тактильно близки

Новый белый мел в ловких пальцах оставляет на доске ровные прописные буквы. Олег оборачивается, рассматривая учеников. Угрюмые и недовольные. Двенадцать человек на все параллели, половина — из класса Волкова. Думает о том, что сам, наверное, выглядит не намного лучше своих школьников — брюки отглаженные, бляшка ремня ровно поправлена, воротник белой рубашки, расстёгнутой на выверенную одну пуговицу, скрывает алый засос, а глаза всё равно уставшие. — Олег Давидович, у нас сегодня два часа или один? — Марго, до этого лежавшая на парте, теперь опрокидывается на спинку стула, распуская растрепавшийся хвост и завязывая его заново, резинку в этот раз туже затягивает. — Два, — преподаватель кивает ей сочувственно, — сейчас по тестовой пойдём, потом аудирование. Он демонстративно элегантно садится за свой стол, плечами ведёт в круговом движении перед тем, как полностью выпрямиться. Узлы мышц не дают покоя последние недели, ноют, но Волков привык. Прикрывает глаза на мгновение, и вот он уже снова правильный, авторитетный. — Вы обычно по средам не такие замученные, — Волков переводит взгляд с одного ученика на другого: Шурик усердно рисует что-то на полях, подставив руку под голову, девочки с первых парт пересели на задние и с искренним любопытством рассматривают стены, Олег, если бы не знал этот кабинет до каждой трещинки, обернулся бы, чтобы убедиться, что там не висит картина Боттичелли, Серёжа прикрыл лицо ладонями, пытаясь уснуть, видимо. — Мы очень хорошо написали первый пробник по русскому, — Марго саркастично пояснила, снова снимая резинку с волос. — И Александр? — Олег обращает на себя внимание Воскресенского, который передёргивается от подобного обращения и непривычной формы имени, звучавшую только от матери. — Еле на тройку написал, — Шурик корчится в равнодушной гримасе. — Юлия Константиновна сказала, что очень мною разочарована, — он почти с презрением выплюнул имя преподавательницы. — Для октября — неплохо, — Волков кидает обеспокоенный взгляд на Разумовского, который занят своими мыслями. Скорее всего, не самыми лучшими — парень поправляет спадающие на лицо волосы и одёргивает от лица руки, которые раз за разом тянет ко рту. — Почти ноябрь, — Воронцова пихает Серёжу локтем в бок, чтобы он включился в происходящее. — Почти не считается, хотя вы даже на ноябрь выглядите плоховато, — Олег вытаскивает из ящика распечатки и начинает разносить их по кабинету. — Отпущу я вас пораньше, не смотрите на меня щенячьими глазами, — он легким движением тянет Серёжу за плечо назад, заставляя сесть ровно. — Промывку от нашей директрисы я тоже плохо переношу. Дальше процесс пошёл не особо легче, преподаватель, распуская всех, едва сдержался, чтобы не оставить печальное «отмучились». Серёжа вышел с остальными, зарулил в туалет, а после вернулся. Небольшая конспировка не помешает, прошлые вольности им сходили с рук, но риск привлечь внимание всегда оставался. — Как дела? Как себя чувствуешь? — спрашивает Олег и затягивает парня в крепкие объятия, оставляя предварительный поцелуй на лбу. Серёжа не отвечает, жмётся к широкой груди Волкова, бесхозно свесив руки. Олег знает ответ, видит состояние школьника. — У меня тридцать пять баллов по русскому, — парень тушуется, опускает глаза. — А тройка со скольки начинается? — интересуется без интереса, берёт Серёжины руки в свои и притягивает к губам. — С тридцати шести, — Разумовский нервно поддёргивает плечами, теребя фенечку, подаренную Марго, на запястье. — Сильно расстроился? — Нет, — инстинктивно вытаскивает свои руки из чужих, жест получается больше похожим на вырывающий, отбирающий. Парень усаживается на парту за собой, поднимает на Волкова виноватый взгляд, но тот нечитаем либо равнодушен. Олег ни разу не отчитывал его за оценки, от Елены тоже никаких замечаний не поступало, она говорила, что мониторит всё в электронном дневнике. Но Серёжа сам великолепно справлялся, загонялся с каждой оценки, которая не «пять». С тех, которые «пять», тоже иногда загонялся, потому что «Олег, я плохо написал, зачем ты мне натянул?», убеди его попробуй, что балл вполне заслужен. — Давай не