Сослагательное наклонение

      Она спит на его кровати и выглядит так беззащитно, что он не может от неё отойти. Просто сидит на кресле возле Терезы и смотрит, пока кисть круговыми движениями болтает виски в его стакане. Порой её брови сводит к переносице дурное сновидение, и в эти моменты он тоже хмурится, по инерции готовясь встать.       Ты думаешь, что сможешь так окупить свои грехи, идиот?       Пятый делает глоток, и терпкий вкус отвращения к себе обволакивает нёбо. Он перенес их сюда, просто не зная, куда ещё можно деться. От безысходности. К ней? Он не смог бы позволить себе ещё большего вторжения в её личное пространство. В мотель? В этих вшивых дырах даже трахаться мерзко. Нет, это место точно не для Терезы.       Поэтому они ввалились в его спальню оглушительно громко среди мертвой тишины этих стен. Поэтому он машинально прижал к груди ее затылок, принимая на костяшку удар дверного косяка. А она даже не пришла в себя. Поэтому она уже больше часа беспокойно спит на его кровати.       А Академия будто идёт ей к лицу.  Глубокие тени под глазами гармонируют с мрачными обоями. Исполосованные руки повторяют узор гардин. Темные волосы лежат в беспорядке, таком же, как у скинутого на пол покрывала. Тереза сливается с этим местом каменным изваянием. Посреди его простыней, подушек и куда-то ушедшего одиночества.       Этот дом словно рад ей, идёт ей навстречу, принимая в огромное величественное нутро. А ему навстречу идёт рой неприятных выводов. Он не пытается отгонять их, закрываться или заливать из стакана — заебало. Он просто сидит в кресле, пока его рассудок отплясывает кан-кан меж висков.       Ему не плевать на неё. Ему не плевать на свой интерес. Он пролез в её личное дело, пролез в её личное прошлое. Пролез пальцами в волосы. И все это, само-собой разумеется, ненормально. Для него это крах. Пять вытянул из неё крупицы личного в разговорах, чтобы позволить себе зацепиться за крючок и нырнуть в недра ее головы. И природа этой заинтересованности его отталкивает ровно в той же степени, что и манит. Красивыми тонкими пальцами.       Тереза начинает ворочаться, и Пятому не хочется, чтобы она просыпалась. Пока она спит, он по ту сторону баррикад, на охраняющей позиции. А когда она проснется, он примет атакующую, и в этой бесполезной битве проиграют все. А не участвовать в боях Пятый никогда не умел.       Она первая, кто делает такой живой вдох в этом склепе, за последние тысячелетия — мысль приходит в голову Пятого, когда она просыпается.       Едва размыкает тяжелые веки и скользит взглядом по комнате, облизывая сухие губы. Тянется пальцами к лицу и потирает глаза, по-детски слабо сжимая кулаки. И сбрасывает с себя всю расслабленность, когда понимает, что не знает, где очнулась. Глаза мгновенно ширятся до размеров чайных блюдец, когда она утыкается в Пятого полным паники взглядом. Тереза дергается, подрывается на постели, подтягивая одеяло к груди, и размыкает рот в немом вопросе, жадно хватая воздух. Находит слова:       — Где я?       — В Академии.       Пятый не собирается пояснять ничего, потому что распинаться перед кем-то вообще не в его стиле. И потому что не знает, как преподнести ей информацию в ответ на любое «почему». Он и сам рад получить ответ на многие вопросы — её и свои. Но он просто смотрит в свой стакан и молчит, чувствуя кожей ее нарастающую тревогу. Тереза мешкается, пытаясь сформулировать вопрос, и ее растерянный хриплый голос прожигает в нем дыру:       — Что это все значит? Что это было, Пятый?       Он поднимает на неё глаза и на секунду замирает, зацепившись за влажный блеск тёмных зрачков. Подмечает опухлость, красноту, изможденность. Падшего ангела. И решает, что хуже того, что он уже с ней сделал, он вряд-ли сумеет, поэтому лжет извилисто, сухо и безжалостно:       — Ты по какому-то удивительному стечению обстоятельств оказалась ночью ровно там же, где и я. Там, где не должна была быть. Твоя психика ввиду нестабильности дала сбой, и у тебя случилась истерика. Я решил, что будет правильно убрать тебя из катализирующей точки, и перенёс в это место. Все.       Отчеканив, Пятый пожимает плечами и делает глоток, подсознательно молясь, чтоб её уставший мозг не подкинул ей вопрос, обличающий его версию в пепел. Тереза прикрывает глаза, выдыхает и шумно сглатывает, потирая лоб ладонью.       — Что ты там делал?       — Я уже говорил. Выполнял поручение Комиссии.       — Зачем Комиссии поручать сотруднику копаться в моем прошлом?       — Я тебе не Господь-Бог, чтоб знать ответы на все твои вопросы.       Тереза поднимает брови и зарывается рукой в спутанные на макушке волосы, бросая на него полный скепсиса взгляд. Это выглядит чертовски очаровательно. Как его блядская погибель.       — Если я дала Вам, — Она осекается, качнув головой, — тебе повод посчитать меня недалекой шестёркой, которая только кофе может приносить, то…, — снова осекается, нервно облизнув губы, и коротко вдыхает, решаясь на выпад, — То я ни на секунду в это не поверю, спешу тебя расстроить.       — Верь, во что хочешь, я не настроен на полемику. Тебе надо принять душ и поесть. А потом спорь себе, сколько хочешь.       Тереза чуть заметно съеживается и со смущением оглядывает себя, подтягивая колени к груди. Минутная смелость уступает место привычному стыду, который куда меньше ей идёт. Стыд этот окрашивает щеки за долю секунды, и она выдавливает, сжимая исполосованные предплечья:       — Я возьму такси и уеду.        — Ты примешь душ, поешь, и я возьму тебе такси.       Тереза, кажется, становится ещё меньше, ещё более хрупкой и шифоновой, и уголок её губы нервно дергается в усмешке. Она перекидывает волосы на правое плечо и устало усмехается, не в силах спорить:       — Я слишком плохо выгляжу для девушки, которая может таким образом выйти из твоей спальни.       — Кто сказал?       Она кусает губу и качает головой.

