К-38

Где день, где ночь, когда нет солнца? Надо признать, Полюшке этого не хватало: отсутствия суток в принципе, а многовековая привычка и врачебная практика настолько въелась в мозги, что к режиму у этой дамы было такое же отношение, как и у её брата. Не спать трое суток, потом вырубиться на свои законные пять часов — вот режим, который был ей по душе, а учитывая возможности Омеги, эта роскошь была ей доступна. Северная База никогда не спит, смены сменяют одна другую, поочерёдное дежурство, а потому о необыкновенной способности пожилой женщины прознали быстро. Складывалось ощущение, что она вообще не спит — ей это словно было не нужно, и только ведущие специалисты Проектов «Альфа и Омега» знали, что это черта, специально разработана под жёсткий заказ. Полюшка ненавидела спать. Она делала всё, чтобы этого избежать, падая замертво от усталости, чтобы намертво вырубиться и встать живчиком, как можно быстрее, дабы повторить алгоритм с нуля. В её планах было вывести породу людей, освобождённых от этого омерзительного порока несовершенной плоти: не спать вообще, а если жизнь принуждает к этому, то совершенно не видеть снов. Прекрасное качество, дарованное далеко не всем. Когда режим сбит в хламину, понятие суток теряется само собой, а потому она считала только часы. Она проснулась пятьдесят два часа назад, и вот проклятый мелатонин снова начал подкрадываться к её мозгам. Раньше не спать было проще, но что поделать, старость, никто не молодеет… Хотя брат может оспорить этот факт. Несмотря на то, что Северная База включала в себя огромное количество персонала и Проектов, были и укромные уголки, где в любое время суток было мало народу. Одним из таких было помещение «первичного отбора». Там были младенцы: сотни, иногда тысячи, из них отбиралось от силы процентов пять самых сильных, прошедших не только естественны отбор, выборку учёных, а также допуск на «рождение», но и финальные тесты на право «жить». С приходом нового поколения тут было очень много визжащих комочков, заботливо сложенных в инкубаторах, терпеливо ожидающих вердикт «Жить или не Жить». Сказать по правде, Полюшка ненавидела это место. Она вообще ненавидела детей, и больше, чем детей, она ненавидела только мужиков! Все Мужики — Козлы, все Пиздюки — Зло, какого хрена она хочет спать, прошло всего пятьдесят два часа!!! Ей нужно взять пробы крови тех, кто прошёл все отборы и кому присваивают номер Проекта, провести анализ мутации генов, после чего она психанёт и пойдёт спать, ибо это — просто жесть!!! Двери в лабораторию распахнулись, а персонал лишь украдкой глянул на пожилую женщину, что смерила всех безразличным взглядом, показательно улыбнулась и жестом велела сделать тоже самое. Народ не спорил, им платят не за это, а потому, добродушно улыбнувшись, люди приступили к своим прямым обязанностям. Не любила она кислые рожи на рабочем месте, хотя порой от её собственного выражения начинали портиться молочные продукты. Все должны быть на позитиве и с улыбкой. Помещение было огромным, как и все блоки хранения живого материала, три этажа в высоту и площадью около пяти ста квадратных метров. Всё было заставлено инкубаторами, младенцы спали, крутились, плакали, с интересом разглядывали всех и вся, но Полюшка пыталась на них не смотреть. Её интересовал конкретный материал, а потому она пошла сразу к панели распределения, дабы найти средь этих «банок» то, что ей нужно. Панель управления — огромный компьютер, в который введён весь живой материал Северной Базы. В этих таблицах можно было найти всех и вся, но народу у этого компьютера было очень и очень мало всегда, так как на нём никто не работал, а использовали чисто как справочник для быстрого поиска. Возле исполинского агрегата был всего один высокий стул, он даже не подразумевал в себе длительную работу, но мало ли. Ножки у Омеги не болели ни в одном возрасте, но глаза начали безвольно слипаться, что раздражало до одури. Улыбайся, Полюшка, улыбайся, жизнь прекрасна, травка зеленеет, солнышко блестит, работники почти не тупят, вот уйдёт в свою комнату, там и разнесёт всё в пух и прах, а тут нужно улыбаться! Из «радужных» мыслей женщину выдернуло хорошее зрение и частично отступивший сон. Увиденное не то, чтобы шокировало, скорее вызвало какую-то досаду и лёгкое раздражение. Опять начинается эта сентиментальная хрень! Возле панели управления стоял молодой доктор, белый халат идеально сидел на широких плечах, хоть и слегка обтягивал, на лице мелькала высшая степень удовлетворения и спокойствия, пока голубые глаза с любовью смотрели на свёрток в могучих руках. Младенцу было от силы сутки, и всё же он с интересом и спокойствием глядел на врача. Есть вещи, незримые для глаз, не основанные на логике, на цепной реакции разных действий, а просто существующие. Эмпатия. Ребёнок лежал в руках молча, маленькие глазки разглядывали лицо молодого врача. Мужчина улыбался так тепло, бескорыстно, от чего у малыша тоже мелькнуло на лице некое подобие улыбки. Он в безопасности, ему ничего не угрожает, его никто не обидит, а остальное было неважно. — Ну и нахрена ты это делаешь? — недовольно высказалась Полюшка, глядя на то, как брат сюсюкается с полуторасуточным младенцем. — Этот пиздюк к рукам привыкнет, орать будет как резанный! — Не привыкнет. — с любовью выдохнул парень, не отрывая взгляда от ребёнка. — Не успеет. — Ты в этом так уверен?! — На все сто. — брат немного грустно вздохнул. — Это группа ликвидации, завтра его утилизируют, как и всех остальных, кто туда попал. Повисло неловкое молчание: Полюшка метнулась взглядом сначала на брата, после — на счастливое чадо, и слегка прикрыла алые глаза. Дети не понимают слов, они считывают настроение и состояние того, в чьей власти находятся, а потому малыш глядел на доктора, точно зная, что в его руках с ним всё будет хорошо. — Обожаю детей. — и столько боли было в этом голосе, от чего Акнология лишь обречённо выдохнул и устало глянул на сестру. — Я так хотел понянчить племянника. — Так чего не сделал? — Поля, ты огрела меня вазой по голове и сказала, что, если я ещё хоть раз появлюсь в твоей жизни, ты вышибешь мне мозги. — Мало ли, что я сказала. Всего лишь слова. — Да, но в руках у тебя на тот момент был дробовик. — Серьёзно? Ой, я уже и не помню. — нагло соврала бабка, пока перед глазами пронеслись маты, крики, разлетающаяся по комнате дробь и обещания убить к хренам собачьим. — Совсем старая стала, память отшибает. — Так давай тебя «переоденем». — Ты думаешь, что без дробовика не справлюсь? — Ох, Поля. — блаженно выдохнул брат и вновь посмотрел на младенца на руках. — Природа — самая величественная и могучая из всех красот нашего мира. Она сотворила всё на свете… И я борюсь с ней каждый день. Чем ближе я подхожу к разгадке тайн генома и наследственности, тем дальше мне виднеется горизонт. По моим расчётам я должен был вывести идеальное поколение ещё семьдесят лет назад, но я до сих пор не могу решить даже проблему смертности у младенцев! Меня это угнетает. — грубые пальцы скользнули по маленькому носику, после чего Акнология тяжело вздохнул и вернул ребёнка обратно в инкубатор. — Я не садист, Поля, мне не доставляют удовольствие слёзы и страдания, я ощущаю его всем нутром и мне плохо, но у меня нет выбора. Природа безжалостна к человеку, как виду, она не знает слов: «Сострадание», «Понимание», «Поблажка», в ней выживает только сильнейший, от мелких одноклеточных и вирусов до сложнейших форм жизни… Я просто играю по её правилам, и делаю так, чтобы они не страдали. Всех этих детей завтра утилизируют… И они этого даже не заметят. Им введут препарат, от которого они просто уснут, тихо, мирно, без криков, мучений. Дыхания замедлятся, пульсы упадут до критического, сердечки остановятся и всё, никакой боли. — тут Акнология резко воодушевился и голубые глаза с надеждой блеснули. — Освободившегося места хватит для следующей партии Проектов седьмого поколения, которое должно подойти через пару недель! Мы отсеем только лучшее, и кто знает, может когда-нибудь утилизация перестанет иметь под собой какую-либо необходимость… Но не сейчас. — врач повернулся к панели управления и вывел на экран какую-то статистику. — Мы многого достигли, укоренились, бюрократия осталась позади, хотя, надо признать, был в ней какой-то… Шарм. — И не говори. — издевательски выдала бабка. — Что может быть прекраснее блюющих вельмож и похотливых старых дворян? — Сестрёнка! — окрылённый воспоминаниями, Акнология мечтательно посмотрел на родственницу и рвано выдохнул. — Ты тоже помнишь эти прекрасные времена конца девятнадцатого века?! Романтизм умирает, уступая место Модернизму! Пышные платья, кринолины, парики уходят в прошлое, в моде натуральный цвет волос! Ты помнишь это, Полюшка? — Конечно помню! — брезгливо рыкнула бабка. — Блохи и крысы бегают в смазанных жиром волосах «прекрасных дам», а удушающий парфюм стремится разъесть нос в потугах заглушить запах ссанины и говна от высокой Аристократии, что мылась три раза в жизни! — Свечи, живая музыка, изумительная роспись по ткани и новые цвета! — Чтобы получить «новые цвета», ткани вымачивали во ртути, а про цинковую косметику я вообще помолчу. — О, косметика! — голубые глаза ностальгически засияли. — Выбеленные лица, коралловые губы, сияющие глаза! — Сияющие глаза! — передразнила старуха. — Капельки Белладонны, что расширяли зрачки, глаза становились пределом совершенства… Чего не сказать о зрении через пару месяцев этой процедуры. А мышьяк херачили вообще во всё: в пудру, в помаду, в волосы, в чай, просто пили по ложечке для цвета лица и мягкости кожи! — Платья, Поля, платья и кринолины! — Ну вот прям охрененно хорошо горели! Чтоб же ж хоть одно мероприятие без «кринолинового крематория», это же не праздник! Орущее и полыхающее нечто несётся через весь зал, с неё сыпятся блохи и бегут обгорелые крысы, а вокруг неё собирается толпа породистых зевак, которые ставят ставки: сгорит или нет! — Высокое общество, уровень культуры, на балы приходила знать всех возрастов и положения! — Маразматичные дядюшки, закутанные в пелёнки, поголовная чесотка, сифилис, но всех переплюнули «воспитанные туберкулёзники открытого типа». Отхаркивая собственные лёгкие, тактично прикрывая окровавленную пасть шёлковым платочком, они приходили в места МАКСИМАЛЬНОГО скопления людей и активно целовали ручки прекрасным дамам, дабы показать своё уважение и «волнение» за благосостояние столь изумительных личностей. — Женственность и изысканность, хрупкие и утончённые леди, немного шаткая походка и томный взгляд. — А ты попробуй твёрдо стоять на ногах и уверенно смотреть в глаза, когда тебе талию корсетом удавили до тридцати сантиметров!!! — Эстетика, интерьер, внимание к мелочам и практичности! В каждом доме были кабинеты для гостей, для переговоров, тайные кабинеты для особо важных и секретных обсуждений, и… — Умиральные комнаты. — Обморочные. — тактично поправил парень. — Они назывались «обморочными». Туда ходили… — Умирать! — Справиться с накатившими эмоциями и частичной асфиксией, вызванной нарушением кровообращения в брюшной области! Там никто не умирал! — Только я в этих комнатах констатировала восемнадцать смертей. — … — глава базы немного виновато отвёл глаза и грустно улыбнулся сестре. — Эх, казусы случаются во всех эпохах. Прекрасное было время, не находишь? — Нет. — За что я тебя просто обожаю, сестрёнка, так это за твоё умение видеть во всём только положительные стороны! — Что есть, то есть. — Ох, Поля, ты помнишь, как нас пригласил на бал король Фиора? — Да. — хищно протянула старуха, самодовольно оскалившись и облизнув белые ряды зубов. — Такое зрелище не забывают. — Оперный театр, место в партере, изумительная игра актёров! — Принцесса Нефрита. — Ты тоже считаешь, что вокал был бесподобен? — Мне было фиолетово на вокал, я смотрела, как эту потаскуху трясёт с происходящего! Эта пизда позвала нас только для того, чтобы ты её выебал в подсобке во время антракта, а ты мало того, что сел рядом с королём, а с другой стороны посадил меня, так ещё и всё время внимательно глядел на сцену, слушал пение актёров и весь антракт