тактильно близки

приблизившись к стене

— Я, нет… Je ne voulais vraiment pas. Pas besoin de jurer. Je ne l'ai vraiment pas fait exprès. Pas besoin de me punir. Ne soyez pas en colère, — Серёжа говорил и говорил, запинаясь в словах лишь потому, что воздуха не хватало. В нём назревало чувство вины за то, что заболел. Он тонул в оправданиях, извинениях, шмыгая носом и теребя колечки, которые стянул с тумбочки, и принялся снимать их и надевать обратно. Раскручивал их на пальцах, цепляясь, как за последнюю надежду, чтобы сдержать подступающее комом к горлу волнение. Всё никак не мог усесться, менял позу за позой, то подбирая под себя ноги, то чуть ли не сползая на пол. — Тшш, я не собирался ругаться, а тем более, как ты выразился, «punir», — Волков звучал очень спокойно, но не равнодушно. Как будто просчитывал каждое слово, но одновременно так, как будто говорил от всего сердца. Французское «punir» прозвучало совсем иначе, голос опустился и стал грубее. Одиннадцатиклассник бился в догадках о том, специально ли это было или нет. — Я расстроился из-за того, что ты так внезапно заболел. Разумовский оставил возню с кольцами, потому что это уже не помогало. Сминал белую простынь, думал, что поможет. По его сознанию эхом разносилось одно слово. Он на автомате выпрямил спину, опираясь на спинку кровати.

«punir» — наказывать

Серёжа не понимал, как вообще сказал такое. Олег не тот человек, который бы… Это даже звучит нелепо. Щёки краснели, ногти вдавливались в ладонь, оставляя красные следы-полумесяцы, даже несмотря на простынь, которая должна была спасти. Парень вовремя себя поймал и остановился. За секунду до того, как появились бы первые капельки крови. Он погрузился в сознание. Забрать то, что произнёс вслух, уже не получится, но преподаватель, кажется, не собирался упрекать его за такую оплошность. — Спасибо, — прошептал очень тихо, замолкая на мгновенье перед тем, как продолжить, сменив язык, — merci de vous soucier pour moi. Выдохнул, мурашки ушли, а руки держали телефон более уверенно. Он обожал вставлять фразы. Слова. Плыл, когда ему давали прозвища на языке любви. Питал слабость к нечёткой «эр», когда говорил её сам и когда слышал от Олега. Улыбался, как чеширский кот, когда слышал французский, и по-лисьи щурился, когда доводилось болтать на нём самому. — С тобой по-другому никак, — Волков говорил мягко, его голос ласкал, как бархат. Обволакивал всю тревожность и превращал её в пепел. Парень в ответ смог выдавить из себя только: «угум». Предпочёл отмолчаться, чтобы не испортить момент. Он снова кидал в заметки запись, то ли усмехаясь, то ли смущаясь. Это было что-то между. Ему было в какой-то степени стыдно за то, что делает, но по-другому просто не мог. До одури хотелось запечатлеть красивую фразу. Сохранить в воспоминаниях или хотя бы в памяти телефона. Так вернее. Доверия больше, чем себе, у которого в голове ничего не держалось. — Сильно температурит? — преподаватель говорил взволнованно, с лёгким трепетом, который выдавало неровное дыхание, как у Серёжи. Парень уловил это совпадение, улыбнулся про себя. — Нет, не сильно, — Разумовский не любил врать, но умел. Перемешиваешь правду с ложью и звучишь убедительно, главное, верить самому себе. Ему просто не хотелось злить Олега словами о том, что ещё даже не измерил пока. Ложь во благо. Часто её выбирал. — Отпишись о своём самочувствии вечером, хорошо? — Волков не просил, судя по интонации, скорее приказывал. Школьник подпрыгнул от неожиданности. Успел расслабиться, а зря. Плечи снова расправил, как послушный ребёнок. Как в детстве, как будто только отругали, и сейчас ходишь покладистым. Отвратительное чувство было: делать что-то из страха. Сейчас что-то не совсем такое. Желание угодить? — Как скажешь, — парень щебетал, случайно хлюпая носом. Он не совсем представлял, как будет писать Олегу сообщение. Ещё и первым. Сам. Сейчас его просто рубило, думать совсем не хотелось. Голова сама тянулась к подушке. — Отдыхай, charmant, — от одного «очаровательный» от Олега на душе тепло стало, и комочком свернуться ещё больше захотелось. Парень так и сделал. — Удачного вам дня… Волков поспешно скинул вызов.

