Небоскребы

***

      Моя жизнь изменилась за одну ночь — я думал об этом, глядя на то, как за окном сменяются пейзажи. Полуденное солнце было совсем не жарким, но дразнящие пучки лучей порой светили мне прямо в лицо. Взглянув на Тома, я позавидовал его темным вайфарерам и опустил забрало. Внимание, которое притягивал спорткар, днем стало более очевидным. Некоторые прохожие даже доставали телефоны, чтобы сделать фото, когда мы останавливались на пешеходных переходах и светофорах. Реддл этого не замечал, а мне, похоже, предстояло привыкнуть.              Глядя на него за рулем, я то и дело вспоминал все, что осталось за закрытыми дверями. Остаток ночи с Томом был вполне ванильным. Меня поразил этот контраст. Том был ласковым любовником, но когда замечал, что порой мне нравится грубость, — ловко подстраивался. Я списал это на то, что Реддл получил свою дозу садизма. А еще он ни разу не был брезгливым. Меня до сих пор бросает в жар от воспоминаний о том, как он целовал мои стопы. Я спросил у него, не нарушает ли это установленный им же этикет. Тогда он спросил у меня, чувствовал ли я, что доминирую. Как минимум то, что он сидел, а я лежал, не позволило мне дать утвердительный ответ. А потом он намекнул, что может меня связать, чтобы я не задавался подобными вопросами, и я, усмехаясь, заткнулся. После секса мы, вымотанные и удовлетворенные, не утруждая себя поисками одежды, курили на балконе. Я гладил его по лопатками, пока Реддл, опираясь на подоконник, делал медленные затяжки.              Утром «красная комната» перестала казаться мне столь жуткой. Рассматривать арсенал игрушек Тома было даже в чем-то забавно. Реддл, кстати, проснулся раньше меня, хотя я проспал всего пять часов. Неужели он и правда вампир? На фоне своего приподнятого настроения я позволил себе пошло пошутить:              — Коллекция “хуечков” у тебя тоже есть?              — Да. Засунуть тебе куда-нибудь один? — усмехнулся Том, опираясь о дверной косяк. Он стоял в шелковом халате нараспашку; волосы были все еще влажными после душа. — Вижу, что ты расслабился. Знаешь, вчера ночью я хотел проколоть тебе язык за болтливость, и сейчас это наказание кажется мне даже более заслуженным. — Улыбка Реддла стала коварнее, когда он увидел, как я изменился в лице. — Но я решил поступить иначе, — добавил он, и я облегченно выдохнул. Ничего страшнее прокола языка мне просто не приходило в голову.              Наказание оказалось своеобразным… Как ни в чем не бывало Реддл отправил меня в душ, потом накормил завтраком. Его омлет с беконом и тостами показался мне верхом кулинарного искусства. Мы свободно говорили о работе: я узнал, что Том выкупил «The Wizarding Time» семь лет назад. Когда я спросил его о том, собирается ли он в политику, Реддл удивился: «Тебе кажется увлекательным глядеть в бумажки, имитируя бурную деятельность? Оставим эти заботы другим». Я понимал, что в его глазах был наивным ребенком. Наши отношения пронизаны неравенством, и, по правде, я боялся, что вскоре ему со мной станет скучно.              А потом в дверь позвонили — курьерская доставка. По улыбке Тома я понял, что за бумажной упаковкой скрыто что-то относящееся к той деятельности, которой он любил заниматься по ночам. Когда мы расправились с завтраком, Реддл задернул шторы. «Закрой глаза, и не открывай, пока я не велю», — приказал он, прислонив меня к ближайшей стене. Я почувствовал, как он расстегивает мой ремень. Страх и интерес составляли странный коктейль, особенно на фоне воспоминаний о ночных пытках. Том приспустил мои брюки и белье, и меня окатило жаром от смущения. Сначала на члене оказалась его рука, потом по моему достоинству заскользило холодное кольцо. Я вздрогнул. Пока Реддл выполнял все манипуляции, мною овладевало нехорошее предчувствие. Что-то мягко клацнуло внизу, а затем Реддл сказал: «Открывай». Опустив взгляд, я увидел свой член заключенным в силиконовую тюрьму, увенчанную небольшим замком. Я не знал, смеяться мне или плакать.              — Надо же, я идеально угадал с размером, — удивился Том.              — Очень… мило, — заключил я, пытаясь отойти от шока. — И надолго это?              — Не знаю, — признался он.              — А что, если ты потеряешь ключи?              — Ты хочешь, чтобы я их потерял? — Реддл улыбнулся. И добавил: — Не пытайся его снять, если не хочешь себя травмировать.              