обсуждал с её отцом впечатление от выступления! — Принцесса Нефрита. — как-то грустно выдал врач, помечая у себя что-то в памяти, задумчиво разглядывая потолок. — У принцессы Фиора было всё: деньги, знать, прекрасная родословная и многое другое, но ей не хватало… — Мозгов! — Широты кругозора мышления. — поправил брат. — Понимаешь, она была… — Тупой меркантильной блядью! — Женщиной довольно ветренного поведения, низкого уровня эрудиции, чрезмерно зацикленной на материальном благосостоянии мужчин. У неё была такая черта, она имела склонность… — Пиздеть и выёбываться! — Искажать информацию с целью получения морального и физического удовольствия. На её слова нельзя было положиться, а учитывая обстоятельство довольно… Доступного поведения… Эту женщину… — Ебал весь дворец и все, кто рядом. — Нередко замечали в кругу посторонних мужчин, что вызывало ряд не самых приятных вопросов, о которых было непринято говорить в общественных местах. Любая аристократия… — Дрожит за своё очко. — Заинтересована не быть вмешанной в дворцовые разборки, из-за чего слухи расходились и тихо, и медленно, но когда… — Шлюха залетела и брюхо не влезло в корсет. — Акт зачатия скрыть было уже невозможно из-за физиологических моментов и срока развития плода, уважаемая Нефрита пропала из светской жизни, а через какое-то время, король сообщил об огромной утрате, из-за того, что… — Она нажралась мышьяка со спиртом и опиумом, дабы вытолкнуть из себя ублюдка, и склеила ласты вмести с ним. — Употребила ряд психотропных веществ, в числе этилового спирта, мышьяка и известных опиатов, с целью спровоцировать отторжение плода. Но низкий уровень эрудиции и соответствующих знаний не позволил ей рассчитать правильную дозировку, что повлекло за собой летальный исход. — Тебе юристом надо работать, а не врачом. — Одно другому не мешает. — самодовольно выдал брат, вдохнув полной грудью и с любовью глянув в изъеденное морщинами лицо. — Сестрёнка, у тебя усталый вид. Сколько ты не спишь? — Пятьдесят два часа. — брезгливо выдала бабка. — Сама в шоке, раньше трое суток могла бегать и хоть бы хны. — Последние разработки «Омеги» выдерживают девяносто шесть часов без малейшего ущерба для психики, а на восстановление уходит порядка трёх. «Хронический Колестит» звучит перспективно, но, мало того, что остаётся болезнью, так ещё и весьма псевдонаучной, чего не сказать о «Фатальной Семейной Бессоннице», которая неминуемо ведёт к смерти. Люди не спят годами, нарушения сна преследуют их пол жизни, но надо прекрасно понимать, что все эти рассказы обычно пишет жёлтая пресса, и, если реально сковырнуть голову, то там может оказаться всё не так радужно. «Феномен Якова Циперовича» штука весьма неоднозначная, подозрительная и вызывает массу неприятный вопросов. Даже если предположить, что статьи о нём — правда, тогда почему столь большой потенциал, ощущая такую силу и возможности, даже не попытался ею воспользоваться? Он стал затворником и большую часть жизни пытается уснуть, а это может означать только одно: психика измождена, и она не может восстановиться. — Не думаю, что там всё так однозначно. — Человек не ощущал веса собственного тела, была нарушена осязаемость, а это все признаки синдрома деперсонализации, и кстати, диссоциативное расстройство. Я таких бракую сразу, они бесполезны в Проектах и несут за собой букет расстройств. — Даже если соответствуют всем нужным параметрам? — Анимус соответствовал всем нужным параметрам. — улыбка приобрела малость зловещие черты, глядя на то, как лицо сестры едва заметно разгладилось. — Не будем уходить в эзотерику, я — Врач, а не Астролог, я верю в точные науки, а не в энергетические сущности невесть чего. Не думаю, что нам удастся исключить «фактор сна» из природы Проектов вообще, но можно максимально его сократить, до пары часов в неделю. А сейчас, сестрёнка, иди спать. Я знаю, как ты этого не любишь, а потому распорядился, чтобы тебе доставили твою любимую «атомную хреновину», которая вырубит на раз любую Омегу. Она у тебя в комнате в шкафчике, так что не перенапрягайся, вырубит безбожно, я сам её синтезировал, за качество ручаюсь. Полюшка ничего не ответила, а лишь болезненно потёрла переносицу и смирилась-таки, что старость подкралась незаметно и пора бы уже идти спать. Отложив все пробирки, женщина молча развернулась и направился в свои покои под самодовольные взгляды младшего брата. В Богов он не верил, только в одного — в Себя. Совершенная комната, просторная, уютная, теплая, украшенная с излишней вычурностью, но Полюшке было всё равно. Омега — Проект наравне с «Альфой», и пусть её «модель» устарела, а она всё ещё была в десятки раз круче среднестатистического жителя Фиора. Глянув на размашистую кровать, бабка скептически вздёрнула бровь, тяжело вздохнула, скинула верхнюю одежду и примостилась для отхода ко сну, правда, свет выключать особо не торопилась. Медленно, почти со скрипом, пожилая женщина повернула голову в сторону прикроватной тумбочки, с пару минут подумала, потянула руку и достала пластиковую банку. Что в ней она не знала, но брат уж точно бы не подмешал лишнего, хотя что-то её всё же останавливало. Сто пятьдесят девять лет, почти шестнадцать десятилетий, четыре «менянные Омеги», а процесс сна у неё до сих пор вызывает отвращение, мерзкое чувство, пусть и временной, но беспомощности. «Вырубит на раз»: пронеслось в голове. Она хочет, чтобы её «вырубило на раз»? Поломавшись пару минут, Полюшка поставила пузырёк на тумбочку, выключила свет, легла поудобнее и закрыла глаза. Нашли проблему, она уже не в том возрасте, когда боялись монстров под кроватью, в конце концов уже взрослая баба, можно вообще сказать, бабушка. Часы показывали «три ночи и двенадцать минут», окон не было, но тусклые диодные ленты по краям комнаты и потолку позволяли ориентироваться в темноте, сон подкрадывался не быстро, но уверенно, было темно, тепло, уютно, и вот, когда Морфей уже запустил свои лапы в сознание женщины, до уха донёсся до боли знакомый мужской голос: «Это прогресс, Поля». В этот момент волна ужаса и страха накрыла с головой, но пошевелиться она не могла. Руки скованы, ноги скованы, ничего не видно, она плачет, срывая глотку и захлёбываясь в ледяной воде. Во всей этой какофонии ужаса и боли она слышит только довольный мужской голос и возгласы: «Прогресс!». Крик тонет вместе с телом, пущенный ток парализует мышцы, она сделает всё, чтобы вырваться, и когда ей кажется, что сил уже нет… Она подрывается, как на мине. Насколько человек может подпрыгнуть из позиции «лёжа»? Вот у укутанной одеялом Полюшки получилось на полтора метра в воздух, отскочить от матраса раза три и рухнуть на пол. Ошалелыми руками нащупав выключатель, женщина включила свет и вцепилась в одеяло до дыр. Её трясло, простынь взмокла, сон пропал, но алые глаза метнулись в сторону часов. Три часа, тридцать восемь минут. Она проспала двадцать шесть минут и уже была готова нестись и исследовать всё подряд, как вдруг глаза украдкой глянули на пузырёк на тумбочке. Вскарабкавшись на кровать, как черепаха по отвесной скале, Полюшка рухнула на подушку, взяла таблетки и отправила в рот сразу две. К чёрту логику, к чёрту всё это дерьмо, к чёрту амбиции и гордыню. Спать, просто спать, тупо нажравшись наркоты так, чтобы не возвращаться в это проклятое поместье. Есть вещи, которые из головы не высверлить ни при каких условиях, и если в голове Акнологии творилась лютая дичь, то в голове Полюшки сидела позитивная дурочка, которая украшала горы трупов цветочками и улыбалась, уверяя всех и вся, что всё хорошо. Хорошо, всё хорошо, улыбнись, улыбайся, и она улыбалась… Потому что, если она переставала это делать, жизнь обретала воистину страшные очертания. Таблетки, алкоголь, дурь — она пила всё, что предписывает медицина, лишь бы забыться… Потому что ЗАБЫТЬ было невозможно. То холодное утро началось не так, как его привыкли встречать. Так непривычно видеть мир, который ещё неделю назад хлипко держался на соплях, а сейчас разлетелся вдребезги и восстановлению не подлежал. Ему было больно, что он ощущал, сказать точно было сложно, но поднятые веки дались ему с трудом. Голубые глаза болезненно оглядывали знакомую комнату, но шевелиться было довольно трудно, и дело было не только в невообразимой головной боли. Запястья, лодыжки, колени, локти, живот и грудь пусть и несильно, но весьма ощутимо сжимало чем-то очень тугим и грубым. Он не мог подняться, но по ощущениям смог осознать, что это были верёвки. В его глазах мелькали страх и непонимание, однако посмотрев вперёд, он понял, что он такой здесь не один. Грязные короткие пепельные волосы были собраны в небрежную кичку, а несколько прядей выбилось и липло к миловидному личику. На ней висели какие-то застиранные лохмотья, перешитые по нескольку раз, но даже эти бесформенные тряпки не могли скрыть изящного стана. Сестрёнка, Полюшка. Она заменила ему всех: мать, сестру, друга, учителя, эти карие глаза всегда смотрели на него немного свысока, как на ребёнка… Но только не в этот раз. Всё её тело было в напряжении, она опасливо держала дистанцию, словно грозилась сорваться с места в любой момент, а столь родной взгляд был наполнен неподдельным страхом и боевой готовностью. Она дышала украдкой, смотрела точно на него, боясь пошевелиться и издать хоть один лишний звук. Секунды тянулись в тишине, нарушаемые едва слышимым дыханием и быстрым ритмом её сердца. Он слышал, как оно бьётся, он даже не понял этого сначала, так как слухом он был обделён всегда… Он был обделён всем, кроме ума. Сколько бы они так ещё глядели друг на друга, вопрос был риторический, однако неприятная боль в затёкшем теле заставила парня дёрнуть за верёвки, от чего девица резко отошла на шаг и прильнула к стене. Такая реакция заставила паренька знатно напрячься и выжать из себя некое подобие грустной улыбки. — Поля. — тихо выдал осипший мужской голос, как вдруг он словно сам себя испугался и сглотнул слюну. — Поля, что у меня с голосом? Девица молчала, рвано дыша и не сводя взгляда с брата. Бледное личико покрылось испариной, а по виску побежали капельки холодного пота, что только ещё больше добавило напряжение происходящему. — Поля. — голос предательски дрогнул, как и улыбка. — Что происходит? Почему у меня связаны руки? — Как ты себя чувствуешь? — игнорируя вопрос, буквально разжевала девушка. — Голова болит очень сильно. — Хорошо. — А ещё тело онемело. — Очень хорошо. — Но вроде зрение вернулось. — Нехорошо. — не сводя глаз с брата, девица начала двигаться в сторону выхода. — Почему нехорошо? — слегка опешил пленник, пока дискомфорт от верёвок становился уж совсем раздражающим. — Полюшка, почему я связан? — Мне так спокойнее. — рвано выдохнула блондинка, украдкой проверив рукой наличие необходимого инструмента. — Поля. — голос брата дрогнул основательно. — Зачем тут вилы? — Мне так спокойнее. — уже рыча и с нескрываемой злобой выдала девица, по стенке отходя в сторону дверей. — Спи, брат… Отдыхай. — Сестра… — Я сказала: «Спи»… Скоро приду. И, не дожидаясь никаких слов со стороны брата, девица юркнула за дверь, услужливо захватив инструмент для работы с сеном. Такая реакция неслабо напряга связанного юнца, но что верёвки на руках, что нечеловеческая боль в голове, не дали ему не то, что подняться, но даже толком задуматься об этом. А если серьёзно, что у него с голосом? Он изменился, словно ломаться начал, но стоило направить малейший импульс в голову, как извилины завыли от боли, от чего парень едва не потерял сознание. Нет, нахрен думать, хотя бы не ближайшие пару дней! Полюшка вернулась где-то через час с чашкой перловки, едва ли не на цыпочках подошла к койке с братом, взяла табурет, села рядом и начала кормить больного с ложки. На предложение взять ложку самому, девица кинула взгляд на вилы и тактично отказалась, заверив, что ей несложно. В том, что тут творится просто конченная параша, больной не сомневался ни на миг, но перечить сестре побоялся, по крайней мере пока он не сможет самостоятельно ходить или его не развяжут. Экзекуция с верёвками, перевязками и утками длилась чуть больше недели, парня уже заметно