***

      Тереза стоит под струями кипятущей воды и никак не может согреться. Мысли пчелиным роем жалят черепную коробку, и она намыливает волосы пахучей пеной в попытках вымыть их из себя. И кровь на пальцах больше не мерещится. Где-то за кафельной стеной ванной комнаты скоро начнет светать, но темнота перед глазами беспрестанно сгущается. Руки горят от следов собственных ногтей, и это приносит удовольствие.        Тереза думает слишком громко, и шум воды смешивается с её мыслями в сплошной хаос. Потому что догадки порождают выводы, но Тереза считает себя слишком ничтожной единицей для звания вычислительной машины. Это как сравнивать Энигму с печатным станком. Но перестать рассуждать у неё не выходит.       Пятый рылся в том, что она не может забыть и прячет в трухлявых подземельях рассудка, чтоб не сойти с ума. И рылся намеренно. Чушь о Комиссии для его острого ума — слишком смешная и нескладная отговорка. Тереза это понимает, но не может признать. Потому что зачем Пятому тратить время на ее персону? Да не за чем. Но как теперь смотреть в глаза тому, кто заглядывал в бездну внутри неё, она не знает. Потому что сама не себя по этой же причине смотреть не хочет.        А мысли все лезут и лезут. Хватают за горло и перекрывают доступ к кислороду. Как он это сделал? Зачем ему это? Почему именно она? Что будет дальше? Наверняка ничего — пара колкостей, которые она воспримет на свой счет, непонятные намеки. Такси и захламленная студия. Гора углеводов и жалости к себе. Все. Хватит.       Раскрасневшиеся пальцы крутят вентиль вправо, и ледяной дождь обрушивается на усталые плечи, смывая рационализацию и сковывая мышцы в ознобе. Тереза стискивает зубы и терпит, пока все чертовы мысли не утекают по волосам в водосток, и выключает душ. Это немного приводит в чувство. Она спешно натягивает белье и укутывается в махровый халат, мягко обнимающий тело, и оставляет мокрую черноту кудрей в беспорядке свисать с плеч. В запотевшем зеркале Тереза не видит ничего, кроме бледного пятна со своим именем, и ей не хочется выходить. Потому что он увидит.       Но Тереза вновь усмехается тому, сколько же её искалеченная душа мнит о себе. Пятому плевать, всегда было и будет. Поэтому хуже уже не станет. Она выдыхает, сглатывает напряжение и отпирает дверь, ныряя в темноту коридора. В доме холодно.       В доме холодно, и она ежится, плотнее укутываясь в халат. Стены давят на неё, и Тереза кожей чувствует, что здесь чужачка. Пол под босыми ногами скрипит обличающе громко, будто специально. Свод потолка нависает черными тучами, и она вдруг замирает посреди коридора, не зная, куда идти. Липкий страх лижет спину — она чувствует себя героиней Лавкрафтовских строк:        «Под сенью Хребтов Безумия остерегайтесь давать волю своему воображению…»       Голос Пятого вырывает её из транса, с эхом доносясь с нижнего этажа:       — Спускайся. Этот кофе намного приличнее того варева, что ты пьешь на обед.       Тереза с облегчением выдыхает, слыша знакомые заносчивые нотки, и спешит вниз, стараясь не обращать внимание на портреты, пялящиеся на неё со стен. Когда она чувствует под ладонью дерево перил, это придает ей уверенности, и она нарочито бодро спускается по ступеням вниз, идя на запах кофе и тёплый свет.       Кухня встречает её теплом и ароматом уюта. Торшеры по периметру помещения окутывают это место куполом света, и чудится, будто этот уголок — единственное живое место в Академии. И он живой тоже. Пятый стоит у плиты, разливая кофе из турки по чашкам, и выглядит причудливо по-домашнему: рубашка расстегнута и обнажает простую хлопковую майку, рукава закатаны до локтей, широкие домашние штаны превращают его фигуру в мягкий водопад. Волосы неряшливо спадают на лоб в противовес привычной идеальной прическе. Пятый выглядит… живым?       — Я знаю, что я хорош собой, но вот так пялиться не обязательно. Садись.       Тереза дёргается, понимая, что как идиотка стоит в проходе и рассматривает его, и спешит усесться на стул, машинально подгибая ноги. Пятый ставит перед ней чашку и отпивает из своей, приземляясь напротив. Она поднимает на него взгляд и зависает моментально. Ничего не может с собой поделать, цепляясь на темные омуты и пытаясь разглядеть в них что-то, о чем она думает. Пятый кивает на её чашку:       — Кофе сам себя не выпьет, Тереза.       