Я не гребаный мальчик-который-не-мальчик-и-который-не-выжил, я теперь королева!

Давно Роберт не ощущал такого прилива ярости и сил. Смерть его приемного отца и правой руки подкосила Демона Трезубца, покуда он не был настолько глуп, чтобы не понимать, что именно Джон не давал этому сраному королевству развалиться на части. Роберт даже в своем нескончаемом тумане похоти и алкоголя осознавал, что должен был давно уже отправить старика домой, в Гнездо, мирно доживать свои дни и заниматься делами Долины, где вот-вот мог начаться кризис престолонаследия, так как эта селедка Талли так и не родила ему даже бесполезной дочери, не то что сына. Или воспитывать своего бастрада, который, как это ни странно, у него все же был и жил из всех мест в Утесе. Если бы Джон попросил, Роберт бы раньше узаконил мальчонку, а не тогда, когда старик уже слег. Он бы без проблем это сделал, потому что любил этого пердуна даже больше, чем кровных членов своей семьи. Его и Неда. Неда, о ком Роберт первым делом подумал, едва Джон умер. Нед, который был для него больше братом, чем Станнис и Ренли. Нед, к кому он с нетерпением отправился в эту его дыру, на Север, желая как можно скорее сделать его Десницей, чтобы они вместе могли исправить весь этот беспорядок, который воцарился в королевстве, что уж тут ерничать, по его гребаной вине. Нед, который его предал. Они были на границе Речных земель и Королевских, в гостинице, где расположился он со свитой, а остальные встали лагерем вокруг нее, когда их вдруг ночью нагнал Ренли. Бестолковый младший братец. Любитель турниров, охот и шелковых шмоток. Ренли, который был смертельно бледен, и заикался, когда потребовал с ним встречи наедине, чтобы поговорить о чем-то очень важном. Настолько, что он лично нагнал их караван в компании только пары домашних охранников, вместо большой свиты из оруженосцев, рыцарей, и пажей, которыми себя любил окружать. Лично, вместо того, чтобы отправить гонца или ворона. И попал именно в тот редкий момент, Роберт был сравнительно трезв и вообще не хотел иметь дело с делами королевства, которые его никогда и не интересовали, что не в последнюю очередь и делало его таким говеным королем, каким он был даже в своих глазах. Ведь он воин, а не сраный политик, пекло побери! Но Джона там не было, чтобы разгрести его очередное дерьмо, а Роберт не хотел развалить работу старика, который так усиленно держал это королевство в узде все это время. Опять же, Ренли был уже здесь. Да и новости могли быть впрямь важными. Какая-то часть него даже жаждала услышать об еще одном восстании Железнорожденных или пиратов каких, чтобы вновь отправиться в бой. Только там он ощущал себя чертовски живым. Как говорят, бойся своих желаний. Восстание и впрямь намечалось, но не из-за каких отбросов, а из-за драконов. Сраных вонючих драконов. Роберт не мог поверить своим ушам, когда Ренли начал что-то там блеял о каком-то там письме-заявление, которое сунул ему в руки своими дрожащими по дамски мягкими пальцами, узурпации, и драконах. Только осознал, что у Рейегара, этого проклятого ублюдка, преследующего уже второе десятилетие, хоть и гнил давно в броде, было живо еще одно отродье, решившее вдруг вернуть свою корону. И прятал его у себя все эти годы Нед. Прятал, потому что матерью девчонки была не та худосочная слабая дорнийка, или какая-то шлюха, которую Рейегар вдруг решил отыметь, вытащив в какой-то момент своей жалкой жизни все же кол из своего бледного зада, а Лианна. Его Лианна. И союз тот был не насильный, как ему хотелось верить, нет, как он верил, а законный. По крайней мере, так утверждалось в письме, которое он смял в ладони с такой силой, с какой хотел выдавить жизни из предателей, окруживших его со всех сторон, чего он