потряхивало, а головная боль относительно утихла. Удавку сестрица снимать даже не собиралась, но согласилась подсунуть под неё тряпочки, чтобы не сильно тёрло. Помимо продуктов жизнедеятельности, никто не отменял работу сальных желёз, потовых и просто тот факт, что ещё неделя такого валяния и могут запросто появиться пролежни, во всяком случае, больной так думал, а потому, в один из дней, на свой страх и риск, мальчишка рискнул. — Полюшка. — осторожно попросил пациент, глядя на вмиг насторожившееся лицо родственницы. Кому из них было хуже — вопрос на засыпку. — Развяжи меня, я прошу тебя. — Зачем? — с опаской поинтересовалась "санитарка". — Я лежу уже больше двух недель, я правда устал валяться. — А что это ты лежать не хочешь?! — Ну, во-первых… Я обычно переворачивался. Ты связала мне руки и ноги, и теперь я вообще не могу шевелиться. А во-вторых… Мне реально скучно. У меня перестала болеть голова, во всяком случае, не так сильно, как было, а потому я просто дьявольски хочу хоть что-то почитать. Развяжи мне руки и дай мне хотя бы сесть. По тому, как изменилось лицо сестры, было видно, что идею она не оценила априори. Медленно поднимаясь на ноги, девушка вновь подошла к кровати и очень недобро глянула сверху вниз. Она думала, думала так много, сильно и долго, что, казалось, у неё сейчас пар из ушей повалит. Честно, он уже приготовился огрести по первое число, когда девица вдруг неожиданно и очень твёрдо выдала едва ли не в приказном порядке: — Скажи мне то, что обо мне может знать только Акнология. — … — этот вопрос поставил парня в такой тупик, что он растерялся. — Поля… Что ты… — Я сказала… — буквально прорычала блондинка, процедив сквозь зубы. — Скажи мне то, что про меня может знать только один мой брат! — … — юнец лежал, забыв всё на свете. Спустя пару секунд он как-то нервно улыбнулся, но заметив, что сестра на полном серьёзе его об этом спрашивает, он слегка смутился и виновато выдохнул. — Ты гонишь самогонку, пока отец не видит. Ты знаешь, как сильно он зациклен на здоровье и какой разнос мозга устроит, если узнает. Поэтому прячешь агрегат у реки и напиваешься в хламину после полуночи, когда он уходит… А под утро трезвеешь. Девица даже не дрогнула, она ещё с пару секунд таращилась на брата, после чего прикрыла глаза, а по щекам потекли слёзы. Медленно, почти со скрипом, Полюшка села на кровать и опустила голову, запустив пальцы в растрёпанные волосы. Все мысли были в кашу, сердце колотилось, как у воробья, но всё, что она смогла из себя выжать: — Как ты себя чувствуешь? — Я очень устал лежать. Развяжи меня. — Прежде, чем я развяжу тебя, ты мне должен кое-что пообещать. — девица с трудом поднялась на ватные ноги, шатаясь, словно выпила пол литра. — Ты останешься на месте и встанешь только тогда, когда я это скажу. — Поля, я не… — Обещай! — … — парень замялся и слегка виновато улыбнулся. — Хорошо… Я обещаю. Сказать по правде, ей показалось, что она сошла с ума, хотя, можно ли вообще в их семье не потерять рассудок?! Развязывала узлы на запястьях она так, словно ей приставили пистолет к затылку: медленно, дрожащими руками, каждое движение сопровождалось рваным выдохом, в то время как сама она грозилась или сорваться, или упасть в обморок! Расправившись с узлами на руках, парень на радостях хотел потереть запястье, но взгляд сестры заставил того поумерить пыл и подождать. Как и условились, избавившись от пут, паренёк остался лежать на месте, в то время как девушка силилась не отдать богу душу со страха. Такого ужаса в глазах этой девушки он не видел никогда, он ощущал его всем своим нутром, но продолжал лежать, пока Полюшка дрожащими руками не взяла его за голову и не вгляделась в лицо. В карих глазах была смесь ужаса, жалости, непонимания, несправедливости — целая какофония, предшествующая безумию. По щекам текли слёзы, а ледяные дрожащие пальцы лишь осторожно провели по бинтам на голове. Отец сказал, что через месяц их можно снять окончательно, но легче от этого не становилось. Она лишь осторожно достала из кармана очередной бинт и развернула. — Сейчас ничего не спрашивай. — сестра уже не скрывала истерики и слёз. — Просто делай то, что я тебе говорю. Я сейчас завяжу тебе глаза. Не спорь, я всё объясню позже. Состояние родственницы пугало не на шутку, однозначно что-то случилось, а полупарализованный карлик не привык спорить вообще. Дав сестре завязать себе глаза, парень вдруг почувствовал, как его осторожно посадили на край и помогли снять ноги с кровати. По телу прошлась приятная волна от долгожданной смены положения, но ощущения успокоения не принесли. Они насторожили, причём так сильно, что сердце начало колотиться. Ноги. Они спокойно дотянулись до пола. Нет, они всегда дотягивались, но ему почему-то показалось, словно он сидит ниже обычного, да и сестра, что всегда ощущалась откуда-то сверху, сейчас была словно по плечо. — Сиди и жди меня. — плача выдала девица. — Чтобы не случилось, только не снимай бинты, пока я не приду. Не дожидаясь ответа, девчонка со всех ног куда-то рванула, оставив брата одного. Ещё никогда прежде ему не было так сложно оставаться на месте, но благо, сестра вернулась через минуту. По звуку, она тащила по полу что-то тяжёлое, вроде как, деревянное, быстро поставила напротив и села рядом. Её трясло, она не знала, что делать, но спустя пару секунд глубоко вдохнула, забралась на кровать, зашла за спину брата и положила руки на завязанные глаза. — Обещай, что не побежишь. — Поля, что происходит? — Я не стану врать тебе, брат. То, что ты увидишь… Ты… Эх… Когда ты снимешь повязку, ты увидишь Анимуса. — В смысле: «Анимуса»?! — опешил паренёк, но сестра сжала голову сильнее, от чего парню стало заметно больнее. — Почему он… — Неважно! — перебила она. — Неважно… Он не побежит, не нападёт, ничего не сделает, только… Не беги… Не кричи… Обещай мне. — Поля. — в голосе послышались слёзы. — Просто скажи мне, что происходит. — Ты всё… Увидишь… И поймёшь. Просто обещай мне, что ты останешься на месте. Парень мялся с пару секунд, после рвано выдохнул и едва заметно кивнул. Зачем эту дрянь вытащили из сарая, он не знал, и уж тем более, что он делал в доме. В последний раз он видел брата, когда отец привязывал его ремнями к столу. Он так и не поговорил с отцом, после того как пришёл в сознание. Ладно, будь, что будет, хуже уж точно не станет. С этими мыслями брат приготовился к худшему, а сестра со слезами сняла бинты с глаз. Пара секунд понадобилась глазам, чтобы привыкнуть, а когда привыкли… Анимус. Он увидел Анимуса, старшего брата, исполинское нечто, способное убить быка одним ударом руки. Это отродье сидело прямо напротив него, в помятой сорочке, с перебинтованной головой… Он сидел на кровати, а за его спиной сидела заплаканная Полюшка, что жала развёрнутый бинт к губам, силясь сдержать накатывающую с каждой секундой истерику. Он не испугался. Он не понял, вот вообще ничего не понял, украдкой глянув за плечо, сестра сидела на том же месте, но впереди он видел её за спиной Анимуса. Почему она в двух местах? Ему понадобилось около минуты, чтобы связать картинку с шумом волочёного по полу деревянного предмета и понять, что Полюшка притащила… Зеркало. Перекроенный в прямом смысле мозг замкнуло основательно, он вылетел из реальности, а вот ноги сработали сами, от чего юнец осторожно встал под затравленный взгляд сестры, подошёл к зеркалу и медленно опустился на пол. Он таращился в него минут пять, пытаясь понять, что он вообще видит, пытаясь связать в голове хоть что-то, начиная от анатомии и заканчивая библией. Прильнув к зеркалу так, что оно запотело, Акнология провёл рукой по лицу. Голубые глаза, правильные черты и дрожащие ледяные пальцы, что обдавали холодом побледневшие скулы. Мозг отказывался работать, отказывался воспринимать информацию, пытаясь убедить самого себя, что он, скорее всего, спит или его глючит с препаратов отца, а Анимус, что сидит напротив, тоже под чем-то, раз такой спокойный. Настолько спокойный, что его можно… Потрогать. В состоянии аффекта сознание выдаёт интересные штуки, а потому, почесать Анимуса за повязками показалось интересной идеей и жизненно необходимым действием, из-за чего Акнология потянул руку к лицу перед собой и упёрся в холодную поверхность зеркала. Оцепенение. Полное оцепенение. Его парализовало так, как ни с одной судороги в жизни, от чего он замер минут на десять. Зеркало. Перед ним зеркало. Перед ним Анимус. Анимус в зеркале. Почему Анимус в зеркале, а не в сарае на цепи? Его не должно быть в зеркале. В зеркале должно быть Отражение. Его Отражение, а не Анимуса. Отражение маленького гения с дисплазией скелета, Отражение Акнологии, а не детины с огромной лопатой, вместо рук… Рук. Глаза — единственное, чем он смог пошевелить, переметнувшись с отражения на свою руку, что касалась гладкой поверхности. Он чуял холод от стекла, но смотрел на руку, словно её положил кто-то другой. Огромная лапища, которой можно схватить голову сестры, как яблоко… Чья она? Он не хотел знать ответа на этот вопрос, но глаза сами метнулись ниже. От запястья до локтя, от локтя до плеча, голубые глаза проходили этот путь минуты четыре, прежде чем дошли до мятой сорочки. Его руки были толщиной с ногу его старшей сестры, а ноги, как не у каждой кобылы найдутся. Несколько раз метнувшись с зеркала на сорочку, мозг был вынужден признать, что одежда в отражении одинаковая, после чего взгляд вновь метнулся к лицу в зеркале. Это не его лицо. Это лицо брата, лицо Анимуса, голова которого была перевязана бинтами. Нервно закинув пальцы себе на затылок, Акнология, цепенея от ужаса, провёл руками по повязкам, но ещё пуще его пугало то, что Анимус в зеркале полностью повторял за ним каждое его движение. В мозгу что-то зашипело и заискрилось, от чего паренёк взялся за ворот сорочки и одним движением порвал её до самого пупка. Зачем он это сделал? Да потому что хиленькие ручки карлика астматика физически на это были неспособны! Очумело вглядываясь в отражение, изрезанный и перешитый мозг пытался понять, какого чёрта у него пресс, который может, в принципе, заменить стиральную доску старшей сестры? Что произошло? Что с ним произошло? Что с НИМИ произошло?! ЧТО ПРОИСХОДИТ!!!??? — Не кричи. — рвано выдохнула Полюшка, медленно спускаясь с кровати на пол и нервно кидая взгляд в сторону вил. — Дыши ровно и не дёргайся. — Поля. — заплетающимся языком и задыхаясь в панике, выдохнул парень. — Что это? - Успокойся. — Что с ним… Со мной… С нами… Я… — брат нервно сжимал повязку на голове, потому что не мог вцепиться в волосы. — Что происходит? — Дыши, брат, дыши, и ради всего святого, только не вставай. Он смотрел в теперь уже своё отражение, пока рассудок трещал по швам, головная боль усилилась так, что казалось, башку сейчас разорвёт в клочья, но адреналин не знал об этом. Его было так много, как никогда. Ещё ни разу в жизни рассудок слабенького и немощного гения не сталкивался с таким страшным эмоциональным взрывом. Да, он плакал, страдал, умирал тихо, молясь, что его не заметят. А тут было что-то в корне другое. Эмоции херачили через край, тело трясло, страх, злоба о том, что забиться в угол и плакать не было и речи, только бить или бежать. И, не в силах совладать с невиданными прежде эмоциями, парень вдруг резко закричал со всей дури ударил в зеркало. Удар был такой силы, что проломил древесину, осколки разлетелись по комнате, костяшки были срезаны в мясо, но тот этого не чувствовал. Голову замкнуло, рассудок отключился, а сам мальчишка подорвался на месте и с ужасом посмотрел на сестру. — ПОЛЯ!!! — кричал парень, пока по щекам текли слёзы. — СЕСТРА!!! — СЯДЬ НЕМЕДЛЕННО!!! — с таким же ужасом в голосе закричала девица, кидаясь к вилам. Она не собиралась проверять больные теории отца на практике, а потому ловко направила на брата заветный инструмент, огрызаясь и рыча. — НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!!! СТОЙ ТАМ, ГДЕ СТОИШЬ!!! — Поля. — одними губами шептал родственник, пока с почерневших глаз текли слёзы, крупными каплями капая на пол. От острого выброса гормонов ещё незажившие мозги обдало калёным железом, от чего