ты – моя конечная

чонвон никогда не любил день святого валентина. ему не была интересна история этого праздника; какой смысл этого дурацкого дня, и вообще это просто сговор шоколадных компаний, которые хотят богатеть за счет дурачков, что ведутся на эту ахинею. но если говорить честно, то чонвон не любил этот праздник из-за того, что за семнадцать лет жизни ни одна девочка не подарила ему шоколад в этот день. он считал, что день святого валентина существует для того, чтобы такие неудачники, как он, еще сильнее зациклились на своих комплексах и весь день провели в самобичевании, ведь популярные ребята могут не париться на этот счет, как и парочки. вот и сегодня, в очередной день святого валентина, ян медленно шагает школьными коридорами что-то недовольно бурча себе под нос, как старый дед. утро и так началось паршиво. он проспал, впопыхах собирался в школу, натянул на себя помятую рубашку, так еще и эти снующие вокруг влюбленные парочки со своим шоколадом. «нужно было остаться дома» - думает он. уже в классе, раздраженно пыхтя, он пытается освободится от «объятий» вязанного шарфа, но путает его сильнее и это только больше выводит из себя. ян принимает решение оставить в покое этот проклятый шарф и, оставив куртку на вешалке, направляется к своей парте возле окна. чонсон, уже сидевший на своем месте, приветливо улыбается пришедшему другу и оценивающим взглядом скользит по его лицу. щеки и нос чонвона были еще красными из-за мороза на улице, а во взгляде не читалось ничего, кроме раздражения. - доброе утречко, - пак выглядит слишком счастливо, как для этого тупого праздника, и чонвон злится сильнее. - чего такой довольный? – бурчит в ответ младший, бросая рюкзак возле собственных ног. - не всем же быть такими агрессивными, как ты, чонвон-а. ян ехидно улыбается в ответ, взглядом оценивает стопку шоколадок на чужой парте и поджимает губы. когда только успел? - вижу, что фанатки уже успели завалить тебя шоколадом, - он снова пытается снять шарф, так как становится слишком жарко, но вещь будто издевается и не поддается. – у тебя диабета не будет? пак поднимается со своего места и помогает чонвону справиться с непослушным элементом одежды. не проходит и минуты, как шарф ложится на парту младшего. - у тебя уже искры летят из глаз, - утвердительно произносит чонсон, искренне не понимая, почему ян настолько ненавидел день святого валентина. шоколад ведь не самое главное в жизни, чтобы каждый год так сильно беситься из-за его отсутствия в рюкзаке. – чонвон-а, успокойся. - легко тебе говорить, - бурчит младший. – тебя вон уже завалили шоколадом. конечно, чего тебе переживать? чонсон безразлично рассматривает стопку шоколада на своей парте и только пожимает плечами. он все равно ненавидит сладкое , так что эти шоколадки будут либо позже съеденные чонвоном, либо же они просто испортятся на кухонной полке. чонсонов взгляд сразу же возвращается к чонвону, который раздраженно продолжал ворчать, стуча пальцами по гладкой поверхности парты. «милашка» - думает пак и довольно улыбается собственным мыслям. уже через пару мгновений он начинает рыться в рюкзаке, перерывая там все содержимое и достает небольшую зеленую коробочку, перевязанную тоненькой веревочкой. - это тебе, - и протягивает чонвону. - что это? – недоверчиво спрашивает младший, но все-таки принимает коробку из чужих рук. – если ты решил поиздеваться надо мной и отдать конфеты одной из своих фанаток, то можешь удалить мой номер навсегда. пак искренне расстраивается из-за предположений чонвона и уголки его губ ползут вниз. ян сразу же замечает смену эмоций на чужом лице. он виновато опускает глаза, покусывая щеку изнутри. - прости, вырвалось. - я приготовил это специально для тебя, - бормочет в ответ старший и сразу же тянется к парню, чтобы вернуть себе коробочку обратно. – но раз ты