Он так сладко и спокойно произносит её имя, что Тереза впервые за, кажется, вечность, расслабленно улыбается. А кофе и правда потрясающий. Теплой горечью течёт по горлу, согревая и расслабляя. Усталость накрывает мягкими волнами, и Тереза чуть расслабляется, подгибая под себя ногу и устраиваясь удобнее. И позволяет себе немного вольностей:       — Всегда пьете кофе по ночам, мистер Харгривз?       — Сон — переоценённая бредятина. А я выгляжу на твой возраст, а не на пенсионный. Хватит выкать.       — Сон — роскошь. А у тебя нет молока? И сахара?       — Эта чушь портит весь вкус.       И он приносит ей эту чушь: доливает в кофе молока и сластит так, что сводит рот. И у Терезы от этого бегут мурашки по телу. Они пьют кофе в уютной тишине, и в этом нет почти никакого напряжения. Словно ничего не произошло. Пока она не решается открыть рот, всё испортив:       — Мы не собираемся обсуждать то, что… — Едва ли осечка рассекретит её боязливость, она и без этого натягивается в струну, — …что сегодня было?       Пятый замирает на одно мгновение, не донеся кружку до губ, и поднимает на неё взгляд. И рассматривает её так, будто видит впервые. Цепко, оценивающе. С настороженностью. Заморозив время на долю секунды. И Терезе не ясно, хочется ли ей спрятаться от него или сесть ровнее, расправив плечи. Пауза тает, и он делает глоток, пожимая плечами:       — По-моему, я уже всё тебе сказал. Тебе нужно поесть.       — Я не голодна, спасибо. И не нужно уходить от темы, я не смогу переключиться, пока не пойму, что произошло. Прости, но… Ты не сказал ни единого слова правды, и меня это… тревожит, — Каждое слово дается ей с трудом, но Тереза понимает, что не сможет спокойно спать, пока не докопается до правды. Пять запрокидывает голову, обнажая кадык, и делает тяжелый вздох.       — Выпьем?       — Я не пила года два.       — Тем лучше. Раз есть ты не собираешься.       Чашки кофе безапелляционно меняются на стаканы, об их стенки хрустяще ударяются кубики льда, и стекло покрывает легкий туман. Пятый наливает ей виски с 2 пальца, а себе — даже не смотря, на глаз. Тереза опасливо косится на это действо, когда Пятый кивает ей на один из стаканов, чуть пододвигая его ладонью.        — А можно что-то запить? Я не…       — Хороший алкоголь всегда пьют чистым. Просто смакуй и пей небольшими глотками.        — Как сироп от кашля?..       Пятый хрипло усмехается, кивая, и запрокидывает голову, осушая свой стакан. Он чуть хмурится, а затем смотрит на неё этим очаровательным темным взглядом и пожимает плечами, мол: «Видишь?». Это словно гипнотизирует её, заставляя тоже поднести стакан к губам. Тереза даже не вспомнит, когда пила в последний раз, но сейчас ей действительно это нужно — хочется хоть на секунду расслабить свинцовый ком внутри, оправдать свою несуразность. Отпустить ситуацию.       И она пробует отпустить, делая маленький глоток. Это мерзко, как и прежде, — даже хуже, если честно — и Тереза морщится, зажмуриваясь, терпеливо переживая рвотный позыв. Пятый посмеивается, бросая что-то про опыт, и откидывается на стуле.        — Может, все-таки есть что-то запить? — Пятый фыркает, качая головой.       — Ты втянешься, виски сделает свое дело.       — Ну ты же долил молока в кофе, чем это хуже? — Тереза говорит это без особой надежды, заранее сдаваясь в руки его игры, в которой ни посмеет нарушить ни единого правила.       — Второй раз я на твои уговоры не поведусь, скромница.       От этого прозвища её подбрасывает, и Тереза, смелея, послушно делает ещё один глоток — чуть больше предыдущего. Щеки обдает жаром — то ли от алкоголя, то ли от Пятого, с нескрываемым озорством наблюдающего за ней. Расслабление растекается по телу слишком быстро, и ей даже не разобрать, кто тому виновница — психосоматика или непривычка. И это становится абсолютно неважным, потому что важное концентрируется тёплым маревом в её голове.       Тереза смазано облизывает нижнюю губу, собирая огненные капли, и взгляд Пятого совершенно точно мажет по её языку. А тёплое марево на миг делает кульбит к низу живота, заставляя поёрзать на стуле. Ее собственный взгляд мутнеет, она смотрит на Харгривза в упор, и слова начинают неуклюже бежать вперёд мыслей:       — А я могу спросить странную вещь?       Пятый едва заметно кивает, самодовольно ухмыляясь. А ей нравится быть причиной, по которой он веселится. И быть посмешищем сейчас ни черта не стыдно — это открытие восхитительно обнимает её за плечи, подталкивает, давая карт-бланш на всё:       — Зачем тебе новое тело?       