будем, да? — Волков поднимает лицо школьника за подбородок, большим пальцем давя на нижнюю губу, которую парень безжалостно закусывал. —On ne fait pas quoi? — он стискивает челюсть, поджимает губы, смотрит обиженно на Олега. Волков отходит к своему столу, поправляет ровные стопки с тетрадями, складывает какие-то распечатки в папку, делает всё нарочито громко и грубо. — Устраивать драму из-за того, что уже сделано, — преподаватель прекращает эти хаотичные сборы, опирается на стол широкими ладонями, смотрит на Серёжу распахнутыми глазами. Карие и глубокие, опасные такие, цвета английского чая. Разумовский не может сидеть так больше ни секунды, подрывается с места, делает к Олегу пару шагов, оставляя между ними два метра и один преподавательский дубовый стол. — Скажи ещё, что «нужно делать выводы и больше работать», — у школьника подрагивает нижняя губа. — Серёж, — Волков мягко называет парня по имени, давя в себе вспыхнувшую агрессию, знает, что глаза выдают, но обходит стол и приближается к парню. — Ты стараешься, результат ещё будет, — он аккуратно кладёт ему руку на плечо. Разумовский вздрагивает в ответ, всё тело его дрожью прошибает, кажется, что Олегу через прикосновение резонирует. — Домой? — он поднимает виноватый взгляд. Помощь, заботу, поддержку, внимание, любовь. Серёже это слишком сложно принимать, потому что сегодня дают, а завтра не будет. Не будет того, кто подойдёт со спины, положил массивную ладонь на шею, немного сжимая, прикажет, обжигая дыханием нежную кожу: «облокотись». Волков обещал, что не уйдёт сам никогда, только если Серёжа попросит. — Домой, — Олег проводит подушечками пальцев от плеча парня к его ключице, потом ведёт по шее, зарывается в волосы на затылке, мажет губами по загривку, сдерживаясь, чтобы не укусить, и отстраняется. Разумовский извиняется уже в машине, тихонько кладёт руку на бедро тяжело вздыхающего преподавателя. Олег не отвечает, не может ничего из себя выдавить. С одной стороны — это просто эмоции и волнения Серёжи, с другой — Волков всё равно злится, не может это так легко в себе потушить, но выплеснуть на парня тоже не может. Ведёт резче и грубее, руль сжимает до боли. Знает, замечает за собой. В лифт Серёжа заходит с опущенной головой, Олег держится прямо и ровно. Выходят комком конечностей и влажных губ. Волков — теперь уже не такой собранный - стиснув зубы, подхватывает парня под бёдра, почти кидает на диван и уходит. Курит в туалете, по-детски прячется. Понимает, что Серёжа догадывается, но расспрашивать не станет. Поправляет растрепавшуюся чёлку, ополаскивает лицо холодной водой. Чувствует, что ещё не до конца справился с агрессией, но после третьей затяжки отпускает. Опирается руками на край раковины, смотрит в зеркало, почти не видит больше гнева в себе. — Можно? — Разумовский спрашивает осторожно. — Теперь — да, — Олег вальяжно, по-кошачьи голову закидывает, видит своего Серёжу. Такого родного, смущённого. Волков перестарался, на шее школьника порядка десятка следов укусов, на запястьях покраснения, но им обоим нравится. — Иди сюда, — Олег тянет его за талию, упирает пахом в раковину, давит на спину, заставляя опереться руками и прогнуться. Серёжа не может не любоваться: Волков такой властный сейчас, такой элегантный, такой его. Парень переводит взгляд на зеркало, понимает, насколько неприлично сейчас стоит, ловит себя на том, что закусывает губу, на которой уже множество маленьких ранок. — Tu es très beau, — Олег протягивает новую сигарету к губам парня, тот захватывает губами мгновенно, преподаватель поджигает. Волкову не нравилось, когда Серёжа курит, не нравится, когда курит сам. Он медленно вытягивает сигарету из губ парня, наблюдает, как тот выдыхает дым в своего зеркального двойника. Находит это невероятно красивым. — Пару месяцев назад ты меня за такое чуть не удушил, — Разумовский поворачивает голову за тем, чтобы сделать ещё затяжку, но Волков игнорирует этот жест. Серёжа знает, что Олегу нравится вот так, когда он контролирует, когда и сколько парень курит. Поэтому попускает такие вещи в особенно тяжёлые дни. — Si tu insistes, — Волков обхватывает сигарету, втягивает