такой неблагодарный… - нет! – вдруг восклицает чонвон, обнимает коробочку и на стуле отклоняется назад. – но чего вдруг? все в классе либо слепые и глухие, либо чонсон находит в себе слишком много смелости, чтобы произнести твердое: - ты мне нравишься. чонвон таки замирает на качающемся стуле, чудом с грохотом не завалившись на спину. его карие глаза были максимально широко открыты, на лице застыла эмоция потрясения и чонсон со скоростью света начинает сожалеть о своих словах. лицо старшего покрывается легким румянцем, который касается и его ушей. - чего? – отмирая, переспрашивает младший. - я сказал, - пак опирается ладонями о парту яна и наклоняется к нему поближе. сердце стучит так, что он готов выплюнуть его на парту, а коленки дрожат слишком, чтобы продолжать устойчиво стоять, - что ты мне нрав... - молчи! – чонвон обрывает его, прижимая ладонь к его рту. – ты что, сдурел такое говорить в классе? – он не понимает, от слова совсем, что ему следовало бы чувствовать и как реагировать. сердце пропускает удар через два, неправильность всей ситуации заставляет его покраснеть. старший моментом теряет всю уверенность. ощущает, как чужая рука сильно прижимается к его губам и жалеет. все-таки он был прав, чувства односторонние и все связывающие их моменты по сути особенны только для одного. в память навсегда врезается перекошенное шоком лицо друга, его недоумение и в принципе от жизни больше ничего и не хочется. чонсон кое-как отодвигает его руку от своего лица и молча садится за парту. чонвон тянется, чтобы коснуться его плеча, объясниться, но пак только ведет плечом и, к его счастью, неожиданно в коридоре прозвенел звонок. в классе появляется учитель. любить математику равно любви к дьяволу, как считает пак, но все равно пытается полностью окунуться в непонятную ему тему, только бы не накручивать себя. хотя он уже это успешно сделал. от чонвона так и не прозвучало ответа, но его не совсем радостную реакцию чонсон принял за него. младший же в это время тихонько сидел позади, обдумывал все случившееся и пытался разобраться в себе. он никогда не испытывал какого-то отвращения к нетрадиционным отношениям и тем более к хену. чонсон всегда был на его стороне, защищал его задницу от старшеклассников, кормил обедами и каждые выходные приглашал поиграть в приставку. чонсон всегда был спокойным, отзывчивым и заботливым. чонвон всю свою жизнь связывает с его жизнью, ведь подружились они еще в садике и все трудности взросления проходили вместе. ян отрывает клочок бумажки из тетради по математике, в чуть влажных пальцах сжимает карандаш и выводит аккуратное: «ты сказал, что я тебе нравлюсь. это насколько сильно?». любопытство играет внутри чонвона на равных с недопониманием и поэтому он тыкает карандашом в чужую спину, пытаясь привлечь к себе внимание. - эй, - шепчет, но чонсон не реагирует, - возьми, хен. младший продолжает настойчиво и больно тыкать в спину и паку не остается ничего другого, как обернутся к нему с немым вопросом и сжать в пальцах врученную записку. он оборачивается обратно к своей тетради, невольно хмурится из-за содержания записки и не сомневаясь в своем ответе ни на каплю, пишет: «настолько, что хочу увидеть тебя голым». и молча отдает бумажку обратно. чонвон сощурил глаза в надежде, что ему показалось. смотрит в спину чонсона, хмурится сильнее и теряет дар речи, как только до его крошечного мозга доходит весь смысл написаного. он подскакивает на стуле, коленями больно ударяется о парту и шепчет что-то нечленораздельное. хен хочет увидеть его голым. пак чонсон хочет увидеть его голым. это ведь пиздец не просветный. «совсем с ума сошел, идиот», - думает и скомкивает бумажку, пряча в кармане пиджака. вся ситуация становится все более похожей на шутку и чонвон жалеет в тысячу раз сильнее прежнего из-за того, что не остался дома.

