Меж двух огней

      Солнце клонилось к закату. Неофициальная часть, на которой могли присутствовать все придворные, подходила к концу. Счастливчики, приглашённые на сам императорский приём, и семьи аристократов, имеющие бессрочное право посещений, гадали: одарят ли боги императора знамением сегодня и если да, то сколь значимым оно будет? Менее важные и знатные готовились к отъезду.       Все намеченные переговоры были проведены, мнения донесены до адресатов, косточки перемыты. Присутствующие объединялись в группы, набираясь сил перед приёмом и лицезрением светозарнейшего императора. Заботливая Бияла, в последний раз чинно навестив пустеющие столы с угощениями, принесла четыре бумажных корзиночки и поделилась с женихом, дедом и бабушкой — всё же официальный приём будет длиться ещё несколько часов. Старшие господин и госпожа Райюн привычно угощали друг друга самыми вкусными кусочками, подтверждая древним обрядом взаимное вручение душ, хотя были вместе уже больше сорока лет. Мать кормила задумчивого отца, радуясь, что сегодня он без напоминаний первым вложил ей ломтик в рот. Меожи играючи уклонялся от попыток Биялы накормить его с рук, убеждая в излишней поспешности. Чуози взял себе целых две мясных порции и уже умял первую под осуждающими взглядами старших сестёр, взявших одну на двоих бумажную корзиночку с фруктами.       Последний раз на таком приёме Меожи был семь лет назад. И тоже с невестой. С другой, правда. Тогда он с нетерпением, пусть и тщательно скрываемым, ждал заката и явления императора. И киггскую проверку безопасности желал пройти как можно скорее — как неприятную, но обязательную процедуру, — совершенно не замечая, что для его невесты, намного чаще посещавшей с семьёй приёмы во дворце, эта проверка была весьма желанной — и гораздо более длительной. Меожи помнил лишь чувство чрезмерной досады на медлительность суженой, а вот её переглядывания с проверяющим её молодым кигги и страстность его нескромных прикосновений просмотрел…       Нет, он не держал зла на неё; тем более, что он и сам счёл того парня весьма привлекательным… В конце концов, разница в шесть лет при их возрасте — это критично, если девушка старше. Да и подсознательно, видимо, Меожи ожидал от неё чего-то подобного: с самого детства он не видел от невесты ни любви, ни уважения — лишь холодно-отстранённое снисхождение. Конечно, он подбадривал себя и грезил, каким героем в глазах её и всей Долины окажется, когда исполнит свою клятву. Полный юношеской мечтательности он преклонялся перед своей невестой, а ей в двадцать три года от мужчин хотелось уже большего. Он понимал и её мать, организовавшую помолвку прямо на свадьбе его родителей: после череды войн и огромных потерь среди мужской части населения найти жениха с соответствующим положением в обществе было непросто. Пусть он и был бывшим Готрэном, зато стал свежеусыновлённым Мэйленом. Но как оказалось, статус — это последнее, что интересовало его бывшую невесту…       Когда грянул скандал, именно Меожи принимал извинения несостоявшейся тёщи, почти сломленной позором, и утешал её, понимая, что бесчестье бесчестьем, а любимая дочь — это единственный оставшийся в живых ребёнок, которого материнское сердце рано или поздно простит. Светозарнейший император собственноручно написал письмо сыну своей кузины, в котором подобрал удивительно уместные и искренние слова участия и поддержки. Это и три последующих письма императора — одно с поздравлениями с совершеннолетием и напутствиями во взрослую жизнь, другое с одобрением его запроса по управлению рудниками, последнее с благодарностями за результаты — служили юному Мэйлену крепкой и вдохновляющей опорой в самые тёмные и тяжёлые дни. Первое письмо привёз самолично императорский летописец — Фэали Тайтэн, который тоже его своеобразно утешил. Меожи и всей семье Мэйлен были принесены извинения также и от кигги при неофициальном, но значимом визите островитян, возглавляемых доверенным лицом Стального Фолга — Арчибальдом Райюном.       