дым, тянется к губам Серёжи. Касается невесомо, через этот детский поцелуй отдаёт дым. Дожидается, пока парень выдохнет, шлёпает его по бёдрам больно, перехватывает стон несдержанный ртом. — Олег… — Серёжа опускает голову, выгибает спину по-кошачьи. — Не горбься, trésor , — Олег ведёт пальцами по позвоночнику, вызывая мурашки на теле Разумовского. — Тебя разнесло на французский сегодня, — он старается говорить уверенно и расслаблено, на щеках появляется стыдливый румянец, спину выпрямляет послушно. — Кто бы говорил, — Волков снова всовывает ему сигарету, но теперь уже не забирает. Из ванной перемещаются быстро. Серёжа за руку тянет за собой Олега в спальню, но у Волкова другие планы — перекидывает через плечо парня, несёт на кухню. Школьник недовольно бурчит и барахтается, потом осознаёт выгодность своего положения, всаживает Волкову по заднице, но тот даже вида не подаёт, что что-то почувствовал. Да, саднит приятно. Да, Олег не скажет об этом Серёже. Боль отрезвляет, но в их случае — в случае заигравшихся, по-детски влюблённых, опьянённых только своими чувствами — как третий бокал шампанского, когда обещал своему преподавателю французского выпить максимум два. Может развеселить и раззадорить чуточку больше, а может сломать всё, собранное по кусочкам. Волкову саднило приятно. — Что ты хочешь? Давай запечём курицу? Или в морозилке фарш, на скорую руку сделаем пасту? — Волков притворяется, будто не поплывший, будто не смущённый ни разу. Смущение Олега очень сложно считать, его должно быть слишком много, чтобы заметить хоть немного. Волков хорошо скрывает свои эмоции. Серёжа залезает на барную стойку под укоризненным взглядом. Они всегда устраивают эти дурачества: вот мы в лифте обжимаемся как подростки, вот элегантно ведём светские беседы на кухне спустя пару минут, вот Серёжа совершенно случайно раздвигает ноги, широко раздвигает, Олег взгляд не может оторвать, темнеющий снова. Их обоих заводило, кто дольше продержится невозмутимым. У Олега щеки розовели в тот момент, когда Серёжа красный как рак сидел от макушки рыжих волос, до поджатых пальцев на ногах. У Разумовского жесты неуклюжие и затуманенный взгляд, а Олег только расслабляться начал, его возбуждение сдаёт разве что член, которому было давно тесно в брюках. — On va baiser? — Серёжа смотрит спокойно, облокачивается на руки, опирается. — Это типа «Потрахаемся?» или «Займёмся любовью?» — Олег на кой-то хуй протирает стол влажной тряпкой. — Если бы я хотел тебе предложить «заняться любовью», то так бы и сказал, — Разумовский воюет сам с собой, кусает губы, закидывают ногу на ногу, прогибается в спине. Знает, что делает, знает, что сидит на барной стойке Олега Волкова. Волков врезается в колени парня, варварски их разводит, протискивается. Сжимает пальцами чашечки — чувствительное место Серёжи. Разумовский мгновенно расстёгивает пуговицу на рубашке Олега. На второй пальцы начинают путаться, но как только с третьей покончено, парень вцепляется зубами в не пережившие ещё прошлых нападений ключицы. — Отвратительно, — Волков от неожиданности вскрикивает, впечатывается пахом в стол, не думает о том, что только расширяет Серёжин «простор для творчества». — Кто бы говорил, — он закидывает Олегу на шею руки, смыкает, но когда Волков стискивает его бёдра, начинает мять загривок. Разумовский массажирующими движениями проходится по зажатым мышцам, на что Олег в силах только поддаться вперёд, положить голову парню на плечо и пытаться дышать. Разминать у Серёжи выходило великолепно, а вот дышать у Волкова — из рук вон плохо. Серёжа не сразу заметил особую чувствительность шеи Олега. Волков дёргался от прикосновений к ней, поэтому он сначала избегал и не трогал лишний раз, но потом понял, что теряет. — Больно, — Олег скулит, но это не значит, что нужно прекращать. У мужчины мурашки по всему телу, хнычет от невозможности ничего поделать, терпит эту пытку, стискивает бёдра Серёжи так, что тот закусывает губу, сдерживая лишнее сейчас «Ой». — Олеж, — парень тихонько кусает за ухом на прощанье, берёт лицо мужчины в руки, целует. Волков мычит недовольно — не дали сострить, оправдаться