***

Серёжа проснулся, чувствуя себя намного лучше. Долго валялся в постели, залипая в стену, пока глаза не начали слезиться. Крутился, пытаясь уснуть обратно, но забросил эту идею, после того, как пролежал полчаса, съелозив простынь, которая давно уехала. Мысли заполняли сознание, путались, сливались в одно целое, заставляя терять грань между сном и реальностью. Вот он идёт по мосту над рекой, спотыкается, расшибает колено. Падение. Сердце замирает. Разумовский понимает, что всё ещё в своей постели. Он сел, сразу нащупывая телефон, не соизволив даже открыть глаза. Потянулся и, прихватив гаджет, поплёлся за градусником. Ртутный прибор показал 36,8. Отлично, Серёже и правда лучше. Боль в лёгких почти ушла, кашель отступил, но каждое движение продолжало сопровождаться спазмами в голове. Он взял таблетку от мигрени, запивая её обычной водой. Разумовский сам не понял, как выпил весь стакан, ему хотелось ещё и ещё. Допивая третий, он набрал сообщение. Я: 17:04 у меня 36,8 завтра буду на уроках

Мой учитель французского: 17:04 ты уверен? может, посидишь пару дней? а сам как?

Парень опешил от такого быстрого ответа, но решил не томить с смской. Невежливо и неловко как-то. Текст дался легко, самые обычные слова. Не нужно ничего выдумывать. Можно сказать как есть, тело больше не знобит от беспричинного холода. Я: 17:06 да я в порядке приду

Мой учитель французского: 17:07

ну смотри мне, если разболеешься — не спущу с рук, môme Серёжа улыбнулся от обращения, как кот, полностью игнорируя первую часть предложения. Всё равно же он хорошо себя чувствует. Радовался, что когда-то установил французскую раскладку, пусть это был и первый раз, когда он ей пользовался. Я: 17:08 vous ne pouvez pas me pardonner?

Мой учитель французского:

17:09

ai-je le choix?

17:11

я надеюсь, ты там не губы кусаешь

Разумовский плавал на своей планете в мыслях, забыв о том, что вообще с кем-то переписывается, и новое сообщение, сопровождённое вибрацией, застало его врасплох. Правда губы кусал. Забавно, Олег бы не успел его за такое время сильно изучить. Или это было так предсказуемо? Я: 17:12 всё равно вопросом на вопрос отвечаете Время потянулось мучительно медленно, когда рядом с сообщением появились две галочки о прочтении, а потом иконка «онлайн» у Олега погасла. Руки немного начало потряхивать. Может, правда перебарщивает? Дистанция и все дела. Накручивал себя и накручивал. Перебрал все причины, которые вообще могли быть. «Разумовский» и «королева драмы» — с этого момента слова можно было официально объявлять синонимами.

Мой учитель французского:

17:15

не ёрничай

Ответил. Ещё и так. Где он вообще эти слова берёт? Неужели в словарь рыться ходил? Я: 17:16 да, я кусаю губы

Мой учитель французского:

17:17

quel enfant. je t'attends demain, le premier cours, c'est le français

Я: 17:18 bonne soirée à vous aussi, professeur

Мой учитель французского:

17:19

выходит, что мне не послышалось вчера?

доброго вечера, Серёж

Разумовский кинул телефон на комод, снова сворачиваясь в комок. Марго домашку скидывает, говорит, Волков её попросил. Расспрашивает про простуду. Журит даже, что умудрился так заболеть. Про олимпиады напоминает, настаивает на участии. Серёжа не совсем понимает, как согласился участвовать, да ещё и по трём предметам. Попробовать в любом случае же можно. Он долго возится с подготовкой к школе. Не столько с той парой задач по физике и номерами по химии, сколько с заполнением дневника и тетрадей. Потом учебники листал долго. На литературе внимание заострил, интересно же, что изучать будут в этом году. В книге по ОБЖ картинки интересные. Французский даже не открывал. Ещё в школе рассмотрел от и до. Головная боль с новой силой накрыла скоро. Спреи в горло и нос, сироп от кашля не особо спасали. Быстро скидав книги, парень снова поплёлся мерить температуру. 37,3 Не критично. Это нормально, что к вечеру поднимается, наверное. Серёжа убедил маму, что всё нормально. Его натянутая улыбка сломила её недоверие. Они договорились, что в школу он всё же пойдёт. Ночь выдалась не из лучших. Очень много просыпался, жарко было до ужаса. Через пару часов одеяло было скинуто на пол. Тело ломило, он в какой-то момент психанул и встал в коленно-локтевую, прогибаясь в спине до хруста. Спустя ещё пару часов таких передвижений всё же провалился в тревожный сон, постоянно дёргаясь в псевдо-судорогах.

