Сослагательное наклонение

      Около полугода работы в Комиссии под началом Херба — что-то диаметрально противоположное тому, что было до. Накрахмаленная до хруста форменная рубашка так давно не пачкалась в реальной, не синтетической крови, что Пятому даже неуютно — по-настоящему он не убивал уже пару месяцев.       Их новая политика под лозунгом а-ля «меньше насилия, больше просчета» затянула его туда сразу после предотвращения конца света — пришла за ним мелкими шажочками в лице миловидной служащей с каким-то простым именем, постучавшей в двери Академии в среду, в 19:44. Даже выспаться толком не дали.       Тем же вечером он сидел в уже переделанном — быстро же они постарались — кураторском кабинете, кивая Хербу с непроницаемым равнодушием на лице, рассчетливо вслушиваясь в каждое слово. Пробегаясь взглядом по новой — менее бросской, конечно — обстановке вокруг, он со странным удовлетворением отметил, что трещина на потолке так и осталась неизменной еще с тех времён, когда он впервые стоял посреди этого кабинета, с безупречно скрываемым шоком подписывая кровью свой предыдущий договор. Но смотрел на Куратора он точно также, как теперь смотрел на Херба — так смотрят на вчерашние новости.       А трещина все еще была на потолке.       — …и теперь мы предлагаем куда более гуманную работу, Пять! Такие, как ты, смогут отлично себя проявить. Симуляторы, которые мы разрабатывали на протяжении нескольких лет, позволят нам с большей точностью предсказывать события и их последствия. Перед заданием можно будет хоть тысячу раз выполнить его на тренажёрах, чтобы убедиться в правильности своих действий. Никакой лишней жестокости — это восхитительно! И спектр работы станет куда разнообразнее простых убийств!       Да уж разнообразия там было предостаточно, мелькает усмешка в его голове. А насчет того, насколько жестоко он привык решать проблемы, они оба снисходительно молчат.       Пять обсуждает с Хербом детали еще около получаса, прежде чем пожать друг другу руки в знак согласия. Когда все формальности улажены, и документы на столе пахнут краской свежих печатей, тот говорит на прощание:       — Твое новое тело при хорошем раскладе будет готово через 5-6 месяцев. Секретарь немедленно сообщит тебе лично.       Пять кивает ему и растворяется в синей вспышке, не выдав ни единым мускулом на лице даже тени своей заинтересованности. Ждать он умел, и 45 лет вакуумной изоляции среди песка и гари тому доказательство. 6 месяцев казались шуткой по сравнению с этим.       Просто притворись, что тебе это неважно.       А потом его вновь, будто он и не отрывался от работы, захватывают звуки ручных печатных машинок из бесконечных кабинетов, архивы на миллионы лет из тысяч и тысяч временных петель, блеклые лица нескончаемых коллег, снующих мимо туда-сюда неровным бурлящим потоком — захватывает кипящая вокруг мелодия упорядоченного хаоса. Захватывает джаз.       Способность перемещаться в пространстве, минуя полные жизни коридоры — сущая награда в такие моменты. Возможность закрыться в кабинете с шумоизоляцией, кофейником и симулятором временных петель — тем более.       Месяцы работы летят очень быстро и монотонно: торопливым, но разборчивым почерком заполняются отчеты под его длинными пальцами, молодое тело чувствуется гораздо увереннее, чем раньше, тесты на физ. пригодность он неизменно проходит на 80-90%, а мысли приятно свободны от всех событий, кроме тех, что касаются смерти принцессы Дианы, самоубийства Есенина или первой сброшенной атомной бомбы. Словом, его голова восхитительно пуста.       Безупречно обманчивое ощущение, учитывая, что трещина все еще на потолке.       Он чувствует это в себе лишь в те жуткие моменты, когда остаётся один — возвращается в пустую Академию после полуночи, отстранённо обводя чужое свое отражение в лакированных стеллажах гостиной затуманенным от усталости взглядом, и замирает перед своим портретом.       Оттуда из темноты на него глядит красивый глупый мальчишка — взгляд по-юношески высокомерный, горделивый, смелый. Не истасканный за все эти дикие, тошнотворные года, не отпечатавший в себе выжженной пустыни Армагеддона. Пять видит ребенка, смотря в зеркала, видит ребенка перед собой в раме напротив книжных полок.       Чертов портрет Дориана Грея.       Хотя, если бы это было так, от всех совершенных Пятым грехов картина бы давно превратилась в кровавое месиво.       А пока кровавое месиво обитает лишь в его голове.       Ошибки прошлого все еще невыносимо саднят под кожей, и в этом лице напротив он видит все свое глупое тщеславие так и не прожитой молодости, внезапно ощущая острое желание схватить со стола резак и кромсать холст до тех пор, пока миловидные черты не превратятся в изувеченные лохмотья. Так схожести с ним нынешним будет гораздо больше.       Портрет неприятен ему до зубного скрежета, и Пять выпадает из этой задумчивости, перемещаясь подальше от невинных детских глаз. В спальне он с силой мотает головой из стороны в сторону — жест простой человеческой слабости. Свинцовая тяжесть пистолета во внутреннем кармане пиджака чуть отрезвляет, как будто делает заземлёнее, понятнее, и Пять чуть не хватается за него по привычке, как за спасительную соломинку. Холодный металл рукояти будто сможет снять его непонятно откуда берущееся смятение, остудить раскаленные кожу и мысли.       Душ не делает лучше. Голова все еще болит от разъедающей изнутри непонятной тревоги, но ощущение почти что кипятущих струй воды на коже заставляет временно переключиться с чего-то эмоционального на физическое. Когда жжение становится почти невыносимым, Пять удовлетворенно выдыхает, на секунд 30 делая воду ледяной, а затем покидает душевую кабину.       Одним движением ладони Пятый стирает испарину с зеркала, смотря на себя невыносимо незнакомыми, пустыми глазами. Он все еще ниже, чем раньше, и к этому никак не получается привыкнуть. Ни малейшего желания к такому привыкать, откровенно говоря. Колотить мелкой дрожью не перестаёт, но не от температуры.       В том, чтобы переживать такие ночи, он не находит ничего сложного. Потому что стоит лишь налить себе виски на два пальца, настежь открыть балконные двери и зашторить окна так, чтобы вся его одинокая комната превратилась в одно сплошное черное ничто — и звуки улицы в темноте под его веками непременно запляшут цветными пятнами, перебивая крик сумасшедшего отчаяния, пульсирующий в висках. И он забудется до утра.       Часто это реально срабатывает. А иногда нет, но об этих случаях он равнодушно предпочитает не думать. Всегда убеждает себя, что панической атаки не случится, и смиренно ждет, уснёт он с гудящей головой, или начнёт задыхаться холодным уличным воздухом в прожигающей кожу темени.              И в том, и в том ему чудится своеобразное мазохистское удовольствие.       А утром Номер Пять заваривает себе кофе, давится завтраком, с непроницаемым лицом здоровается с секретаршей — роскошь непонятного предназначения— и игриво подмигивает ей, призраком исчезая в дверях своего кабинета. Диана (спасибо бейджику) провожает его мечтательными красивыми глазами, находя до невозможности очаровательным.       И он согласен.