за слабость. Серёже эти оправдания не нужны. Олег кусает за губу с оттяжкой, недооценивает себя, чувствует металлический привкус, пытается отпрянуть, но Серёжа удерживает, водит большими пальцами по скулам, сцепляет руки за головой Волкова. Разумовскому первому воздуха начинает не хватать, он утыкается лбом в лоб Олега, глаза не открывает, слушает сбитое движение партнёра. Волков пробегается горячими руками по ещё более горячей спине — залезает под рубашку парня. — Обработаешь? — Серёженька держит Олега за подбородок одной рукой, нагло заставляет смотреть себе в глаза. — Что? — Волков опускает веки, слишком увлечённый выпирающими позвонками веснушчатой спины. — Губу, — он задумчиво тянет буквы, старательно, но не слишком удачно сдерживая улыбку. — Серёжа, блядь, — Волков отходит с искренним удивлением и смешанным дежавю. Олег дёргает парня на себя, ставит на ноги, а следующим движение уже разворачивает и нагибает. — Это типа «да»? — Серёжа, пусть и пугается этой резкости, но всё равно улыбается. Дует на чёлку, лезшую в глаза. — Если я сказал «блядь», то я имел в виду исключительно «блядь», — Олег рыкает, потом наклоняется, сдёргивает с плеча ткань рубашки и целует бледную кожу. Серёжа довольно мычит под тяжестью руки Олега, прижимающей его настолько сильно, что говорить почти невозможно. — Кто бы тогда мог подумать, — парень тянет слова капризно и с насмешкой, знает, насколько избитую фразу говорит. — Ты не сразу почувствовал? — Олег просовывает руки между столом и Серёжей, нагло и быстро расстёгивает его ремень, пуговицу на брюках, а спустя секунду заминки — и ширинку. — Не знаю, — он радуется, что Волков не видит его довольной улыбки, властные движения Олега слишком приятны, в ответ на них остаётся только бесстыдно подчиняться. — Не знаешь? — Олег переспрашивает, чувствует, как его школьник юлит. Сдергивает тёмные обтягивающие джинсы с его бёдер, на что Серёже остаётся только рвано выдохнуть. — Я не думал, что есть хоть какой-то шанс, — он облокачивается на стол ещё больше, чтобы помочь Олегу стянуть с него штаны до конца. — А ты? — Развернись, — Волков дёргает парня за руку, поворачивая снова к себе лицом, опускается на одно колено, целует во внутреннюю сторону бедра. Серёжа пытается прикрыть ладонью рот, снова несдержанно выдав придыхание. Прикусывает кожу на ладони, но Олег перехватывает руку, опускает на стол. — Ne retire pas tes mains de la table jusqu'à ce que je demande, chéri, — Волков мажет горячими губами по бледной коже, носом трётся, поднимается до тазобедренных костей, осторожно отодвигает резинку белья. — Ты не ответил на вопрос, — Серёжа, натренированный любовью Олега к разговорам на грани оргазма, находил в себе силы говорить без особого труда. — Я не хочу, — Волков смыкает зубы на коже, расстегивает рубашку парня — мешается. — То есть из меня выпытывать тебе можно? — Серёжа, закусив губу, борется со жгучим желанием стянуть волосы Олега в кулак и направить в нужном направлении, заставить перестать быть т а к и м медленным. — Я спросил, ты соврал, что не знаешь, — усмехается Олег, накрывая губами член через ткань. — Я настоял на правде, — говорит, смеётся, знает, что Серёже отдаётся вибрацией, наслаждается дрожащими коленями. — А если очень попрошу? — хнычет, пытаясь толкнуться навстречу рту Волкова. — Ещё волшебное слово мне предложи, — Волков смотрит на секунду наверх, встречается с голубыми широко распахнутыми глазами, которые, кажется, беспрерывно смотрели на него всё это время. Олег прекращает издеваться, спускает бельё Серёжи до колен, заглатывает член до основания. Отодвигается и снова берёт, уже не так глубоко, но теперь хотя бы ритмично. Не торопится руками помогать себе. Стискивает бёдра парня, оба знают, что до синяков. Волков прошлый раз старательно рисовал йодные сетки после секса. Серёжа сжимал край барной стойки, сдерживал звуки, искусывая нежные губы до мяса. Дышал тяжело, сам толкался Олегу в рот. — Тише, тише, — мужчина поднимается под разочарованный скулёж парня, оставляет руку на его члене, чтобы не слишком страдал. — Мы далеко не зайдём в таком темпе. — В каком «таком»? — Dans un