тактильно близки

в лицо бросали мне

Солнце глаза каждое утро Серёже мозолило, заставляя порой просыпаться с рассветом, чтобы зашторить окна, или спать исключительно на правом боку, спиной к сентябрьским лучикам. Сегодня так не произошло. Он открыл глаза и не встретился с обжигающим светом. Всё было прикрыто занавесками. Либо Олег, либо мама закрыли. Парень пытался себя убедить, что неважно, кто именно это сделал, но желание узнать не отпускало. — Олег, — с губ тихо сорвалось, Серёжа вчерашний день в голове перекручивал, — блядство, — ему не нравилось всё, произошедшее вчера, начиная предобморочным состоянием, заканчивая «в глаза мне смотри». Щёки горячим румянцем опалило, стыдливым. Волков был в его комнате. Видел книги, скетчи, прикреплённые над столом, постельное белье с китом, спасибо, не такую же голубую пижаму, как и оно. Серёжу передёргивало от этих мыслей. Злость на себя за свою беспомощность в тот момент ломала. Он же мог рассказать что-то Олегу, показать гербарий, спросить, как ему вообще здесь. Чай сделать чёрный, английский. Серёжа фыркнул расстроено, не самый красивый первый визит Олега. Хотелось попробовать снова. — Отвратительно, — Разумовский к зеркалу подошёл, критично себя рассматривая. Растянутую футболку в своей манере на бёдра натянул. Не помнил почти, как переодевался. Он точно сам это делал? Кажется, да. Серёжа упёрто игнорировал центр вчерашнего дня — его истерика из-за укола с жаропонижающим. Даже прогонять в голове это воспоминание не хотел, потому что стыдно было, больше, чем когда-либо за весь свой сознательный возраст. Единственное, что грело душу и успокаивало тревожность — Волков его ни в чём не упрекнул вчера, заботился до последнего, сидел рядом до последнего. — Поешь сегодня хорошо, пожалуйста, — женщина с кухни парня окликивает негромко, когда он по лестнице спускается. — Всё в порядке? — Разумовский улыбается натянуто. Она выглядит помято, очень уставшей, глаза слипающиеся тупит, возясь с завтраком. — Да, — голос Елены резковато звучит, — ты же поспишь ещё? — Посплю, да, ладно, — Серёжа край футболки теребит. — Олег тебе что-то говорил? — он прощупывает, знает, где бить, но не понимает, какой за этим вопросом сидит ответ. Волков рассказал ей о том, как он себя отвратительно вёл, сопротивляясь врачам? Может, просто сказал, что Серёжа странный? Разумовский только гадал, глядя, как женщина заваривает чай, дёргаясь на имени Олега. — Он звонил мне по телефону, мы побеседовали, — она как-то неловко говорит, подбирая каждое слово осторожно, будто лишнее боится сказать. — И что говорил? — Серёжа не уступал, давил, расспрашивал. Ему было важно узнать как можно больше, чтобы хотя бы сделать ставку касательно того, что у Олега может в голове. — Много всего, — Елена отворачивается спиной, чайник снимая. — Вы вроде с ним ладите, не хочешь позвать его к нам как-нибудь на ужин? — Хочу, если скажешь, в чём дело, — он поспешно соглашается, даже не вдумываясь, что из этого может выйти.