* * *

      Октябрь встречает его промозглым ветром, пробирающимся под полы пальто, скачком в росте, раздражающим обилием грязи на ботинках и липким чувством нетерпеливого ожидания, которое он не хочет в себе признавать. Машину до филиала Комиссии ведет дергано, нервно сжимая челюсть от капель, осыпающих капот из каждой лужи при резких поворотах. В такую рань на дорогах все равно пусто, и Пятый как обычно не спал сегодня.       Пунктуальный мальчик — сахарно тянется патокой в голове голос Хендлер.       Настроение отвратное.       Рутина не кажется ни блажью, ни проклятием — она просто есть, просто следует за ним, не отставая ни на секунду от графика. Пятый напряжённо высчитывает, с какой вероятностью апокалипсис настигнет их через 40 дней, 6 лет или через 3 минуты, вырезает раз за разом пару десятков людей на симуляторе в 2002-м, а затем решает прерваться на кофе.       Его вечный понедельник течет своим чередом.       Выходя из симулятора, он нажимает пару кнопок на планшете, чтоб дать искусственной крови с рубашки испариться — не то чтобы ему не доставляли удовольствие густые теплые капли, отрезвляюще стекающие за воротник по шее и лицу, но испуганных ахов своей помощницы он уже на 10 лет вперед наслушался — и ждет привычного холодка на коже от испарения жидкой синтетики… И ничего не происходит.       — Да вы издеваетесь?! — очередное гневное рычание в сторону технического отдела (это уже третий сбой системы за квартал) внезапно тонет в звонке телефона за дверью. Диана пару раз угукает, а чутье Пятого салютует о том, что это не просто рядовой звонок из коррекции.       Он педантично чистит ногти от начинающей подсыхать крови, чуть сдвинув брови к переносице — единственное отражение внутреннего возбуждения, возникшего непонятно откуда, на его лице. Поднимает скучающий взгляд на зашедшую девушку, игнорируя очередной удивлённый вдох, и чуть кивает вздернутой головой в ожидании новостей.       — Мне только что передали, что новое тело готово, мистер Харгривз. Вам вверх на 3 этажа в 65-ю пала…       Он растворяется в синей вспышке, и вошедшая договаривает фразу в пустоту. «Как грубо» — думается ей, но мальчишеская снисходительная улыбка, брошенная ей секунду назад, стирает своей прелестью все скудное недовольство. Диана прикладывает ладони к зардевшимся щекам и, глубоко блаженно вздохнув, прикрывает за собой двери, покачивая головой.

