тактильно близки

Разумовский понимает, что воздуха в лёгких буквально н е т. Его трясёт от холода, возникшего без понятной причины. Парень медленно дрожащую руку поднимает, обращая на себя внимание, роняет простой карандаш, слышит, как предмет скатывается с парты и падает на пол. Наблюдающий учитель почему-то тут же выходит из кабинета. Тошнит, кажется, что действительно может вырвать. Тремор жуткий накрывает, одиннадцатиклассник не уверен, что может пошевелиться. Пальцы в кулаки сами сжимаются. Больно. Серёжа дальше ничего не понимает, где он, с кем он. Почему-то резко становится очень тяжело, земля под ногами проваливается. Страшно. Блядски страшно. Он крутит головой, оглядывается, как будто птенец, потерявший мать. Вокруг очень шумно, все на него смотрят, как будто в цирке. От этого ещё хуже. «Мы сейчас пойдём в мой кабинет. Ты сможешь сделать это ради меня?» — голос очень взволнованный, Серёжа хватается за предложенные руки, осознавая, какие у самого мерзко-мокрые ладони. «Я здесь» — прикосновение к шее, потом рука Волкова на лопатках, ещё одна на талии, парень чувствует, что его куда-то ведут. Ногами старается перебирать. «Я рядом» — голос у мужчины уже спокойнее, чем до этого, и Разумовский расслабляется. «Всё будет хорошо» — Серёже помогают сесть. Руки пропадают, парень ищет их, как слепой котёнок, потому что не может глаза открыть. Без рук страшно, но они через считанные секунды возвращаются. Волков мягко массажирует ему спину, чередуя лёгкие касания с трепетными поглаживаниями. Теплее становится в какое-то мгновение, Серёжа понимает, что он в родном кабинете французского спиной к батарее сидит. Чужие и одновременно родные прикосновения трогают его плечи, накрывают голову невесомо, поглаживают по спине размеренными движениями. Парень утыкается носом в его шею. Запах сложно не узнать. Дышит с Волковым в унисон. Вспоминает, как это делается, как будто заново учится. Дрожь в теле отступает, Олег такой тёплый. Серёжа цепляется, стискивает его ребра, кажется, до синяков. Боится отпустить, даже когда пытаются оттянуть. Как будто думает, что если ослабит хватку — преподаватель пропадёт. — Если ты хочешь, то мы могли бы поехать ко мне домой, — голос звенит эхом в ушах, Разумовский дёргается. Поднимает непонимающий взгляд, чувствует себя очень слабым. Отпустило, но тело всё ещё откровенно трясёт, а тошнота огромным комом в горле сидит. Хочется чувствовать стыд за всё, что было, за всё, что Волков видел, но получается только смотреть в карие глаза, пытаясь отправить немые просьбы вернуть объятия и эти такие нужные тёплые руки. — Что? — он сбито моргает, пытаясь настроить фокус зрения. Не ожидал этого предложения. Да, ему хочется, но напрягать Олега сидеть с ним как с маленьким? Брать домой? Но, с другой стороны, сам же предложил. Серёжа не хочет на себе ответственность выбора. — Я не настаиваю, но оставаться одному сейчас нельзя, а твоя мама не отвечает на звонки, — Олег рядом на полу сидит, качает головой, опускает взгляд, как будто решение важное принимает. Гладить по волосам начинает бережно, Серёжа подставляется под прикосновения неосознанно. Разумовский дышать забывает снова, в глазах напротив столько искренней заботы, сколько он никогда не видел. — Если это не доставит тебе трудности и вообще не помешает планам… — Серёжа лепечет, но сам понимает, что они уже договорились. Олег прерывает речь Разумовского тяжёлым вздохом. — Lève-toi, chéri, on rentre à la maison*, — Волков встаёт, протягивая руку парню, чтобы помочь подняться тоже. Олег такой искренний, что улыбка расплывается на лице, что взять за руку и не отпускать никогда — звучит как лучший план в жизни. — Я могу попросить ещё кое-что? — Серёжа принимает руку и встаёт, встречаясь с Волковскими карими. Цвет опалённой бумаги, глаза именно светло-карие сейчас, мягкий оттенок, хочется смотреть и смотреть. Парню непривычно и страшно говорить о своих желаниях, но если сейчас не попросит, то потом пожалеет. Он усмехается сам себе. — Что ты хочешь, Серёж? — Олег спрашивает, кажется, только ради приличия. Он сделает всё что угодно. — Ещё одни твои объятия, — Разумовский выпаливает как есть, пока не передумал, и едва сдерживает нервный смешок. Волков не задумывается даже не на секунду, выполняет просьбу без лишних церемоний.