Открытую на него матримониальную охоту Меожи закончил очень быстро — сам нашёл себе невесту. Среди множества разновозрастных девушек из знатных семей с безупречными родословными он, ко всеобщему удивлению, выбрал фактически полукровку — дочь островитянина и высокородной долинки, кареглазую в отца и черноволосую в мать. Ради старшего сына рода Мэйленов многие семьи готовы были разорвать давние брачные договорённости, но он предпочёл девочку, которая в свои полные три года ещё даже не имела жениха. Как Меожи объяснил общественности: этим решением он хотел показать уважительное отношение к долинской традиции ранних помолвок, уверить кигги в отсутствии к ним каких-либо претензий и стать более близким родственником божественным Дэйвэнам. Проявленное умение держать себя в руках и благоразумие юного Меожи Мэйлена произвели огромное впечатление на всех долинцев — и даже на кигги.       Сам он относился ко всему произошедшему с удивлявшим его самого равнодушием и мог думать лишь о приёме, на котором вновь видел императора и свою цель. Предательство невесты он счёл знамением богов — пусть и не столь явным как те, которые даровались светозарнейшему, но для него вполне доходчивым. Слишком снисходительно в последнее время он стал относиться к островитянам, общения с которыми прибавилось на рудниках. Начал проявлять излишнее понимание их мироощущения, обычаев и традиций, забывая, что незначительные по киггским меркам вещи могут оказаться критическими для долинцев… Слишком сильно начал сомневаться в необходимости скорейшего исполнения своей клятвы.       Разница в возрасте с новой невестой в четырнадцать лет, так удивлявшая высокородное общество и огорчавшая Биялу, обеспечила ему необходимое время для придумывания и проработки плана. Пищу для размышлений давали периодические встречи общительной наследницы престола с маленькими кузинами и тётей, так похожей — по словам окружавших — на её покойную мать. Бияла с интересом расспрашивала светлейшую двоюродную сестру на темы, которые — так уж совпало — они часто обсуждали с женихом, и позже с удовольствием вываливала на него подробности дворцовой жизни. И ныне, встретившись с тёплым карим взглядом невесты, так отличавшимся от холодных очей всей долинской знати — синих, голубых, серых, — он вспоминал другие глаза — цвета земли, политой кровью, — и преисполнялся решимости для претворения своих замыслов в жизнь.       Сегодня киггская проверка безопасности была первым из критично опасных пунктов его плана. Если его постигнет неудача на этом этапе — это будет провалом всей миссии. Меожи, скрывая нервозность, вглядывался в сумеречную анфиладу, пытаясь вычислить самое безопасное время для прохождения проверки. Отец и старший господин Райюн подошли к нему почти одновременно.       — Не волнуйся, — ласково шепнул отец, сохраняя бесстрастное выражение лица для окружающих. — Всё будет хорошо.       — Мальчик мой, единственное, что мы знаем точно: светозарнейший император в закатных видениях узрел тебя, — качнул седовласой головой бывший хранитель казны, — и твои действия несли благо Долине.       Меожи лишь благодарно им кивнул, опасаясь, что с голосом может не справиться. Они уже обсуждали эту тему обеими семьями, поделившись выясненными сведениями, раскладывая по полочкам факты и строя всевозможные предположения. И только Меожи понимал, что это очередное знамение для него и с какими его действиями оно связано.       Скоро уже начнут убирать столы и уносить нетронутые порции, чтобы развезти бумажные корзиночки с императорскими монограммами по приютам. Скоро начнутся церемонные прощания уезжающих с остающимися. Скоро потянутся первые ручейки самых решительных аристократических семей в сторону анфилады. Скоро придёт конец терпеливому ожиданию присутствующих — всех, кроме Меожи.       