Вот так все и случилось. Я ехал в машине Тома с ошейником, в поясе верности и с отметинами на теле. Было в этом что-то неправильное, развратное, но я попытался отправить это чувство на задворки сознания. На подъезде к дому я поинтересовался, когда мы встретимся в следующий раз. «Когда я посчитаю нужным», — бесцеремонно ответил он. Достав из бардачка записную книжку, Реддл оторвал лист и начеркал на нем свой номер: «Это для крайних случаев. ”Том, я сгораю от возбуждения” — к таким не относится». На прощание он ласково поцеловал меня в висок.              С того дня я полюбил водолазки и рубашки, причем последние я застегивал на все пуговицы. Дома ошейник было не скрыть. Я не был большим фанатом аксессуаров, поэтому «колье Реддла» на мне смотрелось особенно броско. В тот же день его заметил Симус, когда я выходил из душа:              — Только не говори мне, что это…              — Ошейник, — закончил я. С моей ориентацией Финниган смирился еще на первом курсе. Не без трудностей: по какой-то причине он опасался, что я захочу его трахнуть. Нет, Симус, конечно, был симпатичным, но почему-то подобных мыслей у меня никогда не возникало. В итоге мы не разговаривали месяц. Теперь ему предстояло смириться с моими новыми увлечениями (как и мне самому).              — Но ты ведь можешь его снять? — Я горько усмехнулся, и Симус посмотрел на меня, как на ненормального. Затем в его взгляде промелькнула обеспокоенность. Это он еще не знал, что у меня на члене. Не говоря уже о трех алых полосках на ягодицах и одной на плече. — У тебя проблемы? Как все прошло?              — Все прошло... неплохо.              — Это я вижу, — сыронизировал он. — Твое дело, — заключил друг в ответ на мое молчание. — Если у тебя будут проблемы, ты знаешь, к кому обратиться. — Финниган хлопнул меня по плечу, и я тихо выдохнул:              — Спасибо.              Поначалу, кроме легкого чувства дискомфорта, пояс верности не доставлял проблем. Идти в нем на работу было странным, но приятным чувством: Том будто незримо напоминал о себе. По пути я забежал в кофейню. Начало недели выдалось жарким. В стеклах небоскребов застыло ясное небо. На верхушке одного из них ярко отражалось солнце. Меня переполняло счастье. Я даже не предполагал, что оно будет недолгим.              В редакции меня поджидал неприятный сюрприз.              — Ты видел? — прошептала Гермиона, когда я устроился за рабочим столом. Отдел еще был почти пустым, но я заметил Римуса в его кабинете. Взгляд Рона был настораживающе хмурым. Когда я в непонимании уставился на них, Гермиона протянула мне газету. Точно! Я и забыл, что сегодня должен был выйти наш текст.              Отыскав нужную страницу, я пробежался по заметке глазами. Затем дрожащими руками я попытался вернуть газете прежнюю форму. И взбесился от того, что бумага не сгибалась так, как надо. Помню, как скрипнуло кресло, когда я резко встал. Пять размашистых шагов до кабинета Люпина. Беспардонно распахнув дверь, я громко спросил, не скрывая ярость:              — Это что?! — Я помахал перед ним сжатым в кулаке утренним номером. Римус стыдливо отвел глаза.              — Мне жаль, Гарри, — начал он, сокрушенно покачав головой. — Я знаю, что значил для тебя этот текст... Я боролся за него до конца. Таким был приказ начальства. Я сделал все, что мог.              — Вы вырезали самую важную часть текста! — возмутился я. — А в остальной так сместили акценты… — Бросив газету на стол, я обреченно провел руками по волосам. Горько. Как же горько. — Мне стыдно, что под этим стоит мое имя! Я думал, в этом СМИ нет цензуры.              — Обычно нет, — тихо констатировал Люпин. — Этот случай — исключительный. — По его виду я понял: он говорил правду. А потом он, прикусив нижнюю губу, внимательно посмотрел на меня и сказал: — Похоже, что это напрямую затронуло интересы владельца.              Что-то оборвалось во мне. Сердце тоскливо защемило. Я понимающе кивнул и медленно, на ватных ногах, покинул кабинет, тихо прикрыв за собой дверь. Перед глазами все плыло. Рон и Гермиона жаждали ответов. Но я взмахом руки указал, что это подождет. Я не мог подойти к ним в таком состоянии. Мой голос мгновенно бы меня выдал. Не глядя на них, я направился в курилку. Глаза страшно слезились, пока я тупо смотрел в окно, и дело было не в сигаретном дыме.              