаре, снова и снова переживая свою актерскую драму, жалеет себя и вырывает рыжие волосы, клочками, с корнем, и даже не слышит он, как Птица говорит о сексе с даже не достигшими возраста согласия, изнасилованными детьми. Саша чувствует, как горят щеки, словно он сунул голову во включенную печь, и вот-вот кожа начнёт слезать, вот только реакция эта оторвана от того, как мальчик себя ощущает. Он хмыкает саркастично, как над хорошей шуткой, и говорит: — Ты мало того, что маньяк, так еще и пидор? Как тебе только столько миллионов перепало? Таким как ты место у параши! Мальчик не старается его обидеть, он попросту констатирует факт. Серёже сейчас не до сиротки, ругающего его, и не может он сказать ему, как плохо быть гомофобом в двадцать первом веке. А Птице похуй, как его называют — как не старайся оскорбить, ему от этого только веселее становится, улыбка болезненная, Птица старается, чтобы так было, ему приятно до чёртиков, боль эта кружит голову, да что там, Серёжа делает себе только хуже, кричит в агонии, повторяет «нет, нет, нет!», и Птица чувствует неаккуратный разрез до подбородка, ему это поднимает настроение, да и только. Птица игнорирует Сашу, смотрит Ане в глаза: — Ну так что? Мне позвонить Игорю? — он наклоняется ниже. — Только если ты поставишь на громкую связь. И оставайся на месте, иначе я закричу! — Аня с вызовом смотрит Птице в глаза, Саша делает так же, но как только девочка хочет подойти ближе, останавливает её рукой. Птица тут же достаёт свой смартфон, улыбка становится мягче, когда он видит как записан у него Игорь, да ещё и на быстром наборе он стоит, на единице — Птица с Серёжей боятся, один удаляет постоянно Грома из контактов, а другой его каждый раз воскрешает, придумывая все новые клички. — Дорогой Гром, если хочешь увидеть наших Гензель и Гретель, я скину тебе адрес. Спорим, ты уже был в этом кафе и я даже знаю, за каким столом сидел. — Игорь, они со мной, им ничего не угрожает, все хорошо. — Только принарядись, Гром, и так, чтобы мне… — Птица гаденько улыбается, но фразу закончить не успевает. — Не слушай его, Игорь, не слушай… — Серёжа не пытается остановить Птицу или забрать контроль себе, ему нужно лишь перебить его, не дать сказать то, что ему слышать нельзя. — Боже, твой Серёжа такой надоедливый! Он хочет, чтобы все, ну, мы с тобой, думали, что все, что его волнует — красная папочка, ты наверняка её видел, это дело… Кулак врезается в его челюсть. Серёжа разбивает ему лицо, ломает нос, но из круга не выкидывает, нет, просто говорит, тихо угрожающе: «Замолчи». — Что? Хочешь что-нибудь сказать Игорю, м? Или как всегда спрячешь голову в песок, Серёж, а, Серёж? Почему ты не остановил меня раньше, до того, как я сказал Грому, м? Может, потому что это твоё желание, а, Серёжа? А ты попросту слишком труслив? Серёжа стоит на самой границе круга, наблюдая, как рушится все то, что он своими руками построил, как Птица в очередной раз ломает его пополам, и говорит он Игорю одно простое слово, сам, пока Птица улыбается ему победителем, он торжествует, готов хлопать в ладоши, ведь ничего не может сравниться с тем, как Серёжа сдаётся, признает поражение, и в голосе его отчаяние. — Прости за этот цирк, Гром, я со всем разберусь, — хотел закончить на «Прости», хотел убежать, как всегда, отступить обратно в темноту, оставить Птицу одного и просто наблюдать со стороны, а после принять последствия своей трусости, прийти в себя посреди пепелища и жить дальше. — Уж постарайся, — Игорь звучит совсем не раздражённо, в голосе нет отвращения. — Игорь, ты ему доверяешь? — Саша повторяет то, что не смогла сказать Аня, слишком тихо в шуме толпы, его голос обрывается на полуслове. Конечно, Серёжа не пользуется своим козырем и Гром слышит шум толпы. Игорь не раздумывает ни секунды: — Да. Он не сможет причинить вам вреда, особенно когда я знаю, что вы с ним. — У тебя есть доказательства? Ты записываешь наш разговор? — не унимается Сережа. — Да. А тебе, Серёж, нечего бояться сообщника. Гром улыбается — все эти десятилетия бытия приличным человека… Как же сладко ослабить на шее поводок, шесть слов вдребезги разбили все то, что он так старательно выстраивал, вот он, стоит около двери квартиры бывших воспитанников детского дома, пока Надя ищет среди них Сашу и Аню. Серёжа улыбается, ничего поделать с собой не может, улыбка не радостная совсем и не счастливая — робкая и тусклая, он её такой держит, но Птица все равно видит в ней нежность и то самое счастье, которое так яростно отрицает Серёжа. — Мы подождём тебя в кафе. Игорь сбрасывает, чтобы вызвать себе такси, а Серёжа отступает глубже в темноту, уходит, не оглядываясь, с идиотской улыбкой.