даже не заметил, этой Висеньи… Таргариен, объявившей, что она истинная королева Вестероса и хочет вернуть свое. Висенье, которую Роберт видел в Утесе на турнире все эти годы назад, и с придыханием отмечал, как она похожа на Лианну. Только глаза были фиолетовые. Проклятые фиолетовые глаза, которые, как он думал, у девчонки были от Ашары Дейн. А она получила их от Рейегара. Эта девчонка была в пределах его видимости еще в Винтерфелле, или даже раньше, когда Нед вернулся из Дорна с костями Лианны и бастардом. Хах! Как Роберт впрямь мог поверить, что этот суровый и до безобразия благородный волк мог зачать дитя на стороне, когда только что женился на той девчонке, невесте своего старшего брата и посеял свое семя в ее утробе?.. «Наверное потому, что я хотел в это верить, как в то, что Лианна не сама ушла с этим отродьем, а ее похитили», — горько подумал Роберт, ощущая, как быстро дышит от ярости, горящей как дикий огонь в его груди. Он помотал головой. Нет, нет, нет. Лианна не могла сама уйти с этим беловолосым ублюдком, Роберт был в это уверен, как и в том, что небо голубое, а дерьмо воняет не фиалками. Рейегар совершенно точно ее похитил, и если взял в жены, то только против ее воли. Если вообще взял. Скорее всего, это просто жалкая сказка, сплетенная девчонкой и львами, чтобы придать этой лже-королеве законности и смыть с нее клеймо ребенка, рожденного от изнасилования. Да, так и есть. В ушах звучало его бешено бьющееся сердце, а душа рвалась в битву, чего не было очень давно. Он хотел сокрушить своим молотом всех предателей. Особенно Цареубийцу, которого стоило убить еще тогда, когда триумфатором вошел в Красный замок все эти годы назад. Ланнистера, чья преданность, как это ни смешно, оказалась не с его драгоценной золотой семьей, а с драконами, которым когда-то он служил. Или тот хотел сам сесть на трон, не удовлетворенный тем, что его проклятая сестра — королева Роберта, а его племянник станет королем после? Да и важно ли это? Львы Запада восстали, волки и форели, скорее всего, тоже. Боги, волки. Роберт хотел как убить, так и увидеть Неда лично, чтобы хорошенько встряхнуть его и закричать. Спросить, за что тот так с ним поступил?.. Почему так предал? Роберт ведь считал его братом. Считал своей семьей, а он?.. «Девчонка от его крови, он вырастил ее как свою, так чего ты ожидал? От насилия ли девка родилась, или нет. Нед слишком мягкий, чтобы бросить или убить любого ребенка и уж тем более дитя, в котором течет кровь Старков», — едко прошептал его внутренний голос, от которого он только отмахнулся. Точно так же, как хотел было отмахнуться от все еще что-то бормочущего Ренли, и немедля приказать сворачивать лагерь. Нужно было вернутся в столицу, Роберт хотел как можно скорее созвать знамена и раздавить гадюку. Убить эту наглую девку, задавив восстание в зародыше, а Нед. Он еще не знал, что делать с другом, который так предал его и… — Что? — вновь заревел Роберт, когда до его ушей, пробившись сквозь шум крови, стучавшему в ушах как боевой барабан, все же пробилось бормотание Ренли. Он схватил брата за воротник и притянул к своем лицу. Роберт увидел страх в голубых глазах, идентичных его собственным, и не удивился бы, если бы Ренли напрудил в штаны. Он всегда был слабаком и сопляком, надушенным духами чуть ли не сильнее, чем Варис и меняющий наряды почти так же часто, как все эти бестолковые курицы при дворе. Иногда, Роберт будучи хоть немного в сознание, не мог не задумываться, как вообще боги додумали сделать их троих: его Ренли с Станниса братьями. Они ведь вообще непохожи по характеру, а в их сердцах едва ли теплилась любовь друг к другу. Ярко-голубые глаза Баратеонов, темные волосы и схожие черты лица — это наверное все, что их