Сослагательное наклонение

      — Херб, сегодня день метафор, тратящих мое время? Кто она?       Она сама не знает. Просто проглатывает его возмущённый тон, потому что ни капли не злится, и вежливо ему улыбается.

* * *

      — Детка, ты нам очень поможешь. Я тебя отсюда заберу. Обещаю, со мной тебе ничего не грозит. Только скажи «да», солнышко.       А она с детства хорошо чувствует людей, а потому слышит явные заискивающие нотки в голосе высокой блондинки с чемоданом, стоящей рядом с ней в приёмном зале. Но вокруг нет ни единой души, и Терезу это напрягает, подсказывает ей — будь осторожной.       Ей четырнадцать, и в ней борются природное чутье на мерзавцев, отчаянное желание побыть простым ребенком и глупое уважение к старшим. Она смотрит на женщину, что представилась Хендлер, с каким-то испугом, затравленно, и не может убрать это с лица. Разумеется, собеседница чувствует превосходство. Разумеется.       Она знает, куда давить.       Рука в чёрной перчатке на своей щеке чувствуется очень странно. Не мерзко, не отталкивающе. Странно. Возможно, она просто разучилась принимать прикосновения, отвыкла от чего-то такого близкого. И в этот момент она сама себя не понимает. Когда по-ребячески ластится к этой самой ладони. Клянёт себя, подсознательно понимая, что это очень про «позже пожалеешь», но не может совладать с ватным слабым телом, потому что слишком устала. Устала одна, и это прикосновение прошибает ее током.       Зажмурившись, Тереза опускает взгляд, утыкаясь в ладонь, как собака утыкается в хозяйские колени.       Потом она часто будет называть себя за это послушной слабохарактерной шавкой.       По перчатке медленно катятся слезы, когда девочка неуверенно хватается дрожащими пальцами за чужое запястье, поддавшись секундному импульсу, и шепчет задушенно между третьим и четвертым всхлипами:       — Спасибо.       Она не видит, как Хендлер хищно улыбается, закатывая глаза в победном триумфе. Не то, чтобы она и так не забрала девчонку, но завоевать ее доверие — наивыгоднейший туз в рукаве.       — Мы с тобой покорим мир, милая.       Они исчезают в потоке временной материи по щелчку комиссионного чемодана, — в первый раз ее даже немного тошнит от такого резкого скачка — лишая стены зала ожидания на Вейн-Роуд своего присутствия. Четырнадцатилетняя Тереза думает, что она покидает Ад, чтобы направиться в светлое будущее.       В пятнадцать же Тереза знает, что от перестановки слагаемых сумма не меняется.       А до тринадцати она вообще не знает ничего.

* * *

      — Мисс Мариям у нас за всех и все оправдывается, но это не повод обращать на нее гнев, Пятый.       Да нет, она любые хлесткие слова примет, как пощечину, со всей готовностью, потому что злится на себя больше остальных. Заслужила.