***

Олег время на часах перепроверяет в сотый раз за двадцать минут урока. Ждёт ровно девяти. Не разрешает себе раньше. Написать на перемене было бы ещё гуманнее, но он едва ли терпит сейчас, теребя ручку. Наблюдает за ребятами из параллельного своему одиннадцатому, тест решающими, на Шуру смотрит особенно пристально. Не потому что тот списывает больше всех или с телефона катает, как бог, хотя это тоже. Парень сидит за той же третьей первого ряда возле окна, что Серёжа. Шурик в листок смотрит только для вида, сам на черновике всё пишет что-то. Волков отбирает черновую тетрадь, быстро преодолев класс. — Отличное сочинение, было бы оно на французском, — Волков быстро бегает глазами по строчкам с корявым почерком. — Главную мысль Булгакова ты уловил хорошо, — Олег не может оставить текст без комментария, потому что ему действительно нравится. Мысли креативные, новые, живые, за это Шуру Пчёлкина любила. По литературе в журнале всегда сплошные пятёрки. Волков, на уроках которого эти замечательные сочинения и писались, не в восторге. Верхом эпопеи стали рассуждения о французской революции, заданные по истории, с которыми Олег его поймал в конце прошлого учебного года во время подготовки к годовой. — Ты умеешь вообще домашку дома делать? На моём уроке тебе нечем заняться, кроме литературы? Что Юлия Константиновна скажет? — Она сказала, что сначала её предмет, а потом уже все остальные, — Шурик улыбался нагло, чем ещё больше Волкова выводил, провоцировал грязно. Вибрация в брюках заставляет Олега передёрнуться. Он сразу понимает, от кого смс, от Шуры отстаёт, махнув рукой, тетрадь по литературе забрав к себе, под возмущённые попытки парня не дать ему это сделать. — Оле-е-ег Давидович, ну что я Юлии Константиновне скажу? — Скажешь, что ей пора перестать считать тебя лучшим учеником, в её лучшем классе. — Волков выплёвывал слова. Искренне недолюбливал одиннадцатый «А» под классным руководством директрисы и не скрывал этого. К Шурику привык, знал, что тот себе позволяет так много, потому что ему с рук сойдёт всё. Он не судил предвзято, оценивая работы ни одного из классов, не занижал оценки, стискивал зубы, потому что знал, что сами ребята ни в чём не виноваты. Но бесился от души, с того, что его подопечных часто не пропускали на олимпиады, по причине: «зачем, есть же А-шки?». Оба класса были гуманитарными. Волковский был хорош в иностранных языках и не проседал в физмат предметах, как это происходило с классом Юли. Пчёлкина безбожно ставила четвёрки его классу, заваливая отличников. У Волкова с этого подгорало. Он уже десять раз проклял себя за то, что в прошлом году — первом году работы в школе взял классное руководство над старшеклассниками, соперничающими с директрисой. Первый месяц это было забавно. Его ученики рвали жопы, записывались на все олимпиады, на которые вообще могли. На кой чёрт десятиклассникам русский медвежонок? Он не понимал, пока не пришли результаты. В списках первых мест чередовались ребята из «А» и «Б», фамилии школьников из остальных параллелей начинали появляться уже только в третьей десятке. На кенгуру, конкурсе по литературе, первое место досталось девушке из его класса. На втором «позорном» был Шурик. Соревнования по французскому тогда просто были не запланированы, но в этом году Пчёлкина обещала обязательно организовать, а, учитывая её характер, организованность и желание утереть всем нос — расписание было вывешено второго сентября. Литература и французский друг за другом в четверг и пятницу, хотя остальные предметы были раскиданы на месяц. — Олег Давидович, — парень скулил капризно, сверкая невинными глазами. — Тест решай, пока я ещё согласен его принять, — Волков отрицательно мотает головой, оставляет, кажется, поседевшего из-за отобранной тетради по «её величество литературе» Шурика. Паршивец французский знал лучше всех в школе, но отпускать ситуацию Олег не собирался. Волкова смска ждала.

Серёжа Разумовский: 9:04 Спасибо За вчера

Мой учитель французского: 9:06 Рад помочь, если это можно так назвать Как себя чувствуешь? Температура высокая? Хотел написать тебе сам, но меня отвлекли Разумовский улыбнулся невесомо, получая сообщения. Олег мог отделаться сухим «не за что», но… Это же Олег. Серёжа понимал, что эту «помощь» вернее было бы назвать «заботой», но предпочёл оставить такую мысль при себе. Закусив губу, принялся отвечать. Он ещё не успел толком обдумать всё, что перед уходом сказала на кухне ему мама, но несколько вещей были осознаны: она была бы не против, если Олег придёт к ним на ужин в качестве благодарности на днях, и он отчитал её как глупую школьницу, за то, что она не следит за Разумовским должным образом.