* * *

      Когда он без стука возникает из ниоткуда в палате, поправляя галстук, то буквально кожей чувствует справа от себя, как кто-то вздрагивает. Встреча с ее встревоженными глазами происходит с его подачи. Девушке в белом халате, судя по виду, не больше 20 с чем-то, и она сразу вся кажется какой-то несуразной на фоне этих идеальных блестящих стен.       Только та решается разомкнуть губы и сказать что-то, о чем он, наверняка, забудет через пару невыносимо долгих минут, и в дверях появляется Херб. Фокус внимания сразу смещается в сторону.       — Харгривз, ты как-то не совсем по форме, не находишь? Вопиющее нарушение, — начальник пробегается взглядом по кровавым разводам, змейками расплывающимся по одежде, будничным тоном начиная разговор.       — Этот комплект мне уже не понадобится, — спокойно парирует Пятый. Опосля под дых бъет привычное раздражение, теплящееся под рёбрами, и он дает этому чувству просочиться в слова, обращенные уже не к Хербу, а вправо, к безликому комку тревог в белом халате — Но следите за тем, как работают ваши сотрудники. Чтоб не смотрели на меня испуганными глазками, а чинили. Система очистки отвратная.       Он не поворачивается в ее сторону, просто кривая Хербу вбок, но буквально ощущает, как она чуть вжимает голову в напряженные плечи. И уж ответа на свою реплику Пять точно не ждет, не заинтересован в этом, но она делает едва слышный вдох, задерживаясь на секунду, полную неуверенности в том, что ей вообще стоит раскрывать рот, и поставленным голосом спокойно произносит, чуть подходя:       — Да, частая проблема. Извините за это, в последнее время ребята с новыми планшетами просто зашиваются. Но я боюсь, что это действительно не так важно в нашей ситуации. Вот… Возьмите, пожалуйста. Капля в море, но хоть что-то, да?       Когда он поворачивается к ней, в кои то веки не нужно поднимать голову, и это кажется странным. Он окидывает девушку — девчонку?.. — скучающим взглядом, не задерживаясь ни на чем конкретном, и забирает из протянутой руки пару влажных салфеток. Мягкий кивок ее головы выглядит, как жест благодарности, и Пятый чуть кивает в ответ, машинально проходясь языком по нижней губе. Чувствует соленый привкус во рту и ловит мимолетно поднятый взгляд на своем лице, но она быстро отводит глаза в пол. Кажется, карие.       На салфетках и впрямь остаётся много красного, когда он проводит по щеке. Раньше стирал настоящую кровь, размазывал просто пальцами, еще горячую, вязкую и пахнущую металлом, и осознание того, что теперь все более человечно, неприятно отзывается отторжением внутри него.       — Мисс Мариям у нас за всех и все оправдывается, но это не повод обращать на нее гнев, Пятый, — Херб опять вырывает его из мессива мыслей. — Тем более, от этой юной леди напрямую зависит успех будущей операции.       — Вы хирург? — бесцветным тоном интересуется, вновь оборачивается, мельком оценивает ее возраст и чуть удивлённо вскидывает брови. Под его цепким взглядом девушка чуть теряется с ответом, пока ее пальцы мягко, будто невербально спрашивая разрешения, забирают из рук испачканные салфетки. Он позволяет ей эту вольность, слишком увлекшись догадкой, и чуть запоздало хмурится, понимая, что с ним будто заранее носятся, как с пациентом. — Спасибо, конечно, но у меня все еще есть руки.       — И будут, мистер Харгривз, потому что я уж точно не буду Вас оперировать, — чуть слышно смеется, поднимая глаза. — К счастью для всех живых, я не хирург, я скорее так… Помощница.       — Что за вздор, Тереза! Пятый, эта скромница буквально та, кто камень на ноги поставить сможет.       Глубокий вдох, и он закатывает глаза. Цирк вокруг начинает надоедать. — Херб, сегодня день метафор, тратящих мое время? Кто она?       — Мисс Мариям обладает способностью наделять неживые предметы импульсами, которые мы, простые смертные, называем пульсом, сердцебиением, кровообращением, как угодно… Дает жизнь материи, латает раненых и воскрешает умирающих, иначе говоря.       — Я бы не сказала, что с воскрешениями так просто, но… — она звучит очень стыдливо и надломленно, но этот понедельник для Пятого длится уж слишком долго, чтоб он обратил на это хоть какое-то внимание, а она быстро убирает это из голоса. — Но я немного помогаю в таких вещах, это правда. И я помогу Вам овладеть своим новым телом.       Он приятно удивлен, но ровно на 5 долгих секунд, а потом вновь становится нейтральным к ним обоим. Легкая тень улыбки отчего-то все же трогает его губы, и Пятый медленно кивает девушке, не отводя озорной цепкий взгляд, потому что находит ее смущение слегка забавным:       — В таком случае, скромница Тереза, рад познакомиться.