Я отчаянно схватился за ошейник в нелепой попытке освободиться. Как же я хотел снять с себя все эти побрякушки. Вертя в пальцах телефон, я боролся с тем, чтобы не набрать его номер и не начать орать в трубку. На языке был один яд. От всей этой ситуации хотелось выть. Мне нужны ответы. В чем конкретно наш материал задел «его интересы»? «Практически не вмешиваюсь в дела редакции». Смешно!              Мысли роились в голове. Я опасался худшего. Почему Том сделал это? Его бизнес лежит в абсолютно другой сфере. Может быть, он владеет частью акций «De Peers»? В таком случае доля должна быть незначительной, раз его нет в списке акционеров. От серии моих предположений ломило виски. Я не понимал, как связаны чертовы алмазы, убийства нескольких корреспондентов и... Том.              Не сдержавшись, я все же отправил ему сообщение: «Нам нужно поговорить. Об утреннем тексте». Это было наименее импульсивным из того, что я мог написать. Похвалив свою выдержку, я выкурил еще одну сигарету, но Том не отвечал. И это взбесило меня еще больше. Хотелось рвать волосы на голове.              За день мне удалось выжать из себя один абзац. Остальное написала Гермиона. Я не мог работать, и я пропустил обед, потому что меня мутило. Каждую секунду я проверял телефон на наличие ответа от Тома, но последним входящим по-прежнему значилось сообщение от оператора.              Он позвонил мне, когда я шел от метро домой. На трассе шумели проносящиеся авто. Висевший в небе диск полной луны застилали три рваных полоски облаков. Незнакомый номер — похоже на Тома.              «Удобно говорить?» — «Какого черта, Том?!» — «Не хотел отмывать твою кровь от асфальта. Знаешь ли, во вторник у меня важные дела». — «Это не смешно!» — «Разве я смеюсь? Захотел сыграть в ящик вслед за своими родителями, а заодно утащить за собой своих новых друзей?» — «Ты преувеличиваешь». — «Вижу, ты большой знаток жизни». Я стоял на улице, но мне катастрофически не хватало воздуха. Один из водителей отчаянно сигналил поблизости. Где-то позади гудела сирена. Это заставляло меня чуть ли не кричать. Я тяжело провел рукой по волосам. От объяснений Тома камень с души свалился, и все же я чувствовал, что это не вся правда. Разве журналистов убивают после одного текста? Нет, убивают тех, кто начинает копать.              Я решил пойти ва-банк: «Ты знаешь, кто заказчик?». Том молчал. Он знал. Секунды казались мне вечностью, и это было хуже всякой пытки. «Знаю», — сказал он, и я сдавленно простонал в ответ. Я чувствовал бешенный ритм своего пульса в висках. «Так может поделишься?» — «Это тебе только навредит. Там, где находятся интересы большого бизнеса, мало места морали». — «Ты тоже так думаешь?» — «Не важно, что думаю я. Их нет, Гарри». — «Я хочу знать, Том. Мне нужно знать». В моем голосе сквозило отчаяние. — «Я скажу тебе имя, и что дальше? Набросишься на него с кулаками? Напишешь заявление в полицию? Что ты можешь сделать? Твои родители знали, куда они лезли. Я даже уверен, что им недвусмысленно намекали остановиться...», — Я не дал ему договорить. — «Откуда ты знаешь?» — «Знаю что?» — «Имя». — «Не трудно догадаться... Есть определенные красные линии, Гарри. Если речь идет о сотнях миллиардов футов, это о таких линиях. Думаешь, когда гибнут журналисты, все вокруг не понимают, что происходит?» — «Скажи имя». — Я оставался неумолим. Мне было плевать, насколько важен и богат был этот человек. Я был готов жизнь отдать за то, чтобы его жизнь превратилась в ад. — «В тебе говорят эмоции. Я не обязан делать этого, но когда-нибудь я тебе скажу. В любом случае, это не для телефонного разговора».              Перед тем, как повесить трубку, Том сказал, что мой текст был хорошим, и «прости». Я шел вдоль трассы и ревел. Одиночество было всепоглощающим.              Моя мама редко готовила. Она вообще будто не умела это делать. Обычно они с отцом были заняты работой. Самые вкусные блюда были у тети Петуньи, правда, кузен Дадли отбивал всякий аппетит. В день отъезда мама испекла овсяные блинчики. Папа любил их, а я нет. Неужели это так трудно запомнить? Я каждый раз удивлялся этому. «Вернемся через неделю. Не скучай. P.S. Полей их сиропом». Завернутые в пищевую пленку, еще теплые, и записка — ее аккуратный почерк, сердечко. Записка полетела в мусорный бак и блинчики вслед за ней. Родители так и не вернулись. Я больше не видел их. Не смог пересилить себя и взглянуть на их лица в гробу. И эти отвратительные блинчики, которые я ненавидел, — их я тоже больше не видел. Мне теперь их никогда не попробовать.

***