***

Разумовский не завтракал, обошёлся чашкой чая через силу. Руки тряслись с самого утра. За партой он всю перемену до урока лежал. Даже не заметил прихода преподавателя. Олег что-то говорил про олимпиады, про то, что класс гуманитарный, напоминал: «Точно никто в литературу не может?» Поднять голову Серёжа решил только на теме урока, он сразу наткнулся на выведенные на французском каллиграфическим почерком слова на доске, а после этого на тревожный взгляд на себе. Преподаватель выворачивал своими тёмными глазами наизнанку. Парень покачал головой из стороны в сторону, мол, всё хорошо, перед тем как уткнуться в тетрадь. Из горла вышел предательский кашель, отдававшийся сильной болью в лёгких. Его было просто невозможно сдержать. Снова этот внимательный взгляд. Олег говорил и говорил. Рассказывал по накатанной, а сам за своим одиннадцатиклассником наблюдал. Когда тот снова прокашлялся, ещё и хмурясь, очевидно, от неприятных ощущений, даже прервался, поджав губы. Мел с рук торопливо стряхнул, дав задание. Вибрация в кармане заставила Серёжу подпрыгнуть на стуле. Забыл звук отключить. Смотрит на экран. «Мой учитель французского». Парень косился на преподавателя. Как? Урок идёт же.

8:39

В медпункт иди.

Разумовский осторожно набирает ответ, пряча телефон под партой от одноклассников, а не от учителя, что находил единственным забавным фактом из всего происходящего. «Нет. Я в порядке»

8:41

Встал и пошёл.