почти двухметровый детина схватился за голову, осел на колени и громко завыл. — ПОЛЯЯЯЯЯ!!! В том, что ему нужна была помощь не было никаких сомнений, но она так же нужна была старшей сестре. Поля стояла, вжавшись в стену и сама рыдала навзрыд. В голове каша, в крови адреналин, в руках вилы, а в двух метрах от неё бьющееся в припадке сшитое из двух братьев нечто, которое само не знает, что оно такое! А как вы проводите выходные с родными братьями и сёстрами? — Что за крики?! — возмущённый голос вошедшего Зиркониса заставил Полюшку перевести вилы с брата на отца, который, вопреки ожиданиям, проявил удивительное спокойствие. — Так, спокойно. Полюшка, опусти пожалуйста вилы. — Нет. — уверенно и крепко держа инструмент, выплакала дочь. — Я не опущу их. — Ты пугаешь брата. — Я НЕ ОПУЩУ ИХ!!! — … — мужчина с пару секунд внимательно смотрел на девушку, после чего непривычно добродушно улыбнулся. — Хорошо. Тогда будь умницей и отойди в тот угол. Любви в этих словах было столько же, сколько живых бактерий в пенициллиновой грибнице, он просто не любил крики и шум, а также бестолковое насилие. Медленно подойдя ко бьющемуся в судорогах от боли сыну, мужчина сочувственно выдохнул и виновато улыбнулся: — Я же сказал, что тебе нельзя напрягаться. Тебе повезло, что процесс заживления идёт в разы быстрее, чем у обычных людей, а потому последствия сегодняшней истерики будут не столь фатальны. А в целом… — ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛ!!!??? — так громко не кричал даже Анимус. Уши заложило, стёкла задрожали, а в глазах парня всё поплыло, от чего он рухнул на пол и его заколотило, как в приступе эпилепсии. — Ну вот, смотри, что ты наделал. — обречённо выдохнул Зирконис, подойдя к сыну, который выглядел, словно по нему пустили ток. — Твой мозг ещё не полностью зажил, обычный человек бы умер сразу, а тебе повезло, ведь у тебя иммунная система, каких нет среди людей. На полное восстановление уйдёт несколько месяцев, а до тех пор тебе надо быть поспокойнее и меньше нервничать. — Ч… Что… — заплетающимся языком прошептал парень, силясь поднять на отца хотя бы глаза. — Ты… С. Со мной… Сд… Сделал? — Я выкинул всё «лишнее». — почти с любовью, правда не к чадам, выдохнул доктор. — У Анимуса было тело, каких нет в нашем мире. С физической точки зрения он был Совершенен, а с Умственной… — Зирконис болезненно прикусил губу. — Я бы назвал твоего брата «Животным», но он не тянул даже на класс «гермафродитов», потому что и тем надо искать партнёра для размножения. Не превышая умственные способности ленточных червей, он не имел возможности к «самооплодотворению» и представлял из себя исключительно угрозу для своего вида. Только подумай, Акнология, исполинское тело, совершенное во всех смыслах с точки зрения наследственности, здоровья, иммунитета… И полное отсутствие мозгов, которое даже не допускает возможность пустить его «в оборот». На другой же чаше весов — Ты. Феноменальный мозг, способный усваивать объёмы информации, неподвластный никому. Склонность к языкам, точным наукам, нечеловеческая обучаемость, возможность выучить и переписать историю всего человечества… А самый страшный враг — незакрытая форточка. — Зирконис заботливо приподнял голову бьющегося в конвульсиях сына и осторожно зажал рукой сонную артерию. Опасное дело, но он был профессионалом. Тут главное не передержать. — Понимаешь в чём суть, Акнология? Анимусу… Не нужно такое тело. Он не знал, что с ним делать… И я решил отдать его тебе. А теперь ложись спать и попытайся не нервничать, тебе нельзя нервничать ближайшие несколько месяцев, и тогда всё будет хорошо. Ты больше никогда не будешь болеть. Сколько мозг может продержаться без воздуха? А перешитый «от» и «до»? Вот именно поэтому уже где-то на середине рассказа Зиркониса парня перестало колотить, и тот начал медленно проваливаться в темноту от кислородного голодания. Доктор не ставил целью задушить своё самое прекрасное творение, лишь дождался, когда тот полностью обмякнет, не без труда взгромоздил его на себя и потащил в сторону койки. Любовно уложив сына, мужчина с лёгким укором посмотрел на дочь, подошёл вплотную и без резких движений, но забрал вилы. — Твой брат нуждается в покое и понимании. Я не виню тебя за излишнюю предосторожность, но в следующий раз попытайся обойтись без посторонних предметов, таких как вилы, топор и ружьё. Я не скажу, что он совсем безобиден, но ему нужно время, пока он привыкнет к телу. Полюшка ничего не сказала, а лишь тихо заплакала, вжавшись в стену. Отец смотрел на неё холодно, свысока, в его глазах не было ни грамма любви или сострадания, однако, в один момент, блондинка почувствовала, как тёплая ладонь взяла заплаканную щёчку и подняла. Такой странный взгляд, завораживающий, успокаивающий, и в то же время холодный и безразличный. Зирконис с пару секунд смотрел дочери в глаза, осторожно взял миловидное личико и нежно поцеловал в губы. Так невесомо, словно и не касаясь, после чего отстранился и крепко прижал дочь к груди. Что творилось в голове девицы, сказать было сложно, что-то среднее между «как же всё заебало» и «да пошло оно всё нахуй». Зирконис же лишь украдкой поцеловал дочь в грязную макушку, шумно вдохнул через нос и как-то болезненно выдохнул: — Ты так похожа на свою маму, если бы ты только знала. Ты такая красивая, ты унаследовала у неё всё, но больше всего мне нравилась её улыбка. — тут мужчина нехотя отстранился и посмотрел в припухшую от слёз мордашку, большими пальцами коснулся краешков губ дочери и слегка приподнял. — Улыбайся, Поля, ты такая красивая, когда улыбаешься… И позаботься о брате. — от этих слов она чуть не заплакала, и уже открыла рот, чтобы сказать что-то, как вдруг отец крепко перехватил голову и томно выдохнул в самые губы. — Нет, Поля, улыбайся. Я так люблю, когда ты улыбаешься. Прошу тебя, улыбнись… Для меня. Этот голос, он так успокаивал, казалось, у неё сейчас подкосятся ноги, унося рассудок куда-то вдаль. Играть с мозгами Зирконис умел не только скальпелем, но и другими методами, а потому девушка, нервная система которой уже была выжата под ноль происходящим дерьмом, с пару секунд глядела в глаза своего родителя и как-то пьяно, но очень лучезарно улыбнулась. Эта улыбка просто светилась счастьем и радостью, от чего Зирконис как-то томно выдохнул, слегка болезненно прищурился и уже подался вперёд, но резко остановился. Редко на его лице можно было заметить что-то кроме фанатизма и безразличия, но тут мужчина обречённо усмехнулся и заботливо поцеловал дочь в лоб, крепко прижав к себе: — Улыбайся, Поля… Твоя улыбка… Точь-в-точь как у твоей мамы. Как я любил улыбку твоей мамы, если бы ты только знала… Обещай, что ты будешь улыбаться каждый день. Обещаешь? — … — блондинка лежала на плече своего отца и смотрела в пустоту. Мозг уже давно отключился от реальности, уступая место приятной неге и какому-то блаженному трансу, от чего уже давно сломленная девица крепко обняла отца и прижалась к груди. — Да, папа. — Вот и славно. Я так тебя люблю. — И я тебя. — Ну ладно. — Зирконис вновь поцеловал дочь в лоб и попытался поймать затуманенный взгляд карих глаз. — А теперь позаботься о брате. — Угу. — улыбнулась девушка и кивнула. Зирконис лишь заботливо погладил изящное личико и удалился по своим делам. Ему сегодня уходить в город, а потому ему стоит подготовиться, а детки и сами тут справятся. Полюшка стояла посреди комнаты ещё минут десять, глядя в никуда и блаженно улыбаясь. Обладал ли Зирконис гипнозом, или это была природная харизма, а чёрт его знает, да и не сильно хотелось, Полюшке так точно. Этот псих промывал ей мозги едва ли не самого рождения, а потому мог сладить с любой её истерикой. Ещё не отойдя от какой-то прострации, девица развернулась в сторону лежащего в полуобмороке на кровати брата, села на край и мечтательно посмотрела в потолок. Ей так хорошо, так спокойно, может это и есть «женское счастье»? — Поля. — сипло позвал брат, не в силах совладать с руками. — Поля, дай мне воды. — Хорошо. — Что, «хорошо»? — Всё хорошо. — блаженно выдохнула девица, улыбаясь до самых ушей. — Всё просто замечательно. Если достаточно долго изолировать группу людей, то со временем в ней устанавливаются не только иерархия, но и ментальная связь, свои законы и даже система наказаний, однако, вопреки ожиданиям, чем уже этот круг, тем сложнее его удерживать. Толпой управлять легко, куда сложнее управлять маленькой группой, но Зирконис справлялся с этой задачей на ура. Как должен выглядеть семейный ужин, устроенный по приезду любимого отца? Улыбки на лицах детей, разумеется! Вот и дети Зиркониса улыбались. Акнология, который за несколько дней отсутствия родителя… Нет, это не «приноровился», просто психика смирилась с тем, что ей пизда, выдавая счастливую улыбку на зарёванном лице. Он смеялся и плакал одновременно, причём уже несколько дней к ряду, потому что сознание беззлобного карлика бомбило с гормонов и истерик, как под шквальным огнём. Полюшка улыбалась отцу, потому что её психика пошла через одно место ещё лет в шесть и шла по накатанной… Прямо в тартарары. Ну а Зирконис улыбался, потому что всё хорошо, никто не скандалит, никто не ругается, а главное — все улыбаются! Воистину! Самый позитивный дом — это Сумасшедший! А дальше потянулись дни, особо не отличающиеся от других дней. Хозяйство, уборка, готовка, и теперь у Полюшки появился помощник, который мог помочь, хотя бы по минимуму… Пока по минимуму. Накормить собак, выпустить кур, отвести корову, прекрасная рабочая сила! Скоро он освоится, шов на голове окончательно срастётся и тогда-то они тут знатно всё по переделают. Во всяком случае Полюшка именно так себе это и представляла… До определённого момента. Прошло около трёх месяцев с тех пор, как отец «выкинул всё лишнее», заметно облегчив жизнь дочери. Ситуация улучшилась, однако в один из дней помощник куда-то пропал. Дел было невпроворот, а Акнология как сквозь землю провалился. Поиски и оклики ничего не дали, а нашла незадачливая хозяйка потеряшку в курятнике. Честно говоря, от увиденного Полюшка малость растерялась и попыталась узнать, что делал её младший брат. Парень сидел прямо на сене и о чём-то беседовал с несушками, причём так активно и эмоционально, силясь им донести какую-то мысль. Он жестикулировал, что-то показывал на соломинках, разрисовывал грязью с помётом на стене, но удивительным было другое. Жирненькие птички окружили лектора и, складывалось впечатление, что они его внимательно слушали. Они даже с кудахтаньем притихли, вникая в суть сказанного. За этой весьма странной картиной Полюшка простояла минут десять, в упор не понимая, что за хрень. Подойти к брату она, честно, немного боялась, но всё же, когда темы начали касаться точных наук и физики, сестрёнке показалось, что пора прервать лекцию. — Что ты делаешь? — опасливо поинтересовалась сестра, смерив довольного брата весьма неоднозначным взглядом. — Ты им… Объясняешь физику? — Они понимают меня, Поля! — почти с детским восторгом выпалил брат и посмотрел на внимательно слушающих несушек. — Посмотри! Они собрались и слушают меня уже второй час! Даже не кричат! Им интересно, Поля! Сказать по правде, не столько слова, сколько искреннее убеждение брата в навыках педагогики и выбора «студентов», заставили хозяюшку заметно напрячься. Он искренне был убеждён, что курам интересно его слушать. Нет, неведомо откуда обретённая харизма и странная эмпатия действительно впечатляла, куры стояли смирно и не кудахтали, но в том, что чердак брата основательно затопило, блондинка не сомневалась. Ладно, пускай поболтает с несушками, лишь бы работу делал и не буянил. Деликатно нагрузив брата делами, девушка решила, что подобная причуда — лишь последствие операции, поболтает с птичками и успокоится… А ещё через три месяца стало страшно. Акнология четырнадцать лет просидел в четырёх стенах, на улице бывал лишь пару раз. Из всех людей, с которыми он мог пообщаться, были лишь сестра и отец, а потому дефицит общения всегда его преследовал. Выйдя на улицу, открылись возможности дышать свежим воздухом, нянчиться со зверьём, просто жить, такое