Старшая госпожа Райюн и госпожа Мэйлен уже удовлетворённо оглядели сложные причёски друг друга и отправились на обход родственников. Мать пригладила волосы младшему сыну, поправила некий невидимый изъян в идеальном образе отца и почти воздушными касаниями принялась подравнивать многоярусные переплетения кос дочерей. Бияла, виновато взглянув на бабушку, которая уже осмотрела деда и нашла его внешний вид безупречным, вцепилась в Меожи — тому пришлось наклониться, чтобы невесте было удобнее. Хотя что там поправлять: в отличие от женских хитросплетений мужчинам хватало узла на темени, ещё по одному на висках — и все три на затылке собирались в один хвост петлёй, скреплённой двумя длинными шпильками. Правда, сегодня проще всех было Бияле… Меожи благодарно и ласково погладил загрустившую невесту по голове:       — Отрастут ещё. Через два-три года будут даже красивей и длиннее.       Собой он пока был доволен: смог даже не шелохнуться и сохранить безмятежное выражение лица, когда Бияла поправляла шпильки на затылке; и хорошо, что по очереди — иначе она могла заметить, что из двух внешне одинаковых деревянных шпилек одна была явно тяжелее другой…       Отец, оглядев окружающих, кивнул, и семья Мэйленов направилась к анфиладе. Старшие господа Райюн следовали за ними, но на строго отмеренной дистанции, чтобы внучка с женихом оставались в сфере влияния обеих семей. Им пришлось расстаться у анфилады, где пожилой кигги направил их в разные проходы между завесами. Часть островитян, разделившись на две группы, прошла следом. За семейство Райюн Меожи не беспокоился: звонкий голосок Биялы, приглушённый плотным бархатом, уже радостно мешался с добродушными басами троих островитян, отправившихся с ними. А вот два подорвавшихся рыжих амбала, которые присоединились ко второй группе и всё не отрывали взглядов от него, Меожи очень даже напрягали.       Мужчины семьи Мэйлен внимательно проследили, как в дальнем углу самые пожилые кигги крайне деликатно и почтительно проверили их женщин. Меожи на всякий случай кинул строгий взгляд и на громилу своего возраста, дабы тот не позволял вольностей по отношению к Чуози, и сам с замиранием сердца подал знак согласия на досмотр.       Хищный полёт Чугунка к нему вновь прервала благословенная рука его брата. Рыжие верзилы обменялись сердитыми взглядами, и ретивый близнец с обиженным лицом остался стоять в нескольких шагах от Меожи, отгораживая его от семьи широкой спиной. Зато подошёл его более разумный по поведению брат и белозубо улыбнулся:       — Меня Мил зовут, а ты Меж, да? — И довольно протянул: — Ме-е-ежечка.       — Меожи Мэйлен, — ледяным тоном поправил долинец.       Ему всё больше не нравилось, как старательно и ласково этот Мил наглаживал ему бока, живот, спину и… ниже. К сожалению, для сторонних наблюдателей происходящее выглядело вполне допустимо, а проницательному взгляду отца мешала чугунская туша.       — Ты чего застыл? — вкрадчиво шепнул ему на ухо Мил, заходя за спину. На плечи легли сильные ладони, осторожно сжали и начали мягко разминать напряжённые мышцы. — Ты нас не бойся. Сил балабол, но тебя не обидит.       В душе Меожи ошеломляющей смесью перепутались страх разоблачения, гнев на обвинение в трусости и неожиданное недоумение — это что же, семь лет назад островитянин соблазнил его невесту, а сейчас обольщали его самого?       Когда чужие пальцы переместились на голову и начали мягко массировать затылок — прямо под узлом волос, скреплённым шпильками, долинец совершенно оцепенел.       — Я тем более не обижу, — тёплые губы коснулись уха, сильные руки переместились на грудь и живот, притягивая спиной к большому мощному телу. — Я только поговорить хотел.       Меожи чуть расслабился, когда пальцы кигги убрались подальше от его шпилек. Он наконец смог выдохнуть и, собравшись, надменно поинтересовался, добавив в голос побольше льда:       — Чему обязан столь пристальному вниманию?       — Ты милый. Понравился, — Мил, уже успевший опуститься на колено, выглянул из-за подола мантии и обезоруживающе улыбнулся, прижавшись щекой к руке Мэйлена.       — А вот твоему брату… — не сдержав язвительности, начал было Меожи, но Мил уверенно обрубил:       — Обоим понравился.       