* * *

      Свою десятую весну Тереза встречает еще совсем ребенком. В ее голове восхитительно сложными ощущаются проблемы с тем, что она не может найти общий язык с Мэйв — подружкой в школе, что ей не нравится ходить на плавание, и что ей некому заплетать косички, потому что папа не умеет, а мама ушла от папы к дяде в полицейской форме много лет назад. Поэтому папа бывает дома очень редко, и девочка отлично умеет быть самостоятельной.       Она вообще думает, что в мире слишком много проблем для ее маленькой головы, и оттого много рисует и читает «всякую ерунду», как говорит Мэйв, а летом начинает как-то неосознанно лечить их с папой кошку. Тот удивляется тому, как их Тильда, уже лишившись почки, приспокойно мурлыкает рядом с дочерью на ее постели уже девять лет или около того — и это со смертельным диагнозом, поставленным год назад. Тереза смеется и говорит, что просто очень долго ее гладит. Отец улыбается и качает головой. Долгий рабочий день стирает всю возможность думать о чем-то серьезном и делать выводы.       В их доме подолгу живут хомяки, кошка, цветы никогда не вянут в срок. А еще Тереза начинает постоянно болеть. Папа смеется, говоря, что его дочь — единственная, кого их семейный врач знает по имени. Девочка беспечно кивает, потому что это правда так.       Одиннадцатая весна уносит с собой кошку и половину растений — папа поливал их, она точно знает — в большой комнате, потому что девочка уезжает погостить к Мэйв на пару недель. И Тереза возвращается, встреченная плохими новостями, и вдруг со всей тяжестью осознает, что на ее плечах лежит вина за смерть Тильды. Совершенно отчётливо осознает.       Она не в себе целую неделю, пока горло рвётся на части подступающей тошнотой от постоянных рыданий, и папа рядом заботливо гладит широкой теплой ладонью по спине, повторяя, что она ни в чем не виновата, каждый вечер. Тепло его рук сопровождает каждое такое воспоминание.       Но она виновата. И позже отец улавливает смысл ее слов в полной мере. В одиннадцать они с дочерью называют это «даром» и договариваются ни с кем об этом не болтать.       В двенадцать она уже очень осознанно делает это. В ее воспоминаниях они часто вздорят с папой, потому что он прекрасно видит, как ее помощь сказывается на здоровье. После того, как Мэйв разбивает коленку у их дома, плюхаясь на асфальт в попытке поймать мяч, Тереза успокаивающе гладит ее по ноге, незаметно для подруги заживляя ранку. А после три дня лежит дома с адской мигренью.       Когда папа как-то приходит с работы с переломанным пальцем, она заживляет его, пока тот спит — он бы ни за что не согласился на это сам. Под укоризненный и виноватый — «Да пап, ты тут причём?» — взгляд отца мигрень укладывает ее в кровать на две недели. В ее двенадцать дар она использует только на людях и животных, намеренно не держа в доме цветов, чтоб не было соблазна.       К тринадцати она умеет скрывать своё самочувствие, чтоб не напрягать этим папу, и не может научиться говорить «нет»: пара ее друзей знает о том, что она умеет, и теперь их кошки и собаки тоже живут долго, их голова не болит, а Тереза вымученно просит папу забрать ее с плавания, потому что «слишком сильно устаёт на учебе». Она ест за четверых, спит на переменах, но не видит в этом ничего плохого. В ее все еще маленькой голове четко звучит лишь то, что она должна помогать всем, кому возможно помочь.       Для папы она просто умница и учится на отлично, пока на деле слухи о ее способностях ходят уже среди нескольких параллелей. В какой-то безнадёжно упущенный момент Тереза даже думает, что ей пора остановиться, потому что чувствует, что скоро перегорит. Ее почти что пускают по рукам побитых школьников — в основном хулиганов, конечно — еще с тех пор, как Мэйв разболтала своему дружку из старших классов в наивной попытке впечатлить, что Тереза может залечить любые вещи. Благодаря этому медпункт порядком опустел, а девочка подсела на таблетки от мигрени окончательно.       Разумеется, папа все узнал. Звук, с которым он упал перед ней на колени, когда она хотела развернуться и убежать от него, от душной комнаты, от всего этого разговора — этот звук все еще приходит к Терезе даже по прошествии долгих лет.       Пап, встань обратно, пожалуйста.       Он чуть ли не рвал на себе волосы, слезно пытаясь вбить сердобольной дочери в голову, что та себя гробит. Что самое отвратное — они оба тогда многое понимали. Он — что дочь сведёт себя в могилу, она — что такими темпами сведёт в могилу отца. В то лето они решили уехать из города куда-то, где о них никто не будет знать, и начать все с чистого листа.       Мечтали проехать по дорожке из жёлтого кирпича на своём потрепанном седане и набрести на Изумрудный город где-то в соседнем штате уже к августу.       Как же странно было ей видеть такое стремительное воплощение этой идеи в действиях. Месяца не прошло, как они с отцом сидели на кухне, уместившись на огромных коробках — вся мебель уже была запакована — и ели лапшу из забегаловки в соседнем дворе. Тереза тогда ерезала по обернутому в скотч катону в попытке запомнить это место раз и навсегда, потому что понимала, что больше никогда здесь не появится. Папа же беззлобно морщился от скрипа скотча под ее коленями, хоть и сам невольно бегал глазами по пустым полкам.

* * *

      — Вы хирург?       Небрежным голосом спрашивает, а она сжимается в комок еще больше, потому что перманентно испытывает стыд рядом с такими людьми. Да и она сама бы как ответила?       Кто она?       Очень хочется окрасить лицо горькой усмешкой, но она слишком скована, чтобы такое себе позволить.       Будь Тереза хирургом — она бы хоть чего-то стоила, хоть что-то значила. Хоть о чем-то, связанным с собой, могла заявить с гордостью. Но липкие кляксы чужой незастывшей крови всегда преследует ее руки, — «их незачем так часто мыть, Тереза!» — а потому единственное, чем она может похвастаться — умением учтиво кивать головой и улыбаться.