Пятый едва заметно напрягается, поднимая брови, и нарочито безразлично бросает:       — Это же очевидно, разве нет?       — Мне нет, как видишь.       — И ты решила устроить мне допрос, верно?       — Давай считать, что мы играем в правду или правду. Мы по очереди задаём друг другу вопросы, и если кто-то не захочет ответить, он должен будет выпить, — В подтверждение своих слов Тереза салютует ему стаканом и делает глоток, допивая — вкус уже не кажется таким мерзким, обретая притягательность. Проснувшаяся храбрость окрыляет до такой степени, что Тереза позволяет себе легкую улыбку и пожимает плечами, почти что бросая Пятому вызов.       — Мы в детские игры собираемся играть, м? — Пятый ставит локти на стол, приближаясь, и смотрит на неё, как на школьницу, которая подговаривает его сбежать с уроков.        — А тебя пугают детские игры? Или боишься сказать что-то лишнее?        Тереза кладет голову на бок, опираясь на сложенные руки, и не может убрать улыбку с лица. Ее заводит затея, которую она никогда не решилась озвучить бы на трезвую голову, и этот запал разгорается внутри все сильнее и сильнее. Скованность уступает место глупостям, которые хочется творить, и это заставляет её хихикнуть, прикусив губу. Пятый закатывает глаза, пряча снисходительную улыбку, и, видимо, сдается:       — Я выиграю, потому что явно умею пить получше некоторых. Пойдём в гостиную, тебе скоро сложно будет усидеть на стуле.

***

      Тереза устраивается на диване, без стеснения закидывая ноги на обивку. Возится и в конечном итоге садится по-турецки. Полы халата услужливо прикрывают наготу — не вооруженным глазом видно, что девушка не следит за тем, как сидит. И это приятно — не потому, что Пятому нравится напаивать её, а потому что без своего вечного напряжения она раскрывается для него совершенно по-другому.       Изначально он ставит своей целью увести её от разговора, но эта задача теперь маячит где-то на фоне, оставляя лишь легкий шлейф рациональности в этом перформансе. А на переднем плане её раскрасневшиеся щеки и веселый блеск в глазах.       — Ты помнишь свой вопрос, или мне повторить? — Спрашивает она с нескрываемым озорством. И Пятый с удивлением обнаруживает, что не хочет лукавить: на такой уровень откровенности он вполне готов. Потому, что Тереза завтра ничего не вспомнит. И потому, что с ней, вообще-то, приятно говорить.       — Потому что я уже переживал все эти отвратительные стадии взросления. И привык убивать людей с меньшей разницей в возрасте и с большим физическим превосходством.        Тереза озадаченно склоняет голову, быстро пробегается глазами по полу и спрашивает:       — Неужели ты хочешь пережить все эти мучительные процедуры ради прибавки пары лет?       — Когда твоей голове за 60, а телу в 3 раза меньше, все средства хороши.       — Но ты ведь… Ты даже так выше меня ростом, шире в плечах, выглядишь… Взрослым? — Она хмурится, по-детски дуя губы, и в сочетании с морщинкой меж бровей выглядит олицетворением слова «наивность». Это смешит ровно так же, как и её тезисы. Он невольно представляет их, стоящими лицом к лицу, и видит себя, опускающим глаза на её темную макушку.       — Мои цели в 99% случаев крупнее тебя. Я ответил на твой вопрос?       — Более чем, — кивает она, задумчиво отводя глаза, и делает шумный вдох, — Но знай, я не считаю нужным такие жертвы. Ты и без этого прекрасно справляешься… Если тебе интересно моё мнение, конечно.       — За такое не грех и выпить, — усмехается Пятый, салютуя бокалом.       — Ты в курсе, что цель игры — не напиться?       — У каждого свои игры, — На эти слова Тереза расслабленно усмехается и тоже отпивает, морщась.       — Твой вопрос, Пять. Но если тебе нечего спросить, то… — Она осекается, теребя подол халата, и забито смотрит на него в упор. Ее глаза как бы говорят: «Я боюсь, что тебе не хочется узнать меня в ответ». А Пятому хочется, но её вновь появившаяся тревога раздражает, и он не успевает уследить за языком.       — Почему ты считаешь себя таким ничтожеством?       Тереза закашливается, на минуту показывая удивление, но быстро выравнивает спину и слабо пожимает плечами, храбрясь:       — А почему нет? Мне вдалбливали это всю сознательную жизнь. А защищаться я никогда не была способна.        — Или не хотела.       