Сослагательное наклонение

      — Что ты здесь делаешь?       Он на слух грубее, чем ожидал. Чем хотел, кажется. От долгого молчания голос хриплый и резкий. И именно в этот, нахер, момент Пятый остро ощущает потребность контролировать, как звучит. Почему-то. И разумеется, для неё он звучит угрозой — необходимость анализировать Терезу сейчас возведена в абсолют, и он позже, блять, подумает об этом. Не сейчас.       Сейчас она стоит в нескольких метрах от него и лишает возможности думать, лгать или прогнозировать. И делать вид, что это не выбивает почву у него из-под ног, даётся… Со скрежетом. Потому что у неё красные глаза. Потому что пунцовые щеки блестят от слёз под отвратительно холодным светом ламп — а Пятому кажется, что она и без этого замёрзла. Потому что она выглядит ещё беззащитней без темных губ и шифоновых платьев. И он, блять, не может не заметить. У него есть вопросы, когда он смотрит. И это злит. Пиздец как злит, кипит ядовитым варевом в грудной клетке. Так, что он в одном шаге от того, чтобы наорать на неё, когда сможет нормально складывать слова в связки.       Нахер ты здесь? Я, блять, спрашиваю, нахер ты все это видишь? Нахер ты смотришь на меня и заставляешь спрашивать? Нахер во мне что-то болит, когда я на тебя смотрю?       Звенящая тишина провоцирует Пятого зациклиться на ощущении. Осознать влажный след от слезы на левой щеке — воспалённую татуировку под блядским номером два. К горлу волной подкатывает, и он не сдерживается: почти с поличным выдаёт себя, в одно злое уязвимое движение смазывая ладонью эту чёрную метку с кожи. И знает, что Терезе не нужен никакой жест, чтобы его прочесть.       — Я не… Зачем?       Мисс Мариям пытается звучать уверенно. Гневно. Мнет подол футболки в стиснутых кулаках и сводит брови. Будто готовится высказаться, когда глубоко вдыхает перед тем, как разомкнуть бледные губы. Следующий вдох дрожащий — Пятый замечает. И ему почти удаётся убедить себя, что просто в отместку за то, что замечает она.       Он вдруг вспоминает о необходимости ответить. Что-то. Эта пропущенная пауза словно пятнает его уверенность, но это чувство живет внутри не больше секунды. А ещё…       Я сам понятия не имею, Тереза.       — Мне повторить свой вопрос? Что. Ты. Здесь. Делаешь?       — Вызвали на ночную смену, — она совершенно точно ёжится под его холодным тоном, и вся ее призрачная решимость почти меркнет, когда она устаёт сдерживать тремор в руках. — Шла по коридору и увидела свет из кабинета, подумала… Не знаю, подумала, что что-то случилось. Прости.       — И ты решила, что войти сюда — хорошая, блять, идея?       Тереза, заткни меня или заткнись сама.       — Я не…       Только перестань смотреть на меня глазами, которые все понимают или не понимают ничего, и мямлить невпопад эту ебаную чушь.       — Ты не подумала, это я уже понял.       Пятый твёрдым шагом чеканит мимо нее к столу, и то, как затравленно она отшатывается от его плеча, заставляет стиснуть челюсти и подавить желание зажмуриться. Ящик как по указке туго поддаётся руке, и он в одном, блять, шаге от того, чтобы выдернуть его к чертям из направляющих реек под глухой дубовый хруст. Фляга холодит ладонь, но это не отвлекает от ощущения ее взгляда в спину, слишком туго обтянутую пиджаком. Плеск виски о металлические стенки лишь на секунду посылает импульс спокойствия под кожу, когда Пятый поворачивается к Терезе лицом и вновь сталкивается с марионом, плещущимся в обрамлении влажных ресниц.       И, видит Бог, он не собирался делать глоток сейчас, но ее глаза не оставляют выбора: он безапелляционно запрокидывает голову и обжигает глотку, прерывая зрительный контакт, потому что это не так невыносимо, как продолжать впитывать Терезу. Потому что обтекать, как с прочим в его жизни, Пятый сейчас какого-то хера не способен. И это жутко. Когда он снова смотрит на неё, эта непонятная нить между их взглядами кажется порванной на несколько мгновений, и это даёт ему право на вдох. И она все портит, когда открывает свой красивый дрожащий рот.       — Пятый, я видела приборную панель. Я… Да можете… Можешь даже не объяснять, но… — Тереза горько сглатывает заикание и продолжает, — …но не делай так больше, черт возьми. Я бы не хотела, чтобы…       Ее «можете» омерзительно лижет холодной липкой волной затылок, подстегивает его:       — А я бы не хотел это мусолить, Тереза.       — Слушай, я не… Я ведь не говорю, что ты не прав в чем-то, не пытаюсь обвинить, — она слабо взмахивает руками в попытке объясниться, и ее кисти выглядят безжизненными — он почти видит нити, идущие из косточек. Даже в голосе проскальзывает дрожь, и она обессиленно выдыхает, беспомощно бегая глазами по полу, — Но я же видела там дату, мое имя, я же…       Он делает неправильно. Он точно, блять, делает что-то неправильно. Ведь Тереза на одну секунду прикрывает веки и с нажимом проходится по ним подушечками пальцев, и в этом жесте больше усталости, чем Пятый готов принять. Но он снова замечает, сука. Агрессия вспыхивает в голове ударом, красным защитным факелом, и он цепко хватается за него и ожидаемо (для обоих, кажется ему) делает выпад, смотря так, что самому тошно.       — А то, что это поручение Комиссии, а не моя прихоть, ты не подумала? Зачем мне копаться в твоём прошлом? У меня что, дел других по-твоему нет, или что? Думаешь, мне, блять, интересно?       Пожалуйста, уйди нахер, пока я не наговорил ещё больше того, что ты потом будешь помнить… Или останься, чтобы больше не иметь желания ко мне приближаться. Нахер.       Потому что я сам какого-то черта все ещё хочу почувствовать ладонью тепло твоего затылка под волосами.       — Определись, думаю я или нет, Пятый.       Она говорит это тихо, и ее голос возвращает Пятого в стены кабинета. Тихо, но твёрдо говорит. И смотрит прямо. Так, что у него пелена раздражения с глаз спадает. Это ты сказала? Он скользит взглядом по ее груди, резко вздымающейся под футболкой, по неровным складкам штанов, по ступням, беззащитно обнаженным. А она под его взглядом поджимает пальцы, делает на носочках шаг назад — будто стесняющийся ребёнок. Но ее лицо — стиснутое судорогой подступающего отчаяния, обретающее жёсткость — ни капли не похоже на детское. Оно будто инородное, не подходящее ей, и Пятого прошибает блядская дрожь от этого вниз по позвоночнику.       — Что, прости? — говорит он непроницаемым тоном, и удерживает себя от полной шока усмешки. На поверхности контроль над голосом дает ему мнимый контроль над тем, как Тереза его видит. Будто он кукловод, а не кукла, которую дергают за ниточки ее гребаные слова. А глубже, под грудиной, его долбит в кости набатом — она не дура. Тереза Мариям, черт ее дери, не дура, и видит его насквозь.       И будто в подтверждение его мыслям она сама усмехается. Так горько, тихо, поджимая губы. Будто не ему в лицо, а сама себе. Костяшки пальцев белеют, когда она сжимает-разжимает-сжимает кулаки, потирает большими пальцами — то ли попытка сдержаться, то ли согреть онемевшие руки: Пять кожей чувствует ее озноб, и это почему-то мешает смотреть на неё в одной футболке.       — Определись с тем, дура я или идиотка, или что ты там хочешь мне сказать. Я жду, Пятый.       У неё сиплый голос, прокушенная губа и ждущие глаза. Он молчит.       — Можешь ещё что-то придумать: дрянь, например. Давай, я привыкла, когда меня так называют, — она говорит это, будто провоцируя, но Пятый не слышит в этом того, что заставило бы его ответить выпадом. Он слышит только свои цепи и ее боль, резонирующие, сливающиеся под потолком и льющие на них липкий горячий нефтагил, как самая дрянная свеча, — Наори на меня за то, что я здесь нахожусь, что я тут работаю, что вообще родилась!       — Тереза…       — Что, Пятый, что? Или проще ударить? Дать пощечину или отпинать ногами? Что тебе больше нравится? — её голос надрывается, дрожит, и она прерывается на задушенный вдох, — Что я опять сделала не так? Что?       Блять. Всхлипывает.       — Остановись, ты…       — Да хватит всем меня затыкать, Господи! Я больше не могу это слушать! Я… Я только что человека с пулей в черепе откачивала, понимаешь? У меня под руками сердце останавливалось. Снова и снова. Руки все в крови… — она протягивает кисти вперёд, и ее глаза полнятся ужасом, когда Тереза не видит на них следов, — Господи, где… Я что… Я… Её кто-то оттёр, Пятый, но я же правда там была, я… — она вдруг обхватывает себя руками, впивается ногтями в плечи, дерёт до красных полос, как в бреду, и бегает по Пятому своими влажными виноватыми глазами так, что ему становится почти ощутимо больно. Ее слова не желают обтекать: они впитываются, врезаются в мысли, долбят в виски. И он смотрит на это не рационально, как привык: ему похер, правду ли говорит девчонка, что говорит, ему не похер только на то, что она сейчас, кажется, упадёт перед ним на колени.       