tel, charmant — Волков рычит, сжимает член парня, проводит по всей длине трижды, срывает с губ стон, который забирает в поцелуй. Забирает руки Серёжи, закидывает себе на плечи. Выцеловывает его шею, кусается, пока Разумовский расстёгивает его рубашку пуговица за пуговицей, даже не покушаясь на брюки. — Как ты хочешь дальше? — Олег мурчит на ухо невозмутимо, словно интересуется, малиновое мороженое или вишнёвое. — Хочу… — Серёжа задумчиво прикладывает палец к губам, абсолютно обнажённый обходит Волкова вокруг, параллельно стягивая с него рубашку, рассматривает критически, будто решает, потянет ли. — Не томи, — они оба знают, каково Олегу сейчас, как уязвимо он себя чувствует, когда Серёжа за спиной. Разумовский обхватывает Волкова за талию сзади, прижимается пахом, заставляя чувствовать свой стояк. — Хочу просто стоять и ничего не делать, — говорит и лениво падает обратно на стойку, оттопыривая костлявую задницу Олегу на обозрение и эксплуатацию. Серёжа давно потерял смысл смущаться и стесняться своего мужчины. Но каждый раз как в первый. Наклонился, а потом понял, насколько пошло сейчас выглядит. Смущение заливает красками лицо, спасибо не бёдра, но те уже — обязанность Волкова. — Ты такой красивый, такой раскрепощённый, такой умничка, — Волков кроет поцелуями спину, смазку достаёт из какого-то ящика, Серёжа даже не удивляется — привык, банки по всей квартире: балкон, туалет, гардеробная, мерси, что в холодильнике не стоит. — У тебя глаза голодные, — первое, что отмечает парень, обернувшись. — Твоя заслуга, — Олег легко, но с оттяжкой шлёпает парня по бёдрам, вынуждая ойкнуть и отвернуться. Серёжа никак больше не комментирует, доверительно оттопыривает бёдра навстречу осторожно растягивающим пальцам Волкова, постанывает тихо и сладко, пока Олег сыплет отвлекающими от болезненных ощущений поцелуями в веснушчатые плечи. Долго процесс не длится. Разумовского трахали по три-четыре раза на неделе, поэтому подготовка занимала совсем немного времени, но Волков делал всё на совесть. Серёжа принимал эту странную заботу с особым удовольствием, а Олег просто наслаждался видом и покорностью. — Пожалуйста, ещё, — Разумовский насаживается, когда мужчина задевает простату. — Конечно, любимый, — Олег несколько раз толкается также глубоко. — Ты молодец. Пальцы заменяются членом очень быстро, Серёжа не успевает даже как-то прокомментировать ощущение пустоты внутри, как Олег снова входит, грубо, резко, почти на всю длину. Разумовский впивается в дерево до белеющих костяшек, дышит ртом. Потом заводит руку за спину, проводит пальцами Олегу где-то по ребру, мол, порядок. Волков ставит ладони по обе стороны от Серёжи, набирает ритм, кусается без особого энтузиазма, скорее привычка. Скользит по родному телу, податливому, Серёжа даже в особо хорошие выходные таким не бывает, значит, действительно очень заезженный учебным днём. Использовать секс как релакс — плохая идея, хуже только, наверное, решать через него психологические проблемы, но это же их не останавливает. — Пожелания? — Волков старается звучать, как обычно, нагло и распущенно, пусть и голос заметно подрагивает. — Волосы, — Серёжа собирается с силами на то, чтобы сказать, несколько секунд. Олег наматывает рыжие пряди на кулак и тянет с силой, чувствует, как Серёжа дрожит от этого действия, как стонать начинает громче в разы. Разумовского оргазм накрывает в следующую минуту. Через пелену своего сбитого дыхания, подрагивающих коленей и горячих слёз он слышит, как заканчивает Олег — смазка блядски пошло хлюпает, Волков рычит, стискивая зубы, потом бубнит на французском, что-то похожее на «Je t'aime», но переспрашивать у парня нет никаких сил. Дальше — только тёплые и заботливые руки, бархатный и подосипший голос и белые простыни. Они долго говорили, когда Серёжа оправился. Олег гладил по волосам и внимательно выслушивал все тревоги. Разумовский честно говорил о своих волнениях и мыслях. Дальше — только долгие поцелуи, большие обещания и искренние слёзы облегчения. — Я всё контролирую. Серёжа уже давно понял, что Волков на этом контроле помешан, но молчит. Они оба знают. Олег отходит покурить.