Серёжа Разумовский:

9:08

Чувствую на себе все оттенки слова «отвратительно», если честно

37,4

А кто отвлёк?

Мой учитель французского: 9:09 Поспал бы лучше Один замечательный ученик из параллели Писал сочинение по «собачьему сердцу» на моё уроке

Серёжа Разумовский:

9:10

Я только и делаю, что сплю

О, я своё уже написал

Вы его теперь к директору отведёте?

Звонок с урока прозвенел, отрывая Олега от диалога. Преподаватель тетради быстро собрал в ровную стопку и закинул в сумку, заглянув перед этим в принадлежащую Шурику. Бровью повёл, ожидаемо увидя правильные ответы. Волков не до конца осознавал, насколько открыт и раскрепощён может быть в диалоге с парнем. Серёжа вызывал интерес, хотелось поддерживать общение, что требовало развёрнутых ответов. Не видел повода не доверять, тем более, что сам хотел этого парня ближе к себе подпустить, но осторожность соблюдал. Мой учитель французского: 9:13 Нет, он отличник по французскому лучший в школе Пчёлкина ему ничего не сделает Не домой же она к нему придёт и на колени поставит?

Серёжа Разумовский:

9:15

Было бы неплохо

Может уже и не лучший

Мой учитель французского: 9:16 Хочешь с ним потягаться? Передам Юлии Константиновне наши умозаключения о воспитании её Шурика

Серёжа Разумовский:

9:17

Не прям соревноваться, но думаю, что неплох в вашем предмете

Мой учитель французского: 9:18 Под «неплох» ты подразумеваешь «хорош»?

Серёжа Разумовский:

9:19

Ну конечно нет

А вы как думаете?

Мой учитель французского: 9:20 Урок, Серёж Позже напишу

Серёжа термины из учебника по обществу выписывал внимательно, стараясь запомнить сразу, почерк мелкий старался делать максимально ровным. Спасибо Марго, которая без лишнего напоминания вчера домашку скинула. Олегу на смс параллельно, отрываясь от тетради, что расходилось с его привычками. У Разумовского особая тревожность была по урокам. В любой больничный все задания старался делать, как бы плохо себя не чувствовал. Не любил их накапливать, раздражало большое количество долгов. Парень выдохнул, когда Олег написал, что в их диалоге сейчас «перерыв». Пальцами в волосы зарылся, уходя в мысли. Прядь на палец начал неосознанно накручивать. В конце концов просто лёг на стол, руки под голову подложил. В глазах мечтательные искры блестели, он улыбался своему наивно, по-детски совсем. Тронешь пальцем — он даже не почувствует, не заметит, будет также на рисунки над столом смотреть, не видя их. К телефону тянется, пальцами пробегается по заблокированному экрану. Сам не знает зачем, важно это сделать. Подушечками пальцев с опасным трепетом края телефона обводит. Отодвигает его, снова на стол укладывается, с тяжёлым вздохом. Мой учитель французского: 10:01 Считаю, что считают пускай математики Tu parles parfaitement français* Французский тебе подходит Олег всё же пошёл в класс Пчёлкиной. Глазами быстро нашёл, Юля за столом сидела, пособия раскладывала, не посмотрела на Волкова, даже когда он дверью хлопнул. Увлечённо пальцами корешки книг обводила. — Стучаться не учили к начальству? — она улыбается, губы облизывая. Волков подошёл впритык к столу, опёрся на него руками, нависая. — Не много на себя берёшь? — цедит сквозь стиснутые зубы. — Я решаю твои проблемы, а ты своего щенка усмирить не можешь? — у него зрачки расширяются, говорит прямо над ухом, почти касаясь носом красных волос, от которых несло приторно-сладким шампунем с яблоком и корицей, родным запахом, Олег бы узнал из тысячи. — Я разобрался в скандале. Бехтиев ещё лет десять будет с твоей фамилии переплёвываться.* — Что мне сделать? — девушка пафосно на спинку откидывается, что вообще не сочетается с тем, как у неё голос дрожит, и как она сминает подлокотники, цепляясь за них, как за последнюю тросточку. — Усмири Шуру, пока это я не сделал.