Он делает попытку подойти — всего на пару чертовых шагов — но Тереза отшатывается, выставляет перед собой ладони, испрещенные красными полосами. Зажмуривается, и Пятому чудится, что ее слёзы превращаются в гребаный водопад.       — Я нен-нав-вижу, я… — заикается между согласными, усиливая нажим на кожу, и обнажает зубы, шипит от боли, и слова переходят в тихий вой. Тоскливый, прерывистый и невыносимый. Поток её речи — хриплый шепот, метаморфоза в исповедь, к которой они оба не готовы, — Я их всех, Пять, я их всех убила… Много… Я знаю их имена, я помню их лица, я чувствую их смерть кожей каждый день. Их приводили, как скот на убой. Для меня. А я убивала, убивала и убивала одного за другим, потому что не могла с-с-спасти, — Она задыхается судорогой, но продолжает, извергая Пятому под ноги тот самый нафталин, — Десятки. Сотни. Мужчин, женщин… Детей…       И она кричит. Так же отчаянно, как выла та маленькая Тереза, Пятый готов поклясться. Запрокинутое лицо искажает гримаса, которую он с ужасом узнаёт слишком хорошо. Откапывает внутри себя. Видит за запертой дверью, обтянутой цепями. В зеркале. Всюду. Видит в ней.       Её трясет так, будто изнутри куча электрических импульсов вонзаются иглами в кожу. И Пятый, черт его дери, не может подойти ближе, потому что иррациональный страх наваждением ставит блок у него в голове: тронешь — убьёт.       Она тебя убьёт, Пятый.       И он услужливо застывает на месте, как сучий трус. Как самый последний ублюдок, виновный в том, что она перед ним сгорает, распятая заживо.       — Я не могу с этим жить, не м-могу… Они приходят ко мне по ночам. Я х-хочу избавиться от этого, хотя не заслуживаю. Ни черта не заслуживаю. Не им-мею права. Я смотрю в их глаза и не могу помочь. Уж-же никогда не с-смогу… Я так себя ненавижу… Господи… Лучше бы я умерла. Разбилась на м-машине. Лучше бы меня никогда не б-было!       Тереза еле-открывает растянутый в плаче рот, стукаясь зубами друг о друга, и кусает нижнюю губу так, что она белеет ещё сильнее. Хотя куда ещё, блять, для Пятого она вся бледнее смерти — подобие безликой мраморной статуи на кладбище. Ее слова сливаются в неразборчивое мычание, и он завороженно смотрит, как слезы пропадают в уголках губ, а холодный свет откуда-то извне делает из её опухших век точеные лезвия, режущие по нему с каждым тиком. До Пятого не доходит смысл её слов, словно он разучился понимать человеческую речь. Доходит только образ. Как на иконе.       Белый лик Терезы рисует перед его глазами святую, и он немеет, замирает в благоговейном ужасе, будто на таинстве, пока она препарирует перед ним на алтаре свое сердце.       И в момент, когда в голову стучится эта мысль, Пятый и правда слышит оглушающий стук. Наяву. И начинает трезветь. Это не херово чудо. Это не он сошёл с ума. Это Тереза камнем падает ниц на свои чертовы костлявые колени, словно в извращенной молитве. И бьется лбом о носок его ботинка.       Как униженная святая, опустившаяся на колени перед дьяволом.       — Я хочу умереть. Я хочу умереть. Убей меня, прошу, убей!       Очнись, ублюдок!       Дрожь в секунду пронзает позвоночник, оцепенение спадает. Отвращение к собственной сущности подкатывает к горлу. Пятый в шоке отшатывается назад. Ему хочется выблевать из себя всю свою мерзкую душу, если она ещё оставалась при нём.       Осознание выстреливает в мозг пулей, и он, метнувшись, падает к Терезе, испытывая сильнейшее дежавю, и сует ладонь ей под лоб, не давая биться о бетон. Ему все ещё страшно, до одури. Но если он позволит себе ещё раз дать слабину, они оба здесь умрут. Эта иррациональная мысль пускает по венам адреналин.       Пятый в одно слитное движение тянет её вверх, прижимает к себе, стальной хваткой держа за предплечья. Путается в ногах в попытках сесть. Тереза невыносимо трясется, и разогнуть её ноги и руки так сложно, что он точно оставляет ей сейчас синяки. Усаживает её на себя, как ребёнка, заставляя обхватить себя ногами, и прижимает трясущийся затылок девушки к своему плечу. Вторая его рука намертво держит её спину, и он чувствует ладонью выпирающие позвонки.       Только живи, девочка, пожалуйста.       Её колени впиваются в бока больно и резко, и Пятый всем телом чувствует, как заходится тахикардией её сердце. Он прижимает к себе бьющееся в истерике тело так сильно, будто это может спасти её, спасти его самого на грани смерти. Только нет никаких «будто». Есть факт.       