Тереза замирает, поджимая губы, и шумно сглатывает, сжимая челюсть:       — Ты же сам всё видишь. Я безвольная кукла в руках Комиссии. Как можно не считать себя пустым местом, если я всю жизнь пляшу под их дудку? Ты же сам это понимаешь, зачем просить меня это озвучивать? Чтобы унизить? — В её глазах плещется тихое отчаяние, и Тереза смотрит на него так пронзительно, что он на секунду жалеет, что это сказал. Но внутренний голос шепчет ему продолжить, и он продолжает. Потому что хочет переубедить.       — Тереза, во всём же есть выгода. Зачем тебе это? Ты взрослый человек, и сама в состоянии вертеть своей жизнью, думать своей головой.       — Потому что мне дают спасать людей. Так я исправляю ошибки прошлого.       Она пожимает плечами, выказывая очевидность своих слов. Пятый не спрашивает, какие ошибки Тереза хочет исправить, потому что сам прекрасно это понимает. И по себе знает, что миллиарды спасенных жизней не спасут сотню убитых. Только между ними с Терезой есть разница:       — Ты не убивала их своими руками. Ты пыталась спасти. Но ты же не Всевышний. Всех спасти невозможно.       — Хочешь сказать, убитые тобой люди не преследуют тебя по ночам?        Блять.       Она горько усмехается. Пятый напуган. Нешуточно напуган. Потому что из ее уст правда окатывает ледяной водой вдоль хребта. Он действительно недооценивал эту девчонку. Его будто раскрывают на месте убийства, застав с поличным. И держать лицо становится труднее с каждым вдохом.       — Я хочу сказать, что убить человека и не быть способной его спасти — разные вещи.        — Ты тоже спасал. Остальных. Жертвуя малым.       — И это говорит мне человек, который сердобольно  вытаскивает с того света всех, кроме себя?       Тереза проводит по лицу руками, будто собирая с щек груз сказанных слов, и откидывается на диване, склоняя голову на бок. А затем устало улыбается, прикусывая губу.        Чаровница с больными глазами, думает Пятый.       — Давай выпьем и забудем об этом вопросе. Я впервые за эти недели чувствую себя так… нормально. И не хочу разводить полемику.       И в её тоне столько перьев пушистых облаков, столько сахарной ваты и чистой родниковой воды, что он не смеет отказать.       — Тогда за «нормально».       Они допивают до дна, и Пятый подливает ещё. Тереза растекается по спинке дивана горячей карамелью. С острого плеча спадает ворот халата, и она небрежно силится его поправить. Пьяно усмехается сама себе и патокой тянет:       — Мой ход. Ты когда-нибудь любил?       — Кто-то там говорил про «нормально», не припомнишь? — Вопрос срывается с её губ легко, и то ли Тереза нарывается, то ли окончательно опьянела, но это даже интересно.        — Намекаешь, что мы как-то неправильно играем в игру?       — А как правильно? — Пять усмехается, поправляя ворот рубашки, и видит, как взгляд Терезы зачарованно прослеживает его движение. Она чуть приоткрывает губы и дает туману в глазах управлять ей пару мгновений, а затем собирается и произносит:       — Будь мы подростками, мы бы спрашивали про другие вещи. Но мы ведь уже не подростки.       — Как будто бы детства у нас обоих не было, почему бы не попробовать?       — Это не в вашем характере, мистер грозный киллер.       — Сейчас я не грозный киллер, я скорее… — Он осекается, не зная, какие слова подобрать, — Просто Пятый Харгривз. И ты — просто ты. Условностей достаточно за стенами Академии.       — Мне нравится, — Смеется она, сверкая глазами-алмазами, и хмыкает, — Особенно от тебя. Тогда расскажи мне про свою самую забавную детскую шалость. Кроме той, о которой мы оба подумали.       Пятый усмехается, смакуя «мы» на языке, и плетёт историю о том, как воровал у отца дорогущий кофе, который тот привозил из командировок. Тереза внимательно слушает, иногда что-то уточняя, и расплывается в улыбке, будто успокаивая себе тем, что какое-никакое, но детство у него было. И когда настает очередь Пятого задавать вопрос, тот решает внести толику остроты в этот ванильный сироп.       — Опиши свой самый лучший поцелуй.       Тереза мгновенно краснеет и сутулится. Она нервно начинает накручивать прядь на палец, и эта реакция видится Пятому невероятно очаровательной. Виски потихоньку стучит и ему в голову:       — Что, скромница, так трудно выбрать? — Он откидывается на кресле и болтает стакан в пальцах, расслабленно глядя на Терезу из-под челки. Она садится ровнее и в задумчивости прикусывает указательный палец. Взгляд Пятого мажет её по пухлым губам и белым зубам-клычкам, идеально ровным.       — Это нечестно.       — Почему же?       — Когда не из чего выбирать, у меня автоматически остаётся только второй вариант… — Тереза печально улыбается и выпивает стакан залпом, морщась.        Хоть бы ему послышалось.       — Ты никогда не целовалась?       — Как видишь.       Тереза говорит это так пьяно, так размазано и обыденно, что хочется засмеяться. Все ощущения магнитом концентрируются в жаркой вибрации, проходящей по мышцам. Этот факт цепляет в Пятом что-то отвратительно первобытное, давно им не испытываемое, и он шумно сглатывает. Пьяное возбуждение слишком резко ударяет по торсу волной, которую он старательно игнорирует.       — Как так вышло, Тереза? — Он хочет звучать безразлично, непринужденно. Нормально, как она и хотела. Но внутри разливается лава из чистого желания, природа которой в корне непонятна Пятому. Он пытается прокрутить в голове пассий последнего года, но ни одна не вызывает в нем этого же ощущения. А та, что вызывает, теребит пояс халата и запрокидывает голову, обнажая нежную кожу шеи, которую хочется попробовать на вкус.       — В рамки моей серой жизни это никогда не вписывалось. И не впишется.       — В Комиссии полно мужчин, скромница, что мешало?       — Пять, посмотри на меня, и все вопросы отпадут. Кто хочет серую мышь, когда рядом куча сотрудниц с длинными ногами, прекрасными личиками и идеальными телами?       — Очень, очень глупые слова.       Тереза дёргано качает головой и сидится поднять на него взгляд. Открывает рот в попытке что-то сказать, но слова застревают в горле. И она тянется рукой к бутылке, отпивая прямо из горла. Закашливается, проливая виски в вырез халата, и капли поблескивают в свете камина россыпью драгоценных камней на бледной коже. Тереза прижимает ладонь к губам, зажмуриваясь, и пристыжено выдавливает заплетающиеся синтагмы:       — Прости… Видишь? Я не гожусь для этого. Из моих рук всё валится. И это тоже бы… свалилось.       — В твоем случае партнеру нужно просто взять тебя в свои руки, Тереза. И желательно опытному.       Блять закрой свой грязный рот не смей об этом думать.       Она горько усмехается и по наитию проводит пальцем по шее, слизывая с подушечки капли виски. В этом жесте нет ни капли сексуального подтекста, но Пять отпивает из стакана, представляя, что пьет с её ключиц.       — Да кто этого захочет, Пять? Неопытная неуклюжая нимфетка старше шестнадцати — это отнюдь не возбуждает.        — Я бы поспорил.       Это срывается с его губ прежде, чем он успевает себя остановить. Тереза замирает, глядя на него в упор, и начинает смеяться. Нервно и ломано, неуверенно, прикусывая губы, будто боясь остановиться и услышать неловкую тишину, которую так ненавидит. Обнимает себя руками и прекращает, бегая по Пятому чернеющими глазами. Раскрасневшиеся щеки на бледном лице, пепел волос и пухлость губ делают её чертовой Белоснежкой, которую хочется разбудить. Пять не понимает, что на него находит, но против воли это чувство завладевает его телом и мыслями, вытесняя рациональное к черту.       — Ты бы… Что?..       — Я. Бы. Поспорил.       Чеканит каждое слово, наслаждаясь её реакцией, и чувствует опьяняющую власть над её ментальным и физическим. Интерес к тому, как её тело реагирует на него, затуманивает рассудок: её зрачки расширяются, дыхание учащается, сердце наверняка колотится бешеной птицей. Она выглядит такой хрустальной, будто сделана изо льда, который тянет растопить языком. Тереза ёрзает и выдавливает из себя что-то про то, что ей лучше пойти спать, потому что ведёт голову, и делает попытку встать. Неудачно.       Она делает шаг, и ноги заплетаются. Пять реагирует инстинктивно, поднимаясь и подхватывая девушку за плечи, и она виснет на нем почти что безвольной куклой, пытаясь поймать равновесие. Бормочет что-то про извинения, избегая прямого контакта глаза в глаза, и просит сесть. Пять сажает её обратно на диван, нависая сверху, и берет её за подбородок, заставляя посмотреть на него. В её глазах паника вперемешку со смущением, и Тереза смотрит так, будто тонет и хватается за последнюю возможность выплыть. Пять присаживается перед диваном на колено, чтоб быть с ней на одной высоте, и оценивает её состояние. В девушке нарастает паника.       — Пятый, я не понимаю… Все такое странное…       — Это алкоголь. Дыши медленно, успокойся. Сейчас пройдет.       