Серёжа сморщился. Точками этими его не сломать, далеко не четырнадцать уже. Если пришёл — надо учиться. Совсем домой не хочется. Пропустить что-то из программы не в его интересах, тем более, если хочет хорошо экзамены сдать. А он хочет. Помогать нагонять то, что сейчас проболеет, ему никто не станет. Разумовский печатает «Нет.» и только после этого решается посмотреть на преподавателя. — Открываем упражнение девятнадцать, со звонком сдадите мне на стол. Я вам доверяю, не устройте шабаш, — Волков говорил тихо и размеренно, но что-то в его интонации напрягало, — Разумовский, за мной. Одиннадцатикласснику уши фамилия резанула. От Олега она звучала так жестко. Парень успел уже десять раз пожалеть, что сам не пошёл, что сразу дома не остался. Что не может взять и время отмотать, или вообще сквозь землю провалиться. Он на ватных ногах прошёл перед всем классом, потом, так же шатаясь, за преподавателем по коридору. Олег молчал. Была возможность подумать и оценить ситуацию. Плевать сейчас было, что там одноклассники подумают или уже подумали. Его волновал только Олег. Волков, злой Волков, понятно, по его сжатым кулакам и голосу пару минут назад, из которого так и лилась пассивная агрессия. Извиниться перед ним? А за что? Спросить, в чём дело? Сам знает. — Почему ты мне врёшь? — Олег спрашивает, совсем ровно, как будто интересуется, читал ли он Александра Дюма в оригинале. Идёт ступенька за ступенькой, темп не загоняет и не замедляет. — Почему вы обо мне заботитесь? — у Серёжи голос подрагивает, а в голове полная каша и желание скорее покончить со всем этим и уйти домой. Но вопрос мучает подсознание ещё с той вчерашней переписки, поэтому звучит раньше, чем фильтруется здравым рассудком. Олег только оборачивается в ответ, руки накрест на груди складывает, смотрит неотрывно, прожигает. Подходит чуть ближе. Ждёт. Серёжа понимает, чего от него хотят, не выдерживает так стоять и пары минут. — Я не врал, мне было легче в тот момент, и температура опустилась. Это правда, — старался говорить вровень Волкову. Так же метко и спокойно. Получалось средне, но хотя бы не как скулёж пятилетнего ребёнка, которому не купили киндер. — Почему не сказал, когда хуже стало? Серёжа глаза в пол опускает, слёзы еле сдерживая. Пальцы заламывает безбожно. Тут же одёргивает себя. Не при нём хотя бы. Носом шмыгает. Тут же винит себя за это, слабость показывать не хотел. — Хочешь знать, почему я о тебе забочусь? А ты почему ко мне тянешься? — от взгляда и слов мурашки по коже. — Причина одна, — Волков уступает, не давит больше, перестаёт, берёт парня за тонкое запястье и ведёт за собой, — руки холодные очень. У Серёжи мир рушится и строится с нуля. Дышать забывает как. Давно его никто так не таскал. Особенно сильный человек, который бы сжимал руку вот так, делая даже немного больно. Разумовский шёл не особо ровно, голова кружилась, ноги подкашивались. Он понимал, что Олег это тоже чувствует. Наверное, поэтому и ведёт. На ступеньке парень ступню подворачивает. — Если ты повредил себе сейчас связки — в обе больницы я с тобой не поеду, — Волков встревоженно наблюдает за тем, как Серёжа круговыми движениями разминает повреждённое место, хоть и отшучивается грубовато. — Какие больницы? Я ни ногой в больницу, — он говорил, как зашуганный подросток, коим, по сути, и являлся. Семнадцать только. Серёжа отшатнулся назад, бледнея ещё больше, хотя это казалось невозможным. Руку попытался вырвать. Не вышло. Олег только сильнее сжал, не собираясь выпускать. — Прекрати, у тебя высокая температура, не надейся даже с таким домой уехать. — Никаких больниц, — у Разумовского зрачки как пять копеек, взгляд бешеный, смотрит на преподавателя. Не понимает, в нём ли его спасение, или сейчас ещё и от скорой отбиваться придётся. Волков физически намного сильнее. Ещё рубашки смирительной не хватало. — Давай дойдём до медика, а потом решим, что будем делать, — голос лился как бархат, обволакивал всё вокруг. Олег как-то сочувственно окинул его ещё раз взглядом. Выдохнул. Кивнул. — Обещаю, что больницы не будет. Последняя фраза прозвучала убедительно. Серёжа снова сделал шаг в нужном направлении. Они всё же пошли. — Тридцать девять и четыре. Медсестра озвучила вердикт, после того, как парень ровно семь минут сидел с градусником подмышкой, ёжась от прожигающего взгляда в затылок. Он даже пошевельнуться боялся. Про руку вспомнил. Сидел, пальцами водил по порозовевшей коже. — Прости, не хотел так сильно, — виски Серёжи пронзило острой болью, он начинал привыкать к тишине, которую Олег безнаказанно нарушил: подошёл со спины и сказал тихо, чтобы услышал только Разумовский. — Я заслужил, — он неловко пожал плечами, немного расстраиваясь тому, что преподаватель вообще заметил. — Не говори так, не заслужил, — тёплый взгляд валил наповал, Серёжа в ответ мог только угукнуть, едва заметно краснея. — Олег Давидович, я смогла дозвониться до матери, обрисовала ей ситуацию, она не знает, как решать, — медсестра подошла к ним, смотря на Волкова как-то боязливо, как будто не взрослая женщина, а такая же одиннадцатиклассница. — Дайте телефон, — Олег протянул руку, в которую ему тут же всунули потребованный предмет. — Да, Елена Владимировна, — преподаватель удалился, желая поговорить приватно. — Скорее всего сейчас скорую в больницу закажем, они уж помогут, жар надо срочно сбивать, это может… — дальше Серёжа не слышал её рассуждений. Провалился в себя, от одного представления вида палат, запаха медикаментов и хлорки. Ему казалось, что сгиб руки, в который обычно ставят капельницы и катетеры, запульсировал. — Серёж? — Олег нагнулся над ним, обращая на себя внимание и внимательно заглядывая в глаза. — Нет, не-а, никакой больницы, — Разумовский подорвался с места, отшатываясь назад и почти забиваясь в угол комнаты. Прятал лицо за волосами, боясь, что не сдержит слёз. — Что вы ему наговорили? — Волков рявкнул на медсестру, которая передёрнулась и тоже отошла куда-то в глубь, а после вообще скрылась за дверью. — Сел на место, я сказал. От голоса мурашки по коже, так опасно звучал. Тихо, но внутри всё сжималось. В любой другой раз Серёжа бы уже сидел на заднице ровно. Любой бы, не в Разумовском дело. Но в эту секунду всё было не так. Он только зажался больше. Трясло всего, как последний ноябрьский листик. Мысли путались. Кулаки до побледневших костяшек сжимались. Во рту пересыхало. Опирался бёдрами на подоконник, стискивая руки на груди ещё больше. Волосы растрепались, передние пряди из хвостика вылезали. Так было лучше, тревожных, наполненных слезами глаз было не видно. — Дай руку.