Но это нихера не помогает. Она бьется беспокойной птицей в его руках, судорожно цепляясь за его спину пальцами в попытках не задохнуться от слёз, и Пятому кажется необходимым сделать… хоть что-то. И он, ни секунды не позволяя себе анализировать происходящее, начинает мягко покачиваться вперед-назад, чувствуя, как она в приступе рыданий прикусывает ворот форменного пиджака.       Ладонь Пятого на её спине начинает путь вверх-вниз, медленно, с нажимом считая позвонки. Пальцы второй руки зарываются в спутанные волосы, массируя затылок. А напряженная челюсть размыкается, когда он начинает бормотать, сам не понимая, что. Немыслимо идиотское и глупое. Спасающее:       — Ш-ш-ш-ш… Тереза. Тише. Дыши. Я здесь. Ты не одна. Ш-ш-ш-ш… Я рядом, Тереза, слышишь? Слушай мой голос.       Он слышит где-то на краю сознания ее лепет, панический и зацикленный: она шепчет о своей смерти, заливая слезами ткань рубашки. Молит её убить. И он в этот самый момент безумно сильно хочет своей смерти за её слова. Но он обязан уцепиться за якорь и вытащить их обоих.       Пожалуйста, прошу, Тереза. Не смей вот так. Я здесь.       И Пятый начинает тихо напевать. Ту колыбельную, которую им пела Грейс в детстве. Потому что это первым взбрело в голову. Потому что он не знает, что сработало бы лучше. Потому что это успокоило бы его. А значит, успокоит и её. Укачивая Терезу, он медленно и тихо растягивает мелодию, прислушиваясь к прерывистому плачу. И это работает.       Господи, да. Спасибо.       Тереза начинает дышать ровнее, и шторм в его руках медленно перетекает в штиль. Ее тело постепенно расслабляется, и она становится тряпичной куклой, беспомощно оседающей на него. Ее кисти безвольно опускаются на пол, больше не сжимая. Пятый ослабляет хватку, теперь уже мягко и невесомо поглаживая спину, успокаивающе водит ладонью по волосам. Будто он просто укладывает Терезу спать.       Смотрит перед собой, не видя абсолютно ничего. Аффект, зияющая чернота и вакуум вокруг. Он даже не понимает, где они находятся, сколько времени он вот так сидит, продолжает напевать ей и покачиваться с ней в руках в такт мелодии, вслушиваясь в ритм её дыхания. Минуту? Час? Сутки?.. Понимает только, что им обоим этот контакт приносит такое необходимое сейчас облегчение.       Его приводит в чувство едва-различимое движение: Тереза слабо обхватывает его спину ладонями, притягивая в… объятие. Пятый замирает и боится сделать лишний вдох. Он чувствует, что она приподнимает голову, возится носом около его шеи и ведёт от воротника рубашки до уха и обратно. Но не в попытке что-то сказать. Она просто укладывается в изгиб плеча и… засыпает.       След от её прикосновения горит теплом на шее. Он впитывает это ощущение жадно и голодно, растекается в нем.       Ее ровное дыхание греет кожу сквозь ткань. Пятый делает осторожный вдох, впервые так близко ощущая её запах. Запах, который заставляет его расслабиться, прикрыть веки и коснуться губами её виска, оставляя мазком призрачный поцелуй на ночь. Чтоб девочке сегодня снились спокойные сны. И почему-то это действие кажется самым важным и правильным из всех, что он совершал за последнее столетие.       Пятый позволяет себе это блаженное мгновение, где нет анализа и осуждения, и впитывает кожей мерное дыхание Терезы Мариям. Вдыхает запах. Бездумно выводит круги большим пальцем на её спине. Всего пару тихих минут.       А затем неохотно смаргивает с глаз дремоту, плотнее прижимает девушку к себе и беззвучно проклинает себя в пустоту.       Ничего ещё не закончилось. Сегодня Пятый вскрыл в Терезе червоточину, которую она, подобно ему самому, заперла глубоко внутри. Он в этом виновен, и он исправит то, что натворил.       Потому что его душат стыд, решимость и жалящее сочувствие. Жалость. Потому что он убежден, что её нельзя оставить с этим одну. Потому что она закончит, как он сам. Сойдёт с ума. Или окажется смелее него и убьёт себя, доведя дело до конца. Потому что он излечит её и излечится сам. И сейчас это кажется единственным возможным вариантом из тысячи переменных. Отвратительным и неправильным вариантом, который он выбирает, растворяя их в синей вспышке.       Он отменит их личный апокалипсис. Потому что это его чертов эгоизм. Или альтруизм.              И Бог знает, что из этого хуже.