Пальцы Пятого на ее подбородке холодит шелк кожи, и это ощущение заставляет ладонь саму собой очертить плавный изгиб челюсти, успокаивающе пройдясь по щеке. Тереза на мгновение замирает, а затем прикрывает глаза, доверчиво льнет к ладони и пытается выровнять дыхание. Приоткрытые губы блестят в соблазнительной близости от руки, и Пятый тонет.       Он чувствует себя ебучим насильником, когда проходится по её нижней губе большим пальцем. Импульс движения ведёт его, а разум не поспевает. И это чертовски влечет. На мгновение чудится, что Пятый мажет по Терезе гуталином. Скромница приоткрывает глаза, и страх оседает на дрожании её ресниц.        Еще секунда, и я уберу от неё руку.        Только дай понять, что тебе не нравится, и…       Пожалуйста. Я не остановлюсь, Тереза.       — Пятый, я хочу сделать что-то очень странное…       Шепчет это еле-слышно, робко, решается и с выдохом проходится языком по его пальцу, чуть вбирая в рот. Она такая горячая внутри, что Пятого ведёт. Тереза дрожит и почти задыхается, продолжая пытать его, тягуче скользя языком по коже. Веки опущены, её дыхание сбито, а движения едва ощутимы и нерешительны. Но она продолжает делать это, с усердием вбирая в рот его палец. Чертовски хорошо делать. И, кажется, сама не понимает, что творит.       Что творит впервые.       Он в трансе чуть надавливает на её язык, и Тереза послушно приоткрывает рот, вбирая палец глубже. Просто потому, что он так хочет. И потому что хочет она. А ему очень нравится, что она хочет. И до безумия необходимо посмотреть в её глаза. Иначе он задохнется. Он подчиняющим мягким движением поднимает её подбородок. И падает блять.       У него есть одна секунда, чтоб увидеть, как в черноте её зрачков борются черти и ангелы. Всего секунда, но ему хватает этого, чтобы захлебнуться. Тереза мгновенно выпадает из транса, пристыжено одергивается от него и хочет отвести голову. Но Пятый не даёт.       Стремительность этого мгновения проносится перед ним скоростным поездом, несущим Пятого в бездну.       Его ладони резче нужного зарываются в мягкие волосы, и он рваным движением притягивает её к себе. Они чуть не сталкиваются зубами, и он наконец пробует её на вкус. И это охуительно.       Охуительно правильно. Как выстрел точно в центр далёкой мишени.       Тереза замирает, боясь шевельнуться, и он выдыхает ей в рот, ведя языком по губам — мягким и хранящим на себе мелкую дрожь и виски. Видит господь, он пытается быть мягким, насколько позволяет звериная тяга внутри: медленно, тягуче и влажно пробует её, моля себя остановится. Её хочется кусать и подмять под себя, но он держится, как может. Потому что это ненормально.       Если она не сделает что-то прямо сейчас, я убью её. А затем убью себя.       И Тереза делает. Поражая мишень глубоко внутри него.       Едва ощутимое движение ему навстречу. Такое же легкое, как шелест травы в рассветные часы. Чуть наклоняет голову, инстинктивно подается вперёд, дрожаще выдыхая ему в губы. И Пятому кажется, что до этого он не дышал вообще. И это его зеленый свет.       Он ведёт огрубевшими пальцами по нежности её скул, умоляя себя не увеличивать нажим, и углубляет поцелуй. Потому что не может остановить это. Тереза вздрагивает, льнет ближе и тихо стонет ему в рот, ведя ледяной ладонью по затылку и цепляясь за воротник. Пугается своего стона, с предыханием отвечая Пятому, и неумело целует его в уголок губ. Ее робкий язык сталкивается с его языком, и Пять перехватывает инициативу — медленно, насколько может, пьет ее, как амброзию, чуть прикусывая нижнюю губу. Тереза снова рвано стонет, силясь вдохнуть между поцелуями, и так отчаянно отвечает ему, что выдержка Пятого трещит по швам. Ее стоны, молящие и рваные, пробуждают в нем первобытную тягу из коллективного бессознательного, делая напор ещё сильнее.       От её пальцев, сумбурно бродящих на шее и затылке, сводит низ живота. Тереза откидывает голову, невольно тянет его на себя, и Пятый, обрекая их на гибель, укладывает её на диван, чувствуя ладонью каждый позвонок. Он на периферии впитывает, как от ощущения его тела над собой Терезу аж прогибает от дрожи, и она все больше отпускает голову. Её трясущиеся бедра инстинктивно обвивают торс, и это невыносимо плавит голову. Ещё немного, и он упадет в небытие, утянув её за собой.       