связывало. Голубые глаза и темные волосы, которых не было у троих детей, рожденных Серсеей. Той самой, кто по словам Ренли… — …как не мои?! — продолжил кричать Роберт, все еще не отойдя от одного болезненного предательства, как ему в спину был воткнут еще один нож. Ренли затрясся сильнее. — С-станнис, — заикался он. — Ты-ты… Р-роберт… В-ваша светлость, вы же с-сами в-велели у-узнать, п-почему Станнис так п-поспешно покинул с-столицу… Роберт сильно тряхнул брата. — Сколько раз тебе говорил: не мямли, как девка, сопляк! — рявкнул он и притянул Ренли к себе еще ближе, почти уткнувшись носом в его нос и приподняв над полом, отчего тому пришлось встать на носочки. — Быстро говори, что ты имел в виду, когда сказал, что Джоффри с Мирцеллой не мои?! А чьи тогда?.. Ренли замотал головой так сильно, что было удивительно, как та не отвалилась. — Я-я н-не з-знаю! — воскликнул он, чуть скосив глаза, когда смотрел на его лицо так близкое к нему, и пытаясь оторвать его руку от воротника, который начал его душить. — П-правда, Роберт. С-станнис и почивший Десница вместе в-вели расследование, с-судя по б-бумагам, к-которые я нашел в покоях н-нашего б-брата. О-они нашли всех т-твоих б-бастардов и в-все о-они похожи на нас. Но не Д-джоффри и М-мирцелла. И-и в в-видимо П-пицель с к-королевой заодно. Он… Он н-наврал, что Д-джоффри родился р-раньше с-срока! Там б-были е-еще з-заметки с предположениями, что их о-тец кто-то из к-кузенов к-королевы, к-каких за эти г-годы было н-немало при д-дворе, но н-никаких имен! Клянусь! Роберт разжал кулак и Ренли с глухим стуком упал на пол, хрипло дыша и потирая шею, где выступила слабая алая полоса на том месте, куда врезался жесткий край его сюртука. Но он этого не замечал. На Роберта вдруг накатила слабость и на миг он испытал воистину детское желание горько и громко заплакать. В короткий срок потерять мужчину, заменившего ему отца, узнать о предательстве друга, и надвигающейся войне с еще одним Таргариеном, который просто отказывался умирать. А теперь еще и ошеломляющая новость, что его жена, ненавистная драная кошка, навязанная ему все эти годы назад, которую после смерти ее проклятого отца, он терпел только из-за детей… Она посмела наставить ему рога. Нет, этому Роберт не был удивлен, так как сам делал то же самое, да и плевать ему на то, с кем трахается за его спиной жена. Но дети!.. Он был почему-то уверен, что Серсея не настолько глупа, чтобы подсунуть ему бастардов вместо истинных наследников. Единственного, кроме золота, давно урезанного ее братом, что ей требовалось ему дать в этом богами проклятом браке, который ему был даром не нужен!.. «Но Стеффон был мой», — вдруг мрачно осознал Роберт, впервые за долгое время вспоминая о первенце, которого ему родила Серсея в первые годы брака. Тот мальчик был истинным Баратеоном. Он был черноволос, голубоглаз и здоров как бык. Именно в этом его так яро и уверенно заверял этот старик Пицель, чтобы уже через день печально констатировать, что еще утром живой и здоровый мальчик умер в своей колыбели, не прожив на этом свете и недели. Тогда Роберт был убит горем и не особо разбирался в причинах такой внезапной смерти здорового ребенка, но сейчас… Сейчас его вдруг начали гложить сомнения, что это была просто естественная смерть, часто забирающая без причины младенцев из своих кроваток. За грудиной еще жарче начал гореть пожар злобы от одной только мысли, что его первенца могли убить. Его единственного законного ребенка. — Что за шум посреди ночи, любовь моя? Дети напуганы, — вдруг услышал он насквозь фальшивый сладкий голос от двери самых больших комнат, какие королю могла предоставить эта жалкая гостиница. — И почему лорд Ренли здесь? Серсея. Роберт медленно повернул голову, ощущая