***

Ехать к Олегу Волкову домой в его же машине очень необычно. Серёжа сидит на переднем. Чувствует себя под защитой, на своём месте. Наблюдает за Волковым внимательно, Олег этот взгляд на себе ловит раз за разом, но только улыбается мимолётно и возвращает всё своё внимание дороге. Разумовский улыбается в ответ. — Тебе всё ещё холодно? — у Волкова голос взволнованный, как бы не прятал переживание за уверенной ездой, взглядом, показывающим, что он всё контролирует, и напыщенной расслабленностью. Парень удивлён, что он заметил. Видимо, дрожь в теле слишком очевидная. — Немного, — врать не хочется. — Я могу дать кофту, — интонация вопросительная, но Олег определённо настаивает. — Je serais très reconnaissant**, — Серёжа смущённо улыбается. Волков достаёт с заднего сиденья огромный худи чёрного цвета. — У тебя есть вещи не чёрного цвета? — Разумовский, не стесняясь, притягивает кофту к носу и вдыхает запах с особым интересом, потом надевает на себя побыстрее, потому что холодно, сука. — Ты ещё будешь меня подстёбывать? — у Волкова очевидная шутливая интонация, невозможно сдержать детскую ухмылку, когда он такой. Серёжа театрально виновато опускает глаза, ещё больше укутываясь в тепло. Ему нравятся чужие вещи. Ему нравятся вещи Олега. Его запах тоже нравится. Ощущение комфорта расплывается по всему телу приятной волной. — Merci, — Серёжа облокачивается на сиденье, дрожь в теле сходит на нет. — У тебя есть аллергии? — Волков говорит буднично, а у Серёжи глаза по пять копеек. — На орехи и горох, — он укладывается на сиденье поудобнее, насколько это возможно с пристёгнутым ремнём, но Олега не ослушаешься. — Хорошо, орехи я понимаю, — преподаватель недоверчиво бровью ведёт, — но горох?.. — Горох и горох, чего бубнить-то, — Серёжа плечами пожимает, смешки сдерживает. — Почему ты спросил? — Догадайся, — Олег фыркает, отдавая внимание дороге. Волков до конца не понимал, когда разрешил Разумовскому говорить с собой на «ты», но просить переходить обратно совсем не хотелось. Так комфортнее им обоим, кажется. На уроках Серёжа стабильно обращается на «вы», но по большей части говорит и вовсе на французском.

***

К лифту Серёжу жизнь не готовила. — Ты действительно никогда не ездил на них? — Волков открывает дверь в парадную, пропуская парня вперёд. — Нет, — школьник действительно волнуется, но пытается это скрывать. — Чем больше накручиваешь себя, тем больше боишься, — Волков не церемонится, подталкивает его в лифт и заходит следом, сразу кнопку нажимает. — Я рядом, — кладёт руку на плечо, ободряя. Серёжа расслабляется моментально, как будто испугаться не успел, потому что Олег рядом и если что-то вдруг, то не оставит.