не могло не пошатнуть запертый рассудок, но что-то изменилось. Всегда молчаливый, скромный мальчик, который даже сестре порой стеснялся что-то сказать, словно сорвался с цепи. Его распирало от избытка эмоций, возможностей, его рот не затыкался ни на миг, и если сестра не хотела его слушать, то он шёл к ближайшей животине и говорил часами. Сказать по правде, сестру это утомило, а потому она стала всё чаще уходить в работу. В один момент ей показалось, что она сможет с этим смириться или привыкнуть, в конце концов, брат всю жизнь сидел дома. Всю фатальность ситуации Полюшка осознала, когда делала уборку. В комнате младшего она нашла целые стопки каких-то бумаг, тетрадок, целые тома, написанные от руки, но не столько их объём, сколько содержимое заставило каждый волосок на теле девицы встать дыбом. Это были записи, абсолютно разные, всех тем, форм и форматов, от каких-то математических формул, до стихов и мемуаров. И вроде ничего страшного, но тут были приписки об «авторах» и «соавторах». Оказалось, что куры отлично разбираются в механике, корова знает Данте и Шекспира, муравьи так и вовсе поголовно трубадуры и драматурги, а брат просто записывает, чтобы такие таланты не пропали зря, и, быть может, когда-нибудь эти шедевры увидит свет! Полюшка стояла с тетрадками в руках ни жива, ни мертва, рвано дыша и головой понимая, что это уже само собой не пройдёт. Осторожно собрав все эти записи в мешок, девица утащила всю эту макулатуру поближе к выходу из дома. Она хотела показать это отцу, когда тот вернётся, быть может, хотя и на вряд ли, но он обратит внимание на весьма странные наклонности брата. Отец должен был вернуться сегодня вечером, видят боги, она хотела сделать всё тихо, но «Лихо» всё равно проснулось. — Поля, ты не видела мои тетрадки?! — взволнованный родственник буквально выскочил из своей комнаты и с непониманием и растерянностью посмотрел на сестру. — Ты куда их понесла? — … — Полюшка молчала несколько секунд, после чего повернулась к младшему и стеклянными глазами уставилась в растерянное лицо. — Отцу. — Я и так их собирался показать, тебе, кстати, тоже. — Что это? Чёрт подери, он ждал этого вопроса целый месяц! С лютейшим восторгом парень кинулся к мешку, доставая из него какую-то папку и радостно демонстрируя наработки сестре. Он с лютым энтузиазмом объяснял Полюшке про бытовые нюансы в осином гнезде, про жалобы мышей на блох, и про предстоящую лекцию по химии мокрицам за сараем. Полюшка слушала, слушала, слушала, как вдруг в один момент забрала у брата тетрадку и внимательно посмотрела в растерянные глаза. — Брат. — блондинка говорила так, словно тотчас получит по шее за сказанное, но её это не остановит. — Ты сошёл с ума. — Поля, я знаю, как это выглядит и… — Брат. — девушка положила руку на грудь родственника и рвано выдохнула. — Они тебя не понимают… И ничего тебе не говорят. Они даже… Говорить не умеют, потому что у них нет центра в мозгу, отвечающего за это… У них и с мозгами всё плохо… И у тебя тоже. Акнология стоял молча минуты полторы, вдумываясь в слова сестры, как-то немного виновато улыбнулся и протянул руки: — Отдай мои тетрадки, пожалуйста. — Нет. — Поля, пожалуйста, я долго их писал. — Я отдам их отцу, заберёшь у него. — Они недоработаны! Я хотел закончить их к его возвращению и… — Иди к себе. — буквально прорычала девица, глядя на брата, как на мясо. — Не испытывай моё терпение. — Почему? — отрешённо выдал вечно покладистый мальчик, внезапно проявивший характер. — Почему ты не можешь просто отдать мне мои же тетрадки? — Если ты сейчас же не пойдёшь к себе, я швырну твои тетрадки в камин. — Господи, да почему ты не можешь просто… Но не успел парень договорить, как девчонка резко развернулась и устремилась прямиком горящему камину. Когда ты живёшь в сумасшедшем доме, варианта только два: всех вылечить или рехнуться. Третьего не дано, а потому чердак Полюшке сорвало не менее основательно. Растерявшейся парень оцепенел в край, но очнулся ровно в тот момент, когда труды, на которые он потратил больше месяца полетели в огонь. В панике он кинулся к записям, но сестра преградила путь. Огонь охватил записи, медленно пожирая всё, что было написано, пока в сшитой голове зрела настоящая истерика. Срывая глотку и рухнув на колени, Акнология умолял сестру забрать ему хоть что-то, но, будучи не услышанным, лишь оттолкнул девушку и сунулся в пламя. Он выхватил какую-то тетрадь, однако сестра тут же выхватила её из рук, свернула в рулон и со всей дури ударила брата по лицу. — Как ты мне надоел!!! — закричала не своим голосом блондинка, разрывая труды брата на мелкие кусочки. — Вы все!!! Ну почему умерла мать, а не вы!!!??? Почему я должна терпеть это безумие каждый день, нянчиться со скотиной и тобой?! — озверев в край, девица швырнула в брата ошмётки тетради, продолжая кричать во всё горло. — Поэмы тараканов, философия клопов — БРЕД!!! Тупой бред не менее тупого ублюдка, собранного из двух мразей, которых я ненавижу одинаково!!! Чего затих?! Балаболил без умолку, все нервы вымотал, а тут притих?! То-то же! Знай своё место, Животное!!! Её просто распирало, она хотела выть, рвать на себе волосы, плакать и кричать, она терпит это годами, поэтому ей нужно было хоть на кого-то это вылить: всю злобу, обиду, собственную беспомощность. Ей было мало, она смотрела на парня, что стоял на коленях перед ней, и видят боги, она хотела уничтожить, сунуть мордой в огонь, чтобы она сгорело вместе со всем, что напоминало ей Анимуса. Парень же не сказал ни слова, а лишь ватными руками сгрёб клочки бумаги и уставился в них. Сестра не видела лица, и точно бы что-то сделала, если бы на бумагу не упала капля. В этот момент Полюшку словно током ударило, она оцепенела, всю злобу как рукой сняло, а в глазах мелькнул страх. Акнология всё так же сидел, пока на бумагу медленно капали слёзы. Одна, и ещё одна, и ещё, и ещё — это отрезвило сестру, до которой стало доходить, что она наговорила, а главное, что «наделала». Почти с ужасом блондинка осознала масштаб, после чего голыми руками кинулась в камин, в панике вытаскивая записи и тетрадки. Они основательно погорели, более толстые сохранились, но что-то ушло без возврата. Девица тушила их, хватаясь за угли голыми руками, правда адреналин глушил боль, но не осознание. Больше половины трудов брата сгорело безвозвратно, от чего девушку начало шатать, и она с ужасом посмотрела на парня. Медленно, словно он боялся шевелиться, Акнология поднял на Полюшку глаза и в этот момент ей хотелось сгореть вместе с его записями. По его щекам катились слёзы, на лице было столько боли, столько отчаяния, непонимания, но всё, что он смог выжать из себя, это два слова: — За что? Этот вопрос не просто выбил девицу из колеи, он уничтожил её в отместку за записи. Она не знала, что сказать, она не знала, что делать, она не знала даже, что на неё нашло, а потому, не в силах сдержать этот взгляд, девица просто сорвалась с места и выбежала из дома. Добежав до реки, Полюшка думала, что просто сойдёт с ума. Пить самогон не вариант, отец сегодня вернётся, а потому она забралась в укромное местечко, где придалась вселенской истерике. Она даже не плакала, а просто кричала, силясь не вырвать клоки волос. Кричала так громко, что едва не сорвала глотку, хоть голос и слегка осип к вечеру, который грозился быть не самым приятным. Домой она вернулась, как на минное поле, она на полном серьёзе хотела сегодня спать в хлеву, но всё же нашла в себе силы открыть дверь. Полусгоревшие записи всё так же валялись у камина вместе с клочками от разорванных тетрадок. У неё не было никаких сил, но всё же, кое-как сдерживая очередную волну слёз, она собрала всё это в мешок и направилась готовить ужин. Она даже не помнила толком, что приготовила, потому что все её мысли были заполнены другим, где вторым шёл брат, а первым… — Что случилось? — голос Зиркониса со спины заставил Полюшку пошатнуться, и та приготовилась к основательному разносу. — Почему твой брат лежит в своей комнате и не разговаривает? Поля? — Да. — не поворачиваясь к отцу, немного пьяно выдала девица. — Да. — Что, да? — Брат сошёл с ума… И я тоже. — Не понимаю. Но вместо объяснений, дочь вдруг резко развернулась, схватила мешок с записями и высыпала их прямо к ногам отца. Вид девчонки, как и обгорелые бумаги, а также состояние «единственного» сына говорили о весьма насыщенном дне. Полюшка же шаталась, словно хорошо так накатила самогонки, глаза были красными, лицо опухшим, и выражение на нём было: «Я готова! Бей!». — Что это? — холодно выдал врач. — А чего там только нет?! — издевательски выкрикнула дочь, уже не боясь никаких пиздюлей. — Мемуары крыс, лекции блохам, прочая ересь!!! Он считает, что они его понимают. Он думает, что он их понимает… Он сошёл с ума!!! — Он путает Эмпатию с Осознанным Мышлением. Не может отличить человеческое общение от животного, эмоции от разума. Это должно со временем пройти. — Зирконис внимательно смотрел на обугленные записи и как-то недобро глянул на дочь. — Почему они в саже? Ему не нужны были ответы, он и так всё понял, а потому отложил тетрадки, подошёл вплотную к девушке и посмотрел той в глаза. Она даже не пыталась отвести взгляда, смотрела ровно и уверенно, потому что устала, у неё тупо не осталось сил прятаться. Мужчина же лишь слегка улыбнулся и как-то снисходительно посмотрел на родное чадо: — Поля… Я что говорил про сдержанность? — не встретив вообще никаких эмоций, мужчина вдруг отвёл взгляд и как-то даже виновато поинтересовался. — Зачем ты это сделала? Зачем ты вообще взяла эти записи? — Я хотела показать их тебе. — Я их увидел. Зачем ты швырнула их в огонь? — … — тут каменная броня дала брешь, от чего девчонка слегка пошатнулась и рвано выдохнула. — Я не знаю… Я правда не знаю. — Полюшка. — с любовью выдохнул отец, осторожно прижимая к груди дочку. Поцеловав её макушку, мужчина погладил пепельные волосы, после чего рука соскользнула по затылку на шею и сдавила так, что блондинка не могла пошевелиться. Напуганные карие глаза смотрели в совершенно холодные и безразличные очи родителя, а Зирконис поудобнее перехватил девицу и прижал лицом к столу. — Я что говорил про сдержанность? Почему я прихожу в дом и вижу обугленные записи твоего брата, а его самого в не лучшем состоянии? Ну преподаёт мальчик сороконожкам анатомию, никого ж не обижает, не бьёт, всё же хорошо, всё же просто прекрасно. Почему я прихожу домой, а тут чёрти что творится? — слегка приподняв голову дочери, мужчина несильно, но весьма ощутима стукнул ту головой о столешницу. — Поля… Давай так. Я завтра уйду в город, а вернусь через пару дней. К тому моменту, когда я вернусь, сделай так, чтобы твой брат улыбался. Если ты этого не сделаешь… Я тебя накажу… Сильно. Ты поняла меня? — … — слёзы капали на столешницу, а сама девица лишь жалобно выдала. — Да. — Вот и славно. — улыбнулся мужчина, отпустил шею дочери, осторожно повернул к себе миловидное личико, большими пальцами приподнял уголки губ и ласково выдал. — Улыбайся, Поля. Я так люблю, когда ты улыбаешься. Она смотрела на отца, который только что пару раз ударил её головой о столешницу… И улыбалась. Всё же хорошо, всё же прекрасно, осталось только брату отнести покушать и всё вообще зашибись. Акнология так и не спустился обедать, а потому Полюшке пришлось нести ему так. Всю дорогу она улыбалась, и только на пороге его комнаты уголки губ дрогнули, а из груди вырвался сдавленный вздох. Всё хорошо, всё в пределах нормы, всё в порядке. Именно с этими мыслями Полюшка открыла дверь и посмотрела на брата. Он лежал на своей койке прямо в одежде поверх одеяла, лицом к стене и никак не реагировал. Девушка же лишь натянула на лицо маску доброжелательности, вошла в комнату и поставила тарелку на стол. Усталые карие очи метнулись к койке, глаза его были открыты, он не спал, а Полюшка лишь пожелала брату «приятного аппетита» и направилась к себе. Завтра много дел, она должна выспаться, ещё и отцу что-то на обед положить. Шла к дверям она даже на каком-то позитиве, но стоило ей подойти к косяку, как ноги сами остановились. Улыбка стала медленно таять, и, как бы