***

со дня проклятого святого валентина проходит всего пару дней, но чонвон, кажется, успел обезумить от вечно переполняющих голову мыслей. он не переставал думать о случившемся ни на секунду. просыпался, ел, сидел на уроках, играл на ноутбуке и ложился только с постоянной прокруткой каждой фразы и взгляда чонсона. поговорить об этом им так и не удавалось, так как пак неожиданно начал давать заднюю и буквально убегать от младшего в конце дня. чонвон злился. сильно злился. ему хотелось либо прижать старшего где-то в коридоре, либо же настучать по голове, чтобы тот потерял сознание и ян смог бы утащить его куда-то. но по итогу чонвон не придумал ничего лучше, как просто заявиться в чужой дом без предупреждения. разложив все свои чувства и мысли по полочкам прошлой ночью, ян теперь хотел только одного - подтвердить все на практике. большим пальцем правой руки он жмет на звонок и переминается с одной ноги на другую в ожидании. по ту сторону двери слышно копошение, словно что-то с грохотом падает, и как чонсон громко чертыхается. проходит еще пара длительных минут прежде чем дверь открывает весь растрепанный и одетый в домашнюю одежду пак. от него веет уютом и чонвон почему-то считает, что лучше банального «привет» будет короткое касание его искусанных губ к сладковатым губам хена. поцелуй длится не дольше трех секунд, но чонсону этого достаточно, чтобы в мгновенье закончиться как личность и загореться желанием бросить весь свой мир к чужим ногам. чонвон в ответ только смущенно улыбается, легонько ладошками толкает старшего, остолбеневшего в дверном проходе, в грудь, чтобы он прошел в глубь квартиры и сам заходит, захлопывая тяжелую дверь. они встречаются глазами. у одного в глазах куча немых вопросов, а у второго нерешительность со смущением играют на дне радужки. - может лучше пройдем ко мне в комнату? чонсон говорит негромко и прячет вспотевшие ладони в широких карманах домашних шортов. он часто дышит носом в попытке успокоить взбунтовавшееся сердце и из-под длинной челки следит за сменой эмоций на чужом лице. чонвон в ответ только мелко кивает и следует хвостиком за старшим. в комнате пака, как и всегда, творится беспорядок. только вот сегодня беспорядок не только здесь, но и в его голове. он присаживается на кровать, ладонями позади себя упирается в мягкий матрац и следит за чонвоном, который сначала лениво снимает рюкзак с плеч, а после и светлую куртку. младший нерешительно топчется возле двери и тишина между ними впервые настолько тяжелая, что взвыть охота. - я хотел поговорить с тобой, - первым начинает ян и делает несколько мелких шагов поближе. чонсон же выжидающе смотрит на него в ответ. – я последние дни только и думал о твоих словах… и, хен, - ян дышит рвано ртом, устремляет собственный взгляд на собственные пальцы, которые нервно сжимали края футболки, - мне кажется, что ты тоже мне нравишься. лицо старшего нечитаемое и только один господь знает, какая буря эмоций творилась внутри него. услышать взаимность в ответ казалось ему чем-то из разряда фантастики. он протягивает влажную руку к младшему, перехватывает одну из его рук и тянет к себе. заставляет присесть на подкаченные бедра и положить на плечи мягкие ладони. чонвон в его руках дрожит, щечки его покрываются милым румянцем, который касается и его ушек. паку эта картина кажется до невозможности очаровательной. в груди разливается приятное щемящее чувство, и они одновременно тянутся друг к другу, разделяя один вдох на двоих. чонсон укладывает свои широкие ладони на тонкую талию парня, а тот в ответ обнимает руками за шею. изначально нежный, и по-детски невинный поцелуй с каждым томным выдохом в чужие губы становится все горячее. пак давит языком на зубы и проникает в пылкий, влажный рот младшего. кончиком языка изучает каждый уголок, встречается с менее уверенным языком младшего и уносит его окончательно в омут чувств. чонвон отвечает на каждый поцелуй без сомнений. прижимается близко-близко и мысленно стирает вопросительный знак в собственных чувствах. чонсон до невозможности теплый, родной и принадлежит только ему. хочется касаться его везде, компенсировать утраченное время и извиниться за то, что раньше он не замечал всех взглядов, улыбок, плещущихся сердечек в глазах. за то, что принимал как должное каждые объятия, каждую поддержку с его стороны и то, как он позволял плакать на своем плече в нужный момент. чонсон всегда присматривал за ним, позволял делать все, что только было угодно его душе. и теперь чонвон готов отдавать вдвое больше, готов каждый день зацеловывать до чертиков красивое лицо, быть причиной его улыбки и писать новую историю - историю их любви.