***

Дальше всё до жути предсказуемо. У Волкова огромная двушка в стиле Прованса, в которой он живёт один. Полупустые полки, но зато холодильник забит здоровой едой. Олег с осторожностью, неприсущей даже ему — деликатному и понимающему преподавателю французского, спрашивает о питании. Как тогда, но уже без наездов. — Конечно, завтракал, — Серёжа сидит на стуле, подложив руки под голову. Пил чай с сахаром, пока Олег готовил. От помощи Волков отказался наотрез. — Мы это уже проходили, charmant, — мужчина увлечённо тушит овощи с курицей, покачиваясь в такт лёгкой мелодии на французском, доносящейся из колонок. — Я драматично ем по утрам бутерброды, всё правда в порядке, — Серёжа ежился виновато под тем, как его преподаватель недоверчиво хмурил брови. — Хорошо, поверю, — Олег делает пару глотков из своей чашки, облокачиваясь бёдрами на стол. — Хочешь поговорить о том, что сегодня было? На Разумовского от одного вопроса новая волна тревоги накатила, но их прервал телефонный звонок. Волков сразу пошёл за телефоном, оставшимся в кармане куртки. — Да, добрый… — Олег… — у Серёжи голос тихий, но Волков слышит, бегом к нему возвращается, находя на полу. Преподаватель сразу к себе его притягивает, заставляет сидеть. — В глаза, смотри мне в глаза, — он обхватывает Серёжино лицо, держит крепко. — Дыши глубоко, ты не один. Разумовский цепляется за Олега, как за последний спасательный круг, концентрируется на нём. Это помогает — паническая атака прекращается. Всё тело трясёт, холодно не по-детски, но уже лучше. — Peux-tu répondre à une autre de mes demandes?*** — Серёжа едва ли французские слова складывает, чувствует, как путается безбожно. — Pour toi — n'importe quoi****, — Олег по волосам его гладит, абсолютно честен с Разумовским сейчас. Попросят пушинки сдувать — будет стоять и сдувать пушинки. — Ты мне не безразличен… Я не хочу больше не понимать, что между нами… — парень говорил и говорил, Олег слушал, внимал каждому слову, не торопился отдаляться, но и ни одной эмоции не выражал. — Я чувствую так много, я так много никогда не чувствовал. Я… Извини, если я тебя… — Тшш, — Волков перебивает, смотрит прямо в его глаза ещё несколько мгновений. Уголки губ дёргаются, у Серёжи же дыхание замирает. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Разумовский кивает, с губ слетает «Oui». Волков целует. Такой нежности Серёжа не чувствовал раньше. Они буквально пытались слиться в одно целое не только языками. Олег держал его лицо ладонями, гладил кончиками больших пальцев порозовевшие щеки с едва видными веснушками. Серёжа тонет в ласке, но желание касаться Волкова сильнее всего, тем более сейчас, когда можно, когда разрешили. Трогает плотную грудную клетку, горячую шею, мягкие волосы. Они пахнут лавандой. Оба растворяются от чувственности. Отрываются на секунду из-за того, что задыхаются. Ни слова друг другу не говорят, просто целуются снова. Серёжа с детской любознательностью исследует тело Олега, накаченные плечи трогает, рёбра, спину… Не замечает, как по Волковским бёдрам скользит руками, но потом уже поздно. Мужчина сдавленно мычит и тянет за волосы, мол, аккуратней. Им не насытиться сразу. Не взять то, в чём они ограничивали себя неделями за один поцелуй. Олег в какой-то момент устаёт, чувствует, что Серёжа тоже поддаётся губами навстречу уже лениво. Отстраняется. — Как дела, Серёж? — Волков улыбается так, как будто сделал самую большую шалость в своей жизни. — Это был первый мой поцелуй, — Разумовский не сводит глаз с припухших губ преподавателя, невольно касаясь своих собственных, почти пальцы себе ими обжигает. — Никогда бы не подумал, — Олег оставляет ещё один короткий поцелуй, прежде чем подняться. — Врешь, — парень встаёт за ним следом. — Нет, — Олег жестом просит достать тарелки, туша огонь на плите. — Включи что-нибудь посмотреть, — он ловко накладывает еду, аромат которой частично затмевает воспоминания о случившимся пару минут назад. Остаются только дрожащие Серёжины руки и такие же у Волкова, но он умело это скрывает. Серёжа, как и просили, включает телик и сразу заходит в кинопоиск. — А что именно? — То, что ты хочешь. — Ну, а примерно? — Я знаю, что ты не умеешь выбирать, так что дерзай, — Волков под недовольное бурчание ставит тарелки на стол и садится рядом. — Вот включу «Назови меня своим именем», и будешь под это есть, — Серёжа листает каталоги с фильмами. — Только не тяжёлая гейская драма, мне её в и жизни хватает, — Волков в противовес своим словам невозмутимо ест овощи. — Выбирай быстрее и ешь, пока не остыло. — «Выбирай быстрее» — Серёжа вторит и включает что-то почти рандомно. Как итог — фильм почти не смотрит, из интересного на этой кухне только профиль Олега Волкова и его еда. Очень вкусная еда, Разумовскому не приходится в себя запихивать через силу. Преподаватель же внимательно смотрит этот испанский боевик с хромым переводом, комментирует ещё там что-то.

***

Волков потом Елене отзванивается, отпрашивает Разумовского до позднего вечера, обещает привезти прямо к дому. Серёжа в это время лежит головой на груди у него, залипая в экран и пытаясь не заснуть. Боевик закончился, и они в гостиной на диване смотрели «тяжёлую гейскую драму», мужчина настаивал на пассивном отдыхе. — Олег, а для тебя это всё серьёзно? — Серёжа говорит как бы невзначай, но голос предательски подрагивает. — Оui, mon âme*****, — Олег понимает, к чему Разумовский ведёт, но осторожничает. — А ты бы хотел… — Хотел бы я дурацкую формальность, вроде отношений? — Олег шутит, но за этим смешком скрывается намного больше. — Разумеется, — он водит по волосам парня с особой заботой, помогает расслабиться после тяжёлого дня. — То есть я могу считать, что мы встречаемся? — Серёжа переворачивается на живот, залезая на Олега ещё больше. — Можешь считать, — Олег прикрывает глаза, слово «отношения» звучит для него так по-юношески. Серёжа ещё не знает, сколько за этим «можешь считать» прячется стаканчиков кофе по утрам, песен под гитару, длинных ленивых вечеров и пробников по французскому.