она не старалась, а через пару секунд от неё не осталось и следа. Рука сама скользнула по двери, закрывая её изнутри комнаты, а девица подошла к койке и уставилась на брата. Он молчал, ничего не говорил, и даже не думал смотреть на сестру. Полюшка же с пару секунд таращилась на младшего, после чего легла на кровать, прижалась к широкой спине, охватила парня за талию и тихо выдохнула: — Прости меня. Она шептала это, словно в бреду, повторяя эти слова всё громче и громче, медленно переходя с тихих всхлипов на истерический плачь. Вцепляясь в одежду до дыр, девица рыдала в затылок брата, не имея возможности остановиться, до тех пор, пока силы окончательно не покинули её. Так она и уснула в тот вечер. В деревнях поднимались рано, поместье Зиркониса было не исключением, а потому Полюшка, будучи ранней пташкой, поднялась ни свет, ни заря, и сразу застала брата за приёмом пищи. Его взгляд был пусть и холоден, но осознан и твёрд, он о чём-то активно думал и не разговаривал, даже не смотрел на сестру. — Доброе утро. — виновато и опасливо выдохнула девица. — Там ещё с ужина осталось немного… Могу ещё что-нибудь приготовить. Акнология молчал, внимательно разглядывая невидимый узор на стене, как-то активно что-то анализируя в голове, от чего к горлу девицы подкатил ком. Отец вставит крепких люлей, рука у него тяжёлая, но вовсе не за лишние синяки беспокоилась девица, а за то, что она потеряла единственного человека, который у неё был в этом безумии. Ей хотелось сорваться, кинуться на шею и распинаться в извинениях, но брат лишь доел, поднялся со своего места, забрал тарелку и вышел из комнаты. Встретив по дороге отца, мальчишка не отреагировал, молча и безразлично обошёл родителя, направившись в одном ему лишь известном направлении. Такая реакция Зирконису не понравилась, а потому он лишь медленно дошёл до открытой двери в комнату сына и заглянул. Полюшка всё также лежала на кровати, однако, заприметив отца заметно вжалась в матрац. Мужчина не стал устраивать скандал спозаранку, а лишь смерил дочь ничтожным взглядом и направился дальше. Ему сегодня нужно многое закончить и успеть, а с детьми он разберётся по возвращению через несколько дней, если, конечно, всё не встанет на свои законные моральные места. Эту неделю, что не было Зиркониса, Полюшка бухала, как чёрт. Её трясло с того, что брат так и не заговорил, что отец по возвращению выбьет из неё всю дурь, что скотина капризничает, что крыша едет, что в этом дурдоме она — Надзиратель и должна улыбаться всем и вся. Молодой совершенный организм держал градус, но даже ему требовалось время, чтобы просохнуть, а потому, ближе к назначенной дате возвращения отца, девица решила прекратить пить. Двух суток ей должно было полностью хватить, чтобы весь самогон выветрился, а после её мозги раскатают по стенке с ней на пару, и она дождётся ухода отца, чтобы снова нажраться. Стабильность! Она бухала литрами в чистую, напиваясь до беспамятства, но никогда у неё не было похмелья, правда перегаром пахло, хоть и не сильно. В тот день она, как обычно, занималась по хозяйству, пока брат мотался где-то неподалёку и выполнял роль помощника. Они не разговаривали с тех самых пор, как всё это началось, и целую неделю спирт глушил это щемящее чувство вины и безысходности, но сегодня она должна проветриться, иначе отец… Холодный шлейф ужаса прошёлся по коже, заставив каждый волосок на девичьем теле подняться по стойке смирно, а ведро в руках жалобно зазвенеть от дрожи. Отец шёл от калитки прямо в её сторону, он её видел и что-то хотел сказать, пока она была готова умереть со страху. Да, она была трезвая, но лёгкий перегар ещё не выветрился, а Зирконис должен был вернуться только завтра. На глазах выступили слёзы, ноги приросли к земле, а сама девчонка обречённо опустила голову, прижимая к себе ведро. Закрыв веки, по щекам покатились крупные капли, бежать некуда, да и незачем, а, как первое совершенство своего родителя, она прекрасна знала, что будет дальше. Она могла обмануть кого угодно, только не отца. Он не сказал ничего, а лишь подошёл вплотную и едва уловимо напрягся. Никто в семье не был дураком, такая реакция дочери говорила явно, что расстроенный брат — меньшая из зол, за которую её сегодня будут наказывать, но даже Зирконис не предполагал, насколько всё критично. Она не дышала почти минуту, если не больше, что не осталось незамеченным, а потому мужчина лишь слегка наклонился и уже через миг на его лице мелькнула какая-то озадаченность и непонимание: — Почему от тебя пахнет спиртом? Полюшка молчала, закрыв заплаканные глаза и прижимая к себе ведро так сильно, что на нём начали появляться мелкие вмятины. Воздуха критически не хватало, лицо начало багроветь, но дышать она даже не собиралась, что не укралось от глаз талантливого врача. Одним движением выбив из рук дочери ведро, мужчина резко схватил ту за шею, из-за чего девчонка рефлекторно выдохнула, а изумительное амбре недельного запоя обдало на глазах свирепеющее лицо мужчины. Вообще, Зирконис был сдержан и холоден, но если у него случались приступы ярости, то огребали все, кто попадался под руку. Вот и сейчас он смотрел на свою непутёвую дочь, как на мясо, высоко занеся руку для удара, а Полюшка лишь зажмурилась, уже распрощавшись со зрением на один глаз на неделю, как вдруг удара не последовало. Открыть глаза было страшно, она боялась даже лишний раз вдохнуть, но всё же решилась, обомлев от увиденного. Зирконис стоял всё так же перед ней, держа за горло, но смотрел он не на неё. Взгляд отца был растерян, он метался то на занесённую для удара руку, то на крепкую ладонь сына, что уверенно сжимал запястье родителя. Почти с опаской Зирконис глянул в голубые глаза, но лицо его величайшего творения не выражало никаких эмоций, хотя хват и не думал слабнуть. — Отпусти сестру. — почти шёпотом выдал Акнология, не мигая глядя в глаза отца. — Пожалуйста. Редко родитель мог похвастаться излишними эмоциями, так как всегда ситуация шла так, как он хотел, но только не в этот раз. Разрыв шаблона однозначно застал врача, от чего на миг тот выпал из реальности. Ребёнок — очень «мягкий» организм, каким вырастишь — таким и будет, а потому с самого рождения он растил их сломленными и безвольными, что дочь, что маленького гения, но сейчас голубые глаза, пусть и не выражали никаких эмоций или агрессии, однако смотрели на отца с твёрдостью. «Домашний Тиран» внутри рвал и метал, требуя немедленно дать оплеуху осмелившемуся подать голос сыну, но не «Домашний Тиран» сделал Зиркониса тем, кем он был, а потому профессиональный психолог и врач со стажем заметно напрягся, не рискуя лезть на рожон. Пусть перед ним и забитый гений, но он весит под сто килограммов и ведёт себя не так, как обычно. Тут главное точность. Акнология молчал, терпеливо дожидаясь, когда отец отпустит напуганную девицу, не подгонял, не кричал, не плакал, а просто ждал, цепко ухватив за запястье и даже не думая отпускать. — Акнология? — изобразив лёгкое изумление выдохнул Зирконис. — Что ты делаешь? — Отпусти сестру. — игнорируя вопрос, всё так же вежливо и уверенно попросил парень. — Ты знаешь, что делает твоя сестра? — Да. — Даже так? — улыбнулся мужчина. — Так если ты знаешь, почему я должен её отпускать? — Потому что ей больно и страшно. — холодно ответил сын, резко сжав руку отца до хруста, от чего холодное выражение родителя дрогнуло, уступая место боли и заметному испугу. — И я считаю, этого более, чем достаточно. Или ты со мной не согласен? Запястье слегка хрустнуло, это было не столько больно, сколько неожиданно, от чего Зирконис резко отпустил дочь и вцепился второй рукой в лапищу сына. Вот сейчас было не до шуток, мужчине стало очень и очень некомфортно, а Акнология лишь, почти с любовью поднял подбородок отца, поймал растерянный взгляд, мило улыбнулся и большим пальцем слегка натянул уголок губ вверх. — Улыбайся. — парень говорил это так, словно общался с ребёнком, которого обидели на площадке. — Акнология! — вот тут родитель уже начал терять над собой контроль. — Отпусти меня сейчас же! — Я сказал: «Улыбайся». — Не испытывай моё терпение! Если ты… Но не успел Зирконис договорить, как исполинская лапища ловко подцепила большим пальцем щёку, до трещин в губах натянула вверх, четырьмя пальцами схватив за ухо и стянул так, что из глаз отца потекли слёзы. Больно, чёрт подери, как же это больно, но улыбка Акнологии даже не дрогнула от вида растянутого рта своего родителя. — Улыбайся. — с невинным лицом прошептал юноша, пока глаза чернели, а в голосе мелькнуло едва уловимое рычание. — Или я порву тебе пасть до ушей. Каким надо обладать самоконтролем, чтобы сладить с собой в такой момент, история умалчивает, но Зирконис, ведомыми лишь ему мнемотехниками таки смог сладить с адреналином в крови и не без труда приподнял второй уголок губ. Реакция отца сына устроила, от чего тот улыбнулся чуть шире и отпустил щёку своего родителя. Приняв естественное положение ротовых мышц, мужчина рьяно схватился за губы, чувствуя металлический привкус во рту, но расслабиться он не успел, как парень крепче сжал запястье и поймал растерянный взгляд. — Улыбайся. — с невинным лицом и взглядом исполинского людоеда выдал сын. Зирконис был кем угодно, только не идиотом, а потому, игнорируя трещины на губах и кровь во рту, нашёл в себе силы так же мило и наивно улыбнуться, и только после этого, Акнология отпустил запястье и шёпотом выдал: — Если ты ещё хоть раз поднимешь руку на мою сестру… Я переломаю тебе все кости, от фаланг до плеча… На обеих. Две улыбки друг напротив друга, два взгляда полных любви, и слова, от которых кровь стыла в жилах. Не дожидаясь ни реакции, ни ответа, Акнология, не сводя взгляда с родителя, встал между ним и сестрой, медленно сгрёб готовую разреветься блондинку, после чего без резких движений развернулся и направился с девицей в известном лишь ему одному направлению. Отец провожал детей улыбкой, полной любви и спокойствия, а как те скрылись… Где-то его расчёты оказались неверны. Сказать, что весь последующий день прошёл, как на иголках — это промолчать. Брат улыбался, отец улыбался, а сестра улыбалась больше всех, сидя под огромной лапой брата, ходя за ним попятам даже в туалет. В том, что отец это так не оставит, она не сомневалась, но пока всё не столь критично, можно сделать вид, что ей ничего не грозит и в коем-то веке улыбнуться, потому что хочется, а не потому что надо. Отец пробыл дома неделю. За эту неделю Полюшке даже показалось, что они жили, как обычная семья, но брат всё так же не разговаривал. Что творилось в его голове, девица не знала, как и чего от него дальше ожидать, а потому была готова ко всему… Ну или думала так. Сарай, где держали Анимуса — место, которое Полюшка до сих пор пыталась обходить стороной, но в этот раз, решив откинуть все предрассудки, она отважилась переступить через себя и пройти напрямую. Идти было некомфортно: мозг знает, ноги помнят, но истинный ужас она ощутила, когда услышала звон цепи. Подобно собакам, что реагируют на свист, девица обернулась моментально и глянула на проклятые двери, что снились ей в кошмарах. Так непривычно видеть их открытыми, но почему она слышит звон цепей? Никогда бы в жизни её не заставили войти в эти двери, она бы не ответила толком, зачем это сделала, но найдя в себе силы на это, девица обомлела. Брат сидел в углу на куче сена, вытянув босые ноги вперёд и опустив голову. Было холодно, но из одежды на нём была только майка и штаны, всё остальное было сброшено куда-то в противоположный угол. Сам Акнология сидел почти неподвижно, глаза его были полуприкрыты, он то ли спал так, то ли был в каком-то трансе, но что воистину пугало, так это огромный ошейник с шипами внутрь, что висел на массивной шее, и цепь, звенящая в такт вздымания могучей груди. — О господи. — рвано выдохнула сестра, на ватных ногах подходя к младшему, силясь разобрать хоть что-то за пеленой слёз. — Акнология? Он молчал, не реагировал, вообще ни на что не реагировал. Полюшка, чуть ли не на карачках проползла пол дороги, когда дошла до родственника и осторожно потрясла его за коленку. Он слабо