жар во всем теле от ярости кипевшей у него под кожей, и почти ожидал ощутить, как из ушей повалит пар. Он несколько мгновений смотрел на эту надменную, холодную и высокомерную пизду, какой она была всю их совместную жизнь, и чувствовал, как помимо ярости в нем нарастает лавина ненависти. Но не такой, какая была прежде. Спокойной, изредка искрящей, но не обжигающей ненависти, большей похожей на привычку, которая тлела между ними, казалось бы, почти весь их брак. Ненависти, что не мешала им жить в одном замке, чаще всего игнорируя друг друга, а Серсее почти успешно порой делать вид, что у них есть хоть какие-то отношения, кроме траханья, и то, в последние годы сошедшее на нет, и даже называть его этим слащавым «любовь моя». Хотя и ненавидела его, наверное, даже сильнее, чем изначально он ее. Роберт видел это по ее зеленым — ужасным зеленым, как дикий огонь, которые никогда не сравнятся с серыми, какие он не нашел даже перебрав всех шлюх во всем королевстве, — колючим глазам, где царило отвращение к нему и пронизывающий холод, смотрящем на него с отталкивающе-красивого лица и искривленным в уродливой усмешке полным губам. Нет. Сейчас в нем вспыхнула та ненависть, что давала ему силы снова и снова махать молотом во время восстания несмотря на усталость и раны. Та самая, что помогла ему раздавать грудь Рейегара у брода, хотя он уже был ранен и очень уставшим. Та, за которую его и прозвали Демоном Трезубца. Она пьянила и придавала небывалых сил. Она имела вкус крови, которая оседала на языке и заставляла красной пеленой застилать глаза. Роберт издал еще один громоподобный рев и с небывалой скоростью бросился вперед. Серсея только и успела что шире распахнуть свои проклятые глаза, когда он подлетел ближе и схватил ее за шею. От страха в ее зеленых глазах Роберт ощутил почти садистское удовольствие. Он без труда прижал ее к стене, рядом с распахнутой дверью, отмечая какой-то небольшой часть еще ясного сознания, что в коридоре не было гвардейцев, которые обычно его охраняли. Зато начали появляться любопытные зеваки в лице их свиты и прислуги, но Роберт как отметил это, так и забыл. Все, что он видел сквозь кровавую пелену ярости, так это напуганное лицо Серсеи. Ее холеные руки пытались оторвать его пальцы от ее шеи, ногти царапали запястья, но Роберт это едва ощутил. Его зрение сузилось только до этой проклятой женщины, с которой прожил зря столько лет. Ни одна золотая монета, полученная от этого брака, не стоила того. Если бы дети были его, тогда Роберт бы и дальше просто игнорировал эту женщину, но теперь… — ТЫ УБИЛА ЕГО? — закричал он, и ударил хрипящую Серсею затылком о стену. — СТЕФФОН! ТЫ УБИЛА НАШЕГО ИСТИННОГО ПЕРВЕНЦА, ЧТОБЫ ТОЛЬКО ПОДСУНУТЬ МНЕ СВОИХ УБЛЮДКОВ, А, ПРОКЛЯТАЯ ЖЕНЩИНА? ТЫ И ВЕСЬ ТВОЙ РОД С САМОГО НАЧАЛА ПОДТАЧИВАЛИ МОЕ ЦАРСТВОВАНИЕ?! Мечущиеся из стороны в сторону глаза Серсеи, ищущие помощь хоть от кого-то, покраснели от того, как сильно он стискивал ее тонкую шею. Но это было не столь важно. Важно было лишь то, что Роберт заметил, как на миг ее лицо переменилось. В ее зеленых глазах мелькнул шок, недоверие и даже нотка какого-то превосходства. Заметил, что было еще нечто такое в этих мерзких глазах, что уверило его не только в ее измене и том, что дети, ею рожденные, не его, но в том, что только что озвучил. Она впрямь убила их сына. Убила, чтобы после него посадить на трон Джоффри, с которым Роберт никогда не ощущал родственной связи, а только разочарования, ведь он как зеркальное отражение ненавистной ему жены, совсем лишенный черт Баратеонов. Джоффри, который любил убивать кошек, был жесток с сестрой и слугами, едва ли мог держать меч в руках и ленился учиться, на что не раз аккуратно пытался ему указать Джон, чтобы