И заметив изумление на лице долинца, рассмеялся так заразительно, что вынудил невольно улыбнуться самого Меожи. Но затем отважный Мэйлен стремительно и малодушно отвернулся под тёплый смешок, чувствуя, как загораются щёки и сильнее начинает зудеть шрам. Столь искусное умение этого варвара располагать к себе, по зрелому размышлению, должно было его пугать, а не…       — Ты знаешь, что здесь произошло семь лет назад? — Меожи изо всех сил распалял в себе неприязнь к кигги.       — Уже узнал, — большие ладони медленно сползали по его телу, с издевательской тщательностью ощупывая бёдра, коленки, голени… а наглая щека уже тёрлась о гладкий шёлк на его ягодицах. — Хони увёл у тебя невесту. Стальной тогда устроил жуткую головомойку, и теперь всех дамочек, во избежание всяких таких случаев, обыскивают только старики.       — Вот если ты не хочешь очередной головомойки, — угрожающе прошипел долинец, — прекращай это немедленно!       — Да я уже почти закончил, — на лице Мила появилось такое же обиженное выражение, как у близнеца. — Только меч остался.       Рядом ядовито рассмеялся Чугун — который Сил — и шагнул к брату, протягивая несколько длинных металлических полосок. Зрелище двоих абсолютно одинаковых верзил, стоявших рядом, невольно цепляло глаз и завораживало какой-то ирреальностью. Ладно, одежда — она была похожей у всех островитян: штаны и безрукавка из бурой кожи у молодых, выросших в Долине, или из серой — у старших кигги, приведённых императором пятнадцать лет назад. Но даже выражение одинаковых лиц и наглые улыбки были совершенно идентичными, хотя… Чем больше Меожи их разглядывал, сравнивая, тем больше отличий находил. У Чугуна бритые виски искрились рыжей щетиной, как и украшенный шрамом подбородок, оставшиеся на темени и затылке волосы росли широкой полосой, но какими-то рваными клоками — словно языки буйного лесного пожара. У аккуратного Мила был короткий ровный ёжик более тёплого медного оттенка и гладкое, идеально выбритое лицо. Различались и шрамы на одинаково мощных руках — у Чугуна их опять же было больше.       Вид двоих близнецов привлёк внимание даже Идэни Мэйлена, Меожи заметил подёргивание рукава у левой ладони — отец мысленно уже вовсю делал наброски. Ох, главное, чтобы ему не пришло в голову попросить их быть его натурщиками или, ещё хуже, приехать в имение… Но нет, отец вроде относился к кигги с большей, хоть и искусно скрываемой, неприязнью, чем сам Меожи.       Чугун, по просьбе островитян, уже обыскавших главу семьи, кинул им оставшиеся у него полоски металла. Двое кигги по привычке потянулись к левому боку клиента, но Идэни носил меч справа — учитывая отсутствие правой руки. Громилы, извинительно пожав плечами, склонились к старшему Мэйлену и начали пальцами, складывая усилия и помогая друг другу, гнуть эти полоски, прикрепляя рукоять церемониального меча к ножнам.       Воспользовавшись тем, что Меожи отвлёкся на отца, близнецы коварно к нему подкрались и зажали между мощными телами, оставив чужим взорам только подёргивающиеся ножны. Окружающие видели лишь склонившихся над долинцем верзил и вздувавшиеся на их руках мышцы — ребята показательно трудились над обезопашиванием меча. И только Меожи знал, что братья старались ещё и впрок облапать его всего: чья-то бессовестная рука тискала зад, другая — наглаживала пах, чей-то язык вылизывал шею с одной стороны, с другой ему обсасывали ухо, в спину и живот вдавливались выпирающие из штанов твёрдые бугры…       Это было в высшей степени невероятное ощущение, ошеломляющее до оцепенения, пугающее… и на удивление волнующее прямой откровенностью этих двоих… близнецов. Когда длительность их стараний начала уже вызывать подозрения, всё прекратилось. Братья даже уважительно поклонились и отошли, а Меожи всё так же стоял, недвижный и краснеющий, и хватал воздух перекошенным ртом.       — Что случилось? — Идэни заметил неладное, едва увидев лицо сына. — Они что-то сделали?       — Нервы, — сдавленно просипел тот. — Сейчас успокоюсь.