приподнял глаза, взгляд был в тумане, после чего он запрокинул голову и уставился в потолок, словно искал что-то, и только сейчас сестра во всей красе смогла разглядеть ошейник: массивный кусок закалённой стали, с тупыми шипами внутрь, что впивались, не разрывая плоть, но принося более чем просто неприятные ощущения. — Это отец сделал? — одними губами шептала девушка. — Нет. — отрешённо выдал брат. — Я сам пришёл. — Что? — тут Полюшка опешила и попыталась поймать взгляд голубых глаз. — Ты надел этот ошейник? Зачем?! — … — парень как-то пьяно глянул на сестру, озадаченно отвёл глаза в сторону, задумчиво посмотрел куда-то в верх, пришёл к какому-то неоднозначному выводу в голове, пару раз собирался говорить, снова задумывался, и только раза с третьего, прикусил губу и с выражением «была — не была», тихо выдохнул. — Где Анимус? — … — этот вопрос поставил сестру в то ещё замешательство. — В смысле? — В прямом. Где он? — Я не понимаю вопроса. — Куда отец дел Анимуса? — Отец избавился от него. Зачем ты вообще это спрашиваешь?! — Избавился. — как в бреду повторил родственник, с какой-то непонятной внимательностью разглядывая огромную лапищу, и вновь глянул на сестру. — А с Акнологией он что сделал? — … — Полюшка молчала несколько секунд, осторожно потянулась к цепи на шее брата, но тонкие ручки были ловко перехвачены. — Я не знаю, что на тебя нашло, но прошу тебя… — Там мышь, Поля. — Что? Какая ещё мышь?! — У неё гнездо в том углу, в котором она селится по весне. Зимой её там нет, зимой тут вообще тихо. — Вполне может быть, им тут уютно. — Нет, Поля, она там есть и селится там по весне, а зимой уходит. — Брат, если ты хочешь поговорить о мышах… Но не успела блондинка договорить, как крепкая лапища брата ловко ухватила ту за затылок и притянула к себе так близко, что она могла почувствовать его дыхание у себя на лице. Его взгляд был твёрд, как камень, она никогда не видела его таким, а сам виновник на цепи в свою очередь продолжил: — Поля, ты не поняла… Там мышь… И она бесит меня с весны до зимы. — сквозь зубы процедил парень, глядя в лицо оцепеневшей сестры. — Она бесит меня, скребётся по ночам, вымораживает до мозга костей так сильно, что я хочу её сожрать, но не могу… Цепь короткая. — … — Полюшка сидела ни жива, ни мертва, украдкой пытаясь понять, что имеет ввиду парень. — В см… Смысле? Если тебе мешает… Как тебе может мешать цепь? Что ты… О чём ты вообще?! — Я не могу достать до этой пищащей скребущейся мрази, потому что каждый раз, когда я это делаю, мне больно. Я слушаю эту паскуду, и мне кажется, что она скребётся у меня в голове, но я ничего не могу сделать, и от этого мне хочется выть… И я вою… На пару с теми, что воют в лесу по ночам. А вот тут Полюшка затихла и рефлекторно отстранилась от брата, в то время как тот осторожно отпустил руки блондинки и упёрся спиной на стенку. Полный боли и непонимания взгляд голубых глаз скользнул по потолку, а пальцы зарылись в пепельных волосах, но уже через миг паренёк как-то криво усмехнулся и рвано выдохнул: — Эти… Я даже не знаю, как это описать. Это не какие-то образы или картинки, они мелькают между собой, вспыхивают, как порох, и моментально гаснут. Всё размыто, всё хаотично, всё в кашу, ничего конкретного… Я вижу это каждую ночь, оно всплывает в голове от каждого громкого звука или чего-то другого. Я думал, что это — последствия операции, но… — тут вдруг парень как-то блаженно улыбнулся, глядя в пустоту, безвольно растёкся по стенке, а из глаз полились слёзы, но не боли, а какого-то облегчения. — Я не знаю… Я не уверен, но мне кажется… Я начинаю его понимать. — Кого понимать, Акнология? — … — огромный детина боязно глянул на сестру и пальцами взялся за ошейник. Напрягая руки, парень попытался открыть замок, но тот держал крепко, от чего на его лице мелькнуло какое-то облегчение и тот тихо прошептал. — Отец не прав. Он, либо врёт… Либо ошибся. — В чём отец ошибся? — Анимус. — Анимус мёртв! — Нет… Анимус жив… И я слышу его каждый день, а иногда он даже… — тут Акнология нервно хихикнул, вновь откинулся на стенку и немного озадаченно почесал голову. — Он не говорит, у него нет голоса и мыслей тоже нету, но он… Чёрт подери, мне так сложно это перевести, потому что это не язык и не слова, даже не мысли! Это что-то другое, что-то глубинное, что-то настолько далёкое от ума, сильное, изначальное, первобытное… Эмпатия. Та самая, которая заложена в животных, одни инстинкты и эмоции: Гнев, Боль, Тоска, Одиночество, чувство «Обделённости», и… — лёгкая обречённость промелькнула на лице, отчего парень прикрыл глаза и грустно улыбнулся. — Да… Это она. Она заставляла его выть по ночам и страдать. — Кто, «Она»? — одними губами шепнула блондинка. — … — брат с пару секунд молчал и выдохнул лишь одно слово. — Любовь. — Любовь?! У Анимуса?! Сколько «Любви» было в этом чудище?! — Такая чистая… Боги, это… В нём было столько тепла, столько страсти, это был самый настоящий «Огонь», и он пожирал его изнутри. — Акнология явно был на своей волне и восхищённо вздыхал. — Он хотел… Поделиться этим, дать этому теплу выход, стать частью… Чего угодно: стаи, семьи, коллектива, людей, волков, баранов, неважно! Его распирало на части… И он кричал. Сидя на цепи, сдирая глотку в кровь, пока шипы впивались в кожу, он кричал, чтобы хоть как-то выпустить чувства, которые его переполняли. Тут юноша резко схватился за голову и зажмурился, словно от нестерпимой боли. Его начало потряхивать, он лихорадочно начал мотать головой, пока крупные капли катились по щекам под напуганные взгляды карих глаз. — Брат! — в панике Полюшка кинулась к парню. — Брат, посмотри на меня! Акнология!!! Перекошенный от боли и нескончаемого количества гормонов и эмоций, рассудок не видел и не слышал, но стоило сестре взять того за плечи, как голубые глаза рьяно уставились на девушку. Твою мать, вот в этот момент мозг выдал блондинке, что, может цепь и выдержит, но она два метра в длину, а отскочить ещё надо умудриться с чем она однозначно не справится с такой дистанции. Глаза. Совершенно пустой остекленевший взгляд брата замер на сестре, в нём не было ни малейшего намёка на рассудок или какую-то мысль, и, самое страшное, она его узнала. Она видела его раньше, видела не раз, но так близко ей довелось столкнуться с ним лишь однажды… Когда Анимус выбрался из сарая. — Не беги. — одними губами прошептал парень, чьи слова совершенно не вязались с полным отупением на лице. — Что бы ни случилось. Ей хотелось сорваться с места и нестись на другой конец горного хребта, но что-то внутри укололо, да так сильно, что она закрыла глаза, а по щекам потекли слёзы. Брата не трясло, он не кричал и не дёргался, он просто, словно, выпал из реальности, отрешённо глядя куда-то в пустоту. Просидел ли он так минуты полторы или все сорок, не знал ни он сам, ни блондинка, но всё кончилось так же резко и непонятно, как и началось. Медленно и как-то безвольно, словно его конечности тянул кто-то другой, парень закрыл себе уши ладонями, голубые глаза подкатились и тот рухнул спиной на стену. Отрешённо мотая головой, силясь прогнать или заглушить лютый вой в извилинах. Акнологии казалось, что его мозги сейчас вытекут через уши. Это был даже не шум, а настоящая серена, массой в несколько кило, которая булавой билась в черепушку изнутри, от чего несчастный жалобно заскулил. Полюшка смотрела, толком не зная, бежать ей или прятаться, в её напуганных глазах была смесь страха, отчаяния, жалости, боли, безысходности и желания помочь, но стоило ей потянуть руки, как парень запрокинул голову и закричал во всё горло. Протяжный и громкий вой отозвался от каждой доски крохотного сарая, заставив снег с недалёких вершин сойти, а перепонки сестры болезненно завибрировать. Акнология кричал так, словно, если он замолчит, то погибнет, а Поля смотрела. Она смотрела, оцепенев от ужаса, и не знала, что ей делать. Этот вой… Она слышала его почти каждую ночь и не смогла бы перепутать ни с чем. Так кричал Анимус, протяжно и страшно, заставляя дрожать стёкла, сосульки и всё живое в радиусе нескольких километров. Всё внутри девицы кричало, что надо бежать и как можно скорее, но тут в белёсой голове что-то щёлкнуло, рассудок перекрыло, и, вместо того чтобы рвануть со всех ног, блондинка подалась вперёд и буквально сгребла парня перед собой. Крик оборвался в момент, отрешённый затуманенный взгляд потеряно блуждал по потолку, пока сестра крепко сжимала шею брата дрожащими руками в корявом подобии объятий. Её трясло, ей казалось, она слетела с катушек окончательно, но продолжала обнимать то, что даже не до конца могла идентифицировать. Да уж, в чьей башке был большей бардак — вопрос на засыпку, а потому, для себя она назвала его просто… — Брат. — рвано выдохнула старшая, криво улыбнувшись, игнорируя ком в горле. — Всё хорошо, Брат… Я здесь. С пару секунд стояла тишина, нарушаемая только шумом ветра на улице и скрипом продуваемой крыши. Она понятия не имела, что делала, зачем и почему, но рассудок не успел это осознать, так как крепкие лапищи парня сгребли её в охапку и прижали к себе так сильно, что ей перебило дыхание. Рёбра сдавило с нечеловеческой силой, от чего девушка, из последних сил собрала всю волю в кулак, и медленно положила руку на локоть невменяемого детины. — Акнология. — силясь не умереть от асфиксии шепнула блондинка. — Мне больно… Мне очень больно… Ослабь хватку. Парень молчал, как вдруг до острого слуха донеслось тихое скуление. Так стонут щенята, напуганные и голодные, которым некуда податься, но уже спустя пару секунд хватка ослабла, давая живительному кислороду войти в лёгкие. Освободившись от пут, девица начала жадно ловить ртом воздух, как вдруг она поймала на себе взгляд. Такой жалостливый, побитый, как нашкодивший пёс, который готов стерпеть любое наказание, лишь бы его пустили под крышу. Это не был взгляд безмозглого монстра… Но и на немощного гения он не тянул. Полюшка смотрела в эти очи, напрочь потеряв нить происходящего, как вдруг взяла за эти белёсые виски и поцеловала в лоб. Так нежно, мягко, почти невесомо, так поцеловать может только мама, которой у неё не было, но которую могла дать в той или иной мере. — Ты устал, брат. — тихо шепнула девица, не глядя утирая слёзы с щёк, а руки скользнули на ошейник и ловко его открыли. — Пойдём домой. Скоро ужин. Мозги в кашу, рассудок в хлам, весь вечер в тумане и спать она собиралась уже засветло. Она не стала испытывать судьбу, отвела Акнологию в его комнату и прямо в одежде уложила на кровать. Соображал он плохо, если соображал вообще, во что блондинка вникать не хотела, но стоило ей развернуться к двери, как могучая лапа осторожно ухватила сестру за запястье. Такая реакция заметно напрягла, но Акнология лишь бросил на сестру отрешённый болезненный взгляд и тихо выдохнул: — Поля… Останься… Сегодня. Он был морально разбит, собирать там было нечего, а потому она могла просто выдернуть руку, развернуться и уйти. Она бы так и сделала, не будь она в таком же состоянии, что и младший, а потому ноги слегка подкосились, та резко осела на кровать и безвольно рухнула головой на подушку. Спать. Она хотела спать, неважно, где, неважно, с кем. Спать, чтобы, хотя бы на несколько часов, выпасть из безумия, что окружало её уже семнадцать лет. Наплевав на одежду и даже обувь, девица уткнулась лицом в подушку, поджала под себя ноги, свернулась калачиком и начала медленно проваливаться в столь необходимый психике сон, но успела почувствовать, как огромная лапа сгребла её и прижалась со спины. Тепло. Сейчас холодает, она спит под несколькими одеялами, но, черт подери, как ей тепло и спокойно. Анимус, Акнология, ещё невесть что, плевать… Спать. Давно она не спала так крепко, давно её не мучили кошмары и воспоминания об опытах, которые на ней ставили всю её жизнь, и давно она так не высыпалась. Она бы с радостью проспала так ещё сутки, если бы противный скрип дверей не вырвал её из объятий Морфея. Кого занесла нелёгкая? Хотя… Кого она может занести в это поместье. Зирконис стоял на пороге комнаты с немного встревоженным лицом, его явно что-то напрягало, и до девицы не сразу