Блять, что ты делаешь с этой девчонкой, чертов убийца?       Пятый на секунду заставляет себя остановиться, и с усилием отрывается от неё. И её вид заставляет его выронить шипящее «блять» сквозь зубы. Тереза — воплощение невинности и похоти, льда и пламени, Тереза — воск, плавящийся в его руках, как Пятому вздумается. И это так не похоже на все предыдущее, что анализ окончательно уступает место животному началу. А когда Тереза фокусирует на нем замутненные маревом глаза, чуть приподнимается и с придыханием тянется к нему, он звереет.       Набрасывается на неё, ведя языком от подбородка, и вкушает её стоны с жаждой путника самых жарких пустынь. Рука опускается на её шею, чуть надавливая, и он ведёт влажную дорожку до ушка, прикусывая мочку. Терезу выгибает так, что она почти трется о него голодной кошкой, разгораясь под ним все сильнее. Ее кожа охуительная на вкус, и он лижет-целует-кусает шею, ключицы, линию челюсти, не в силах прерваться. С её губ срывается возбужденным шепотом:       — П-пятый…       И это звучит так удушающе, пьяно и искренне, что он почти рычит, впитывая свое имя с её губ. Пять всем телом чувствует, как сильно Терезу лихорадит от его действий, и это заставляет его пройтись ладонью вдоль талии и сжать её грудь под тканью халата. Терезу подбрасывает: её тело ярко отзывается на это прикосновение, давая Пятому почувствовать всю ту власть, которую он имеет над ней. Он сходит с ума от собственного возбуждения, и её беспомощность только подливает масла в огонь. Но Тереза вдруг хнычет от переизбытка того, что испытывает, и ведёт руками по его спине так по-другому — так мягко и трепетно, что это выбивает его из колеи.       Её ледяные прикосновения настолько наивные и честные, что это начинает приводить его в чувство. Он, отчаянно пытаясь остановить себя, в рьяном порыве заводит её запястья ей за голову, сжимая одной своей ладонью, и Тереза испуганно ахает. И это отрезвляет. Он, наконец, замедляется. С трудом выдёргивает себя из красного зарева, выгоняя его из сознания, и приходит в чувство. Постепенно останавливается в шаге от того, чтобы сдвинуть её халат вниз и пройтись языком по соску.        Нельзя.       Стой.       Остановись, блять!       Что ты делаешь?       Пятый Харгривз ощущает себя грязным подонком.        Тереза под ним дышит загнанной птицей, не переставая полустонать-полухныкать, и жмурится. А у Пятого есть несколько мгновений, чтоб закопать себя заживо: он замечает ее искусанные до красноты губы, влажные следы на коже и дорожку синяков от уха до ключицы. Блять.       Что. Ты. Наделал.       Что я наделал?..       Пятый замирает над ней, пытаясь восстановить дыхание, и чуть ли не впервые за долгие годы впадает в ступор. Тереза испуганно распахивает глаза, когда Пятый освобождает её запястья, и смотрит на него, не моргая. В этом влажном взгляде читаются страх, шок и стыд. Всеобъемлющие и всепоглощающие. И он в этом виноват. Тереза размыкает дрожащие губы и произносит, начиная всхлипывать:       — Я не понимаю, что мы… Что это… Пятый, я…       Он чувствует себя гребаным насильником, когда на автомате убирает влажные кудри с её лица. Это все кажется ебически неправильным и верным одновременно, но мозг яро твердит ему оставить девочку в покое, и Пятый делает попытку отстраниться, чтоб не сделать ещё хуже. Но в ответ на это движение Тереза ещё шире распахивает глаза и шепчет:       — Останься, пожалуйста.       И одинокая слеза катится по её щеке. И смотрит она… пронзительно так. По-щенячьи. Будто если он уйдет, она истлеет прямо на этом чертовом диване. И видит бог, ему какого-то черта очень хочется остаться. Успокоить. Укрыть собой от себя же самого. Но он не признает это даже под страхом собственной смерти. Это уже слишком. Поэтому он поднимается с дивана и бросает ей:       — Спальня на втором этаже в конце коридора.       И уходит, оставляя её наедине с собой. Поднимаясь по особенно скрипучим сейчас ступеням, поправляя рубашку, он слышит из гостиной хныканье, перерастающее в истеричное рыдание. Усилием воли держит темп, минуя лестницу, и оставляет весь этот пьяный бред, бесконечный день и её невинные глаза позади. Шумно — громче, чем хотел, — хлопает дверью своей спальни и наваливается на неё спиной, сползая на пол. Плач Терезы доносится до него даже через старинное толстое дерево. Будто он звучит прямо внутри его головы.       Так будет лучше.       За окнами светает.