он, как отец, повлиял на мальчика, в чьем будущем маячила корона и трон. Не его мальчик. Роберт оскалился, окончательно поддавший ярости, бушующей в груди и жажде крови, опаляющей крови. Он со всей силы вновь ударил Серсею затылком о стену. А потом еще и еще, едва ли слыша крики слуг и стражи, крики Ренли, и совсем не ощущая, как жена отпустила его запястье и стала царапать его лицо. И еще, и еще, и еще, пока Серсея не обмякла, в ее проклятых глаза не погас свет, а по его пальцам не потекла теплая кровь. Ее тело отяжелело, и Роберт без всякого почтения отпустил ее, бросив на пол как какую-то тряпку. Он тяжело дышал, а на его губах блуждала ухмылка. Роберт ощущал себя так хорошо, как давно не чувствовал, даже если злость и жажда кровь не затихла. Вместо этого она вспыхнула с новой силой, но в этот раз ее мог удовлетворить только мертвый драконий выблядок около его ног, раздавленный его молотом так же, как грудь Рейегара, которую не смог уберечь его глупый нагрудник, с россыпью рубинов на нем. Роберт поднял взгляд. На место криков пришла тишина. Слуги смотрели на него с ужасом, а сир Мендон и сир Меррин все еще сжимали гарды своих мечей, которые так и не вынули, ибо поклялись охранять королеву также, как и короля, но не от самого короля, вздумавшего ее убить. Страхом было перекошено и лицо этого сопляка Джоффри, который неподвижным взглядом смотрел на тело матери, чей затылок превратился в кашу и кровь окрашивал ее золотые волосы в цвет ржавчины. Не мой мальчик. — Трант! Мур! — рявкнул Роберт своим гвардейцам, с отвращением глядя на этого кукушонка, которого ему подсунула Серсея. — Арестуй ублюдка моей неверной жены и запри его! А остальным советую согнать остатки своего сладкого сна, и собираться. Потому что мы возвращаемся в столицу! Немедленно! И обернулся к Ренли, игнорируя оскорбленные вопли мальчишки, когда гвардейцы, после недолгого колебания, схватили его подмышки и поволокли прочь. Тот был бледен, довольно сильно дрожал, и судя по луже рвоты неподалеку, и тому, как он вытирал губы, его вырвало от вида мертвой Серсеи. Боги! И это его брат! Роберт хотел и его ударить, но сейчас кровавая пелена несколько спала с его разума, и он осознавал, что в данный момент из наследников у него был только Ренли. Ренли, которого даже при его жеманной натуре, в Штормовом Пределе, чьи лорды и солдаты ему скоро пригодятся, любили, возможно, даже больше чем его самого. И, может быть, даже Станниса, утаившего от него то, что они с Джоном обнаружили и бежавшего на Драконий камень, как собака поджавшая хвост. — Приведи себя в порядок, сопляк! — грубо рявкнул Роберт. — Теперь ты мой единственный наследник и ты не должен блевать от вида крови, которой вот-вот увидишь куда больше… Он выпрямился. — Ведь мы идем на войну, — мрачно закончил Роберт с почти темным нетерпением, и прикрикнул на ближайшую прислугу, чтобы они помогли ему одеться и приготовили ему лошадь. Его не волновало, что будет с трупом Серсеи, который все еще валялся в проходе, как будто та не была королевской особой и родовитой аристократкой, а обычной дерзкой шлюхой, нарвавшейся на не того клиента и чьей жизни грош цена. Роберт хотел как можно скорее вернуться в Королевскую гавань, чтобы созвать знамена, и хотел вновь взять в руки молот, ибо Демон Трезубца был вновь пробужден и жаждал крови. Жаждал битв и мертвых врагов у своих ног. Мертвых львов и драконов. И он настолько был в это погружен, что когда с первыми лучами солнца караван был собран и они со всей возможной скоростью направились в столицу, Роберт не осознал, что среди них не доставало юной Мирцеллы. Как и не знал, что когда войдет в Красный замок, обнаружит, что от его и так поредевшего Малого совета, кроме Пицеля, никого не осталось.