* * *

      Дорога из жёлтого кирпича неожиданно окрашивается в красный, когда Тереза встречает последний август своего детства, и с тех пор она не переносит лето.       Это утро в голове спустя года выглядело до смешного, до глупого идеальным, шаблонным, банальным, но ребенку, зарытому в сырой земле глубоко внутри нее, запомнилось, что их пикап был такой маленький на этой огромной автостраде, что казалось, будто они плывут в море из раскаленного асфальта. Быстро скользят по волнам прерывистых белых полос прочь от этого домика, города, от своих прошлых жизней, пока в окнах мелькают деревья.       Тереза покидает город без особого сожаления. Руки отца отбивают по рулю ритм какой-то дурацкой мелодии.       — Пап, ты же не знаешь, все ли будет хорошо там, в Денвере? — ей не хочется расстраивать такими разговорами, но на душе уже какой день кошки скребутся непонятно, с какой стати. А потому выбирает избегание и трусливо задает вопрос там, где не сможет увидеть усталости или разочарования в отцовских глазах прямо.       Ее не по годам въедливый взгляд нехотя сам цепляется за понурый профиль, за брови, чуть сводящиеся к переносице, но голос отца такой мягкий и вселяющий уверенность, что Терезу это вмиг отвлекает.       Она слушает его с безусловным обожанием, с которым хорошие дети слушают своих хороших родителей, вновь пытается сосчитать сосны за окном, и ее веки блаженно прикрываются. Он говорит медленно, убаюкивающе, и спокойствие окутывает ее с ног до головы под ветер, свистящий за окнами.       — Эй, Тесс, что я тебе говорил? Теперь все наладится, я обещаю. Никто не будет знать о твоем даре, а значит, и использовать не сможет. Оставим это позади. Новые друзья, новая работа, новая школа. Ты же у меня очень умная девочка, просто слишком добрая. Только вот если бы…       Она уже окончательно бросает попытки счета, почти проваливаясь в дремоту с округленными от улыбки щеками, когда гиганская фура с оглушительным звуком, поглощающим все вокруг, жутким цунами обрушивается сверху и сжирает под своими колесами-жерновами правую сторону машины.       Широкий мир вокруг в момент схлопывается в безжалостное металлическое лезвие и гаснет перед ней.

* * *

      — К счастью для всех живых, я не хирург, я скорее так… Помощница.       — Что за вздор, Тереза! Пятый, эта скромница буквально та, кто камень на ноги поставить сможет.       Камень, может, и сможет.       Беспомощная, бесполезная дрянь.

* * *

      В ушах звенит так, что пониже горла спазмом скручивает сразу же, как она выныривает наружу из темноты в запах дыма и плавящегося асфальта. Терезу тошнит куда-то вправо, и она вообще не соображает, что делает, еле способная наклонить голову. В глотке отвратительно саднит, но она так силится не закрыть глаза, что все остальное меркнет в попытке оставаться в сознании.       Боль вспышками пульсирует в половине головы, щеку медленно заливает что-то вязкое и горячее, и все, за что Тереза может уцепиться — за ощущения. Она плывуще осознает себя сидящей в машине. Немеющие пальцы бездумно шарят по креслу, и в попытке привести себя в чувство девочка сильно их сжимает, впивается в обивку и жмурится до вспышек под веками, свистяще втягивая горячий воздух сквозь зубы.       Открывает глаза, хватается за лицо и пальцами не дает себе закрыть веки. Тремором бьёт все тело, пока она машинально мажет кровью по лбу и щекам. Пока судорожно шарит невидящим взглядом по салону. Пока натыкается на отца. Она хрипит что-то, но в ушах все еще стоит звон, так что вокруг сплошной выжженный вакуум.       Дальше не помнит точно. Кажется, она отстегивается с большим трудом — переломала два пальца на правой руке — за несколько невыносимо медленных, утекающих секунд. Папина грудная клетка вздымается так слабо, что может показаться, будто не вздымается вообще. На кость, торчащую в месте, где должны смыкаться ребра, она не смотрит.       Ладони — почему у нее такие маленькие ладони, этого же мало — судорожно вжимаются туда, где бьётся его затухающее сердце, и она сосредатачивается так, что из носа тоже начинает лить, будто вытекает целыми литрами. Папино лицо, такое расслабленное, будто спящее, постепенно лишается ссадин, и на одно пропитанное тупой надеждой мгновение ей кажется, что все получится. И это чувство окрыленности почти заставляет ее завопить от облегчения.       Но он синеет.

* * *

      — Мисс Мариям обладает способностью наделять неживые предметы импульсами. Дает жизнь материи, латает раненых и воскрешает умирающих, иначе говоря.       Чужие слова лепят из нее героя, и она чувствует себя грязной лгуньей.

* * *

      Она взбирается на него сверху, царапая подошвой босоножек приборную панель. Старается не трогать кость, цепляясь руками, перепачканными своей и чужой кровью, за папины плечи, и прикладывает свой лоб к его лбу. Глаза Терезы так широко распахнуты, что становится больно. Она смотрит-смотрит-смотрит на отца, на ее холодеющего и теряющего цвет отца, и ладони на его голове начинает печь. Она так напряжена, что чувствует, как маленькие импульсы из ее рук спускаются по коже к раскрошенным костям, толкают его сердечную мышцу, гонят кровь прочь от рваной раны на ноге… Но она очень быстро заканчивается, иссякает. Непростительно быстро.       Ну конечно, у нее же полно было дружков Мэйв в школе, которым нужно было избавиться от рассеченной брови после драк. И она охотно позволяла им выкачивать из себя то, что могло бы помочь ей спасти своего отца.       Это бесполезно. Это уже не помогает. Она закончилась.       Папино сердце больше не бьётся. В ноздрях стоит тошнотворный запах бензина и металла.       Она слышит истошный крик, будто находясь под толщей мутной воды. Потом понимает, что кричит сама. Ее саднящие руки будто сами по себе зарываются в папины волосы, проходясь по еще тёплому от пота затылку. Она бездумно пропускает его каштановые — прямо, как у нее — волосы сквозь искривленные пальцы, силясь запомнить как можно точнее, какие пряди на ощупь. Жадно впитывает это ускользающее от нее ощущение, что он все еще рядом, тёплый и безопасный. Вжимается, цепляется за тело, почти царапает, все еще выжимая из себя крупицы исцеляющей патоки сил, уже не способных что-то изменить.       Зовёт его неслушающимися губами, бормочет, молится.       Она не понимает ничего. Это звенящее ничего просачивается между их телами и хватает ее за горло, душит потоком рыданий, и она глушит их, спрятавшись в папином плече. Когда его рука, лежащая на сидении, мешком сваливается вниз, и девочка цепляет это взглядом, ее, как и в прошлый раз, в ту одиннадцатую весну, пронзает мысль. Мысль эта врезается ей в ребра, как мясной кинжал, по самую деревянную рукоять:       Ты виновата. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты.       Когда чьи-то руки — кажется, даже не одна пара — вытаскивают ее из салона, больно отцепляя от тела, она запоминает отца сидящим на водительском сидении без единой царапины. Его лицо, чуть подернутое морщинками в уголках глаз, колючая щетина на щеках, закрытые глаза — папа спит.       Ей очень хочется, чтобы эти руки ее задушили.       — Ты нахера ее вытащил?!       — Заткнись! Тихо, тихо! Папа… Он, да, папа там! Не закрывай глаза! Где твоя мама? Кому нам позвонить? Блять, у нее пульс слабеет! Где эта блядская скорая, твою мать? Блять! Блять!       Она больше не силится держать глаза открытыми, потому что ей не на кого смотреть. Она обмякает, тонет, засыпает на руках водителя фуры, чувствуя, как захлебывается собственной кровью, затекающей в нос. Тело не находит сил сопротивляться. В этот день ребенок в ней умирает вместе с папой.

* * *

      — Я бы не сказала, что с воскрешениями так просто, но…       Просто «но»? Просто «но»?!       — …но я помогаю во многих таких вещах, это правда.       Они уезжали из дома из-за нее. Они сели из-за нее в этот чертов автомобиль. Они на нем разбились.       Это в таких вещах ты помогаешь?!       — В таком случае, скромнца Тереза, рад познакомиться.