дошло, что он смотрит не на неё. Карие глаза украдкой глянули через плечо и тут незаметное волнение добралось и до неё. Акнология всё так же прижимал к себе сестрицу, он не спал, а взгляд его был направлен на двери. Холодно и остро, даже озлобленно, голубые глаза смотрели прямо на отца, ревностно прижимая к себе единственного человека, которому было на него не плевать. Зирконис же лишь слегка переминался с ноги на ногу и вопросительно посмотрел на дочь. — Мне холодно. — безразлично ответила девушка, вновь прикладываясь к подушке, дабы поспать ещё немного. — Морозы по ночам, окно дует. Зирконис промолчал, вновь как-то неоднозначно посмотрев в весьма недобрые глаза «единственного сына». Ничего не сказав, а лишь украдкой глянув в окно, где до зари было ещё несколько часов, мужчина укоризненно посмотрел на детей и прикрыл дверь. Пускай спят, чем Полюшка занялась незамедлительно. Что-то изменилось в их семье, это — бесспорно, но понять, плохо это или хорошо, у неё не было ни сил, ни желания. Отец улыбался, брат улыбался, она улыбалась, но какое-то странное напряжение заметно ощущалось. Отца как подменили: никаких опытов, никакого морального давления, с неё почти сошли все синяки, а из города стали появляться прежде невиданные диковины: стеклянные бусы, расписные платки, один раз даже принёс расшитое платье. Всё говорило о том, что отец изменился, стал заботливым, чутким, не повышал голос и пытался всячески баловать своих чад. Акнология тоже не остался обделённым, с интересом разглядывая книги и расписные клинки ручной работы, но, если Полюшка принимала подарки с какой-то толикой радости и ощущения долгожданного чуда, то Акнология лишь холодно улыбался, вручая отцу выделанные шкуры и чётко позиционируя, что они в расчёте. Не сказать, что это не нравилось Зирконису, но явно выходило из его расчётов. Весь этот обмен подарками длился полгода, пока отец в очередной раз не ушёл в город. С восторгом крутясь у зеркала и разглядывая новое фиолетовое платье, Поля мечтательно представляла себя на балу, в окружении высокого общества и знатных вельмож. Она понимала, что эта сорочка не стоит и сотой части пышных кринолинов, но для неё, девочки, не видевшей роскоши никогда, и этого было достаточно. Мечтать не вредно… Но больно. Кого она обманывает, дальше этого поместья её никто и никогда не увидит. — Ты такая красивая. — тихий голос брата заставил девицу вздрогнуть. — Тебе идёт. Блондинка с пару секунд таращилась на парня в дверях. На его лице была грустная и немного усталая улыбка, оценивающий взгляд метнулся по точёной фигуре, и в нём было столько любви и тепла. Никаких шуток, никакой корысти или колкости, она выглядела очень и очень хорошо и ему просто нравилось это платье. — Отец подарил тебе книги. — осторожно поинтересовалась сестра, силясь натянуть улыбку на лицо. — Я могу почитать? — Конечно. — Ты словно не рад этому. Акнология притих, улыбка сошла с лица, тот прикрыл глаза и немного задумчиво опустил голову. Этот жест развеял всё приятное наваждение девицы и напряг основательно, но не успела та и рта открыть, как парень выдал: — Я… Вижу. — Что? — Всё. — Акнология уверенно глянул в глаза сестрицы. — Я всё вижу… Я не могу к этому привыкнуть, но я вижу его… Отца. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. — Это похоже на Анимуса, там нет мыслей, нет логики, только эмоции и чувства. Я вижу так каждую живую тварь в этом поместье, что они ощущают, мне ничего не надо говорить. Я вижу тебя и… Отца. — И что же такого ты видишь в отце? — Холод. Там нет любви, нет заботы, там вообще ничего нет… Только страх. — Но отцу нечего бояться. — Я бы не зарёкся. Даже не столько сами слова, сколько интонация, с которой брат это сказал, заставила Полюшка знатно напрячься, а былые страхи всплыть в воспоминаниях. Пущенный по телу ток, ледяная вода, он называл это «прогрессом», а она хотела умереть. Прелесть женской психики заключается в том, что она гибкая, и иногда она играет злую шутку со своей хозяйкой в руках тех, кто умеет её гнуть. Сознание стирает из памяти синяки и боль, накладывая поверх ссадин и шрамов тёплые радостные моменты в виде безделушек и дешёвых шмоток. В этом плане мальчишки устроены малость по-другому. Крепкие руки взяли хрупкие плечи со спины, а белёсая макушка ощутила любящий и до боли родной поцелуй. Она не знала, что из себя представлял Анимус, кроме боли и разрушения, но эта эмпатия была однозначно не от Акнологии. Украдкой глянув в зеркало, блондинка увидела брата, что стоял у неё за спиной, зарывшись в густые короткие пепельные волосы носом, слегка поглаживая плечи. Так странно видеть это нечто не на цепи, и вроде уже больше года прошло, а привыкнуть к этому просто невозможно. — Всё хорошо, Поля. — тихо шепнул парень, крепко обнимая сестру со спины. — Всё хорошо. Он действительно чуял страх, как и то, что должен сделать, чтобы его унять. Не без труда и грусти сестрёнка улыбнулась собственному отражению в зеркале и обречённо прикрыла глаза… Всё хорошо. В горах очень и очень холодно, иногда минусовая температура опускается даже летом, а потому морозы — явление повсеместное и совершенно обыденное, но в тот вечер ей было особенно холодно. О чём мечтают люди, чья жизнь — одно сплошное безумие? Спать. Тупо, крепко и без сновидений, а потому измождённый мозг не придумал ничего умнее, чем совместить тепло со спокойствием и придаться сладкому забытию в «будке цербера». Она всегда была одна против всего на свете, ею помыкал и мучал отец, запугивал и хотел сожрать Анимус, нуждался и страдал Акнология, и так было всю её жизнь… А тут вдруг что-то изменилось. Пропал людоед из сарая, никого не нужно откачивать и в ужасе дрожать за форточки, отец присмирел, и было неважно даже почему, лишь бы так оно и осталось. Спать… Она, наконец-то, начала спать по ночам без кошмаров, без страхов, не подрываясь на каждый звук и шорох, который мог означать предсметные конвульсии немощного гения. Иногда для счастья нужно просто… Поспать. Она вошла в комнату брата молча, сжимая в руках подушку и одеяло. Всё так же молча, Полюшка кинула подушку к изголовью кровати, легла на краю, укрылась одеялом и почти сразу начала засыпать. Акнология ничего не ответил, лишь улыбнулся, сгрёб сестру в охапку, уткнулся носом в пепельный затылок и тоже вскоре уснул. Так продолжалось чуть больше месяца, и каждый вечер, как под копирку, а утром она уносила в свою комнату одеяло и подушку. Зачем? А чёрт её знает, да и какая разница?! Отец не одобрял эти ночные посиделки между братом и сестрой, потому что принцип «разделяй и властвуй» тут явно не работал, да и дети между собой как-то сплотились больше, чем он ожидал. Как профессиональный психолог и врач, мужчина пытался найти брешь в этой внезапно появившейся броне, и в работе с ней нужна была точность. У него хватит времени и опыта, чтобы пробить даже её и вернуть себе контроль над чадами. Но жизнь такая штука, которая нередко показывает человеческую ничтожность перед судьбой… Он просчитался. В ту ночь Акнология проснулся, сам не зная, от чего. Его прошиб пот, он был весь мокрый, ему казалось, что он сейчас сжарится под этим тонким пледом, так как сеструха отобрала его одеяло, укрываясь обоими. Ему было непонятно, что с ним вообще происходит, пока взгляд не юркнул на сестру. Она спала так безмятежно, невозмутимо, бесконечно недовольная мордашка разгладилась, придавая округлому личику даже какие-то детские черты. Такая милая, невинная, но была в ней и ещё одна деталь. Запах. Её запах ещё никогда не выделялся на фоне всего вокруг так сильно, он словно въелся не в нос, а в голову, и, какого-то чёрта, спустя пару минут исполинское тело старшего близнеца начало отвечать на весьма «не братский» позыв. Резко поджав под себя ноги, парень быстро отвёл глаза в сторону попытался зафиксировать взгляд на чём угодно, но он то и дело возвращался к мирно спящей сестричке. Нет, подобные позывы случались, гормоны, возраст, никто это не отменял, но они были какими-то спонтанными, не привязанными к чему-либо. Осторожно юркнув с кровати и на цыпочках выскользнув из комнаты, парень наскоро стянул с себя майку, вышел на улицу и рухнул в сугроб. Полежав минут десять в снегу, таращась на звёзды, рассудок как-то медленно расслаивался на «Хочу» и «КАКОГО ХРЕНА!!!???». Человек и с одним комплектом мозгов не до конца соображает, что он делает, а тут в одной черепушке было целых два, и сейчас они ругались на разных языках: один расписывал теоремы Пифагора, приводил доводы, аргументы, объясняя через принципы философии и психологии, а второй — лаял на карачках, грыз тапки и наделал кучу на учебники. Где-то через час голова немного остыла, от чего Акнология нервно хихикнул и направился спать дальше. Бывает же такая дичь, надо меньше мёда есть перед сном, а то он что-то чрезмерно активный в ночное время суток. Всё так же тихо и ловко юркнув на своё законное место, Акнология отвернулся к стенке, украдкой глянув на сестру, после чего спустя минут двадцать забылся тревожным сном. Утром всё вновь встало на свои места, а ночной «приступ» и вовсе стал казаться дурным сном. Отец улыбался, сестра улыбалась, брат улыбался, и всё вроде зашибись. Отец должен был пробыть в поместье ещё неделю, на подарки в этот раз он был не скуп, Полюшка была счастлива, и вроде как всё обрело черты спокойствия и порядка. Полюшка всё так же ночевала в комнате у брата, примостившись на самом краю, а через отведённый срок отец ушёл вновь, и в этот раз почти на две недели. Девчушке стало казаться, что она, наконец, зажила нормальной жизнью, а брату — что весь пиздец только начинается. Ночные пробуждения стали учащаться, «конфуз» начал обретать черты навязчивой идеи, всё чаще вместо умных мыслей в голове он слышал только лай и рычание. «Против природы не попрёшь»: золотое правило, которое писала сама Эволюция, а у неё с понятиями «Морали» всё очень хреново! Ну и, как следствие, через пару месяцев всё дошло до точки кипения. Мутный взгляд голубых глаз как-то потеряно скользил по изгибам одеяла, что так изящно сползло с хрупкого плеча. В голове стоял гул, во рту скопилась слюна, дыхание слегка участилось, но что-то останавливало. Сложно представить, как немощный карлик удерживает на цепи бешенное чудовище без инстинкта самосохранения, но, чёрт подери, ему это удавалось!!! — Поля. — склонившись над самым ухом сестры, томно выдохнул Акнология, готовый то ли зарыдать, то ли вырубиться от происходящего в голове и не только. — Сестрёнка… Проснись… Вот прям сейчас проснись… Прям сейчас надо… Полюшка безмятежно спала, тихонько посапывая. Она дышала ровно, совершенно не видя, как брата вот-вот разорвёт на части. Акнология же лишь предобморочно закатил глаза, мягко положил трещащую по швам и взмокшую от напряжения голову на одеяло, нервно вглядываясь в черты спящей сестры. В один момент он как-то криво улыбнулся, словно делал это от боли, взгляд помутнел, а грубые пальцы скользнули по обнажённому плечу. Такая мягкая, шёлковая, словно по ней не пускали ток и не топили в ледяной воде. С обречённой отрешённостью юноша буквально оторвал пальцы от кожи и прислонил подушечки к своему носу. О боги, этот запах, в том, что Анимус уже бьётся в конвульсиях, он не сомневался, но был ещё второй моралист, который тоже скоро сдаст оппозиции. — Поля. — буквально выдохнул брат, растянувшись в безумном оскале, глядя в никуда, пока на одеяло падали слёзы отчаяния и безысходности. — Поля… Если ты сейчас же не проснёшься… Я тебя съем. — оскал таял на глазах, а нервное хихикание всё больше напоминало плачь и всхлипы. — Полюшка… Я тебя совсем съем, если ты не проснёшься прямо сейчас. Вот совсем съем… Проснись… Пожалуйста. Морфей крепко держал сознание блондинки в своих лапах, а потому она даже не дрогнула, чего не сказать о рассудке паренька. Глаза почернели и уставились на открытое плечо. Он смотрел на него минуты три, после чего почти по миллиметру подвинул голову к краю одеяла, слегка приподнялся и поцеловал. Это был даже не разряд тока, ему словно ударили по башке кувалдой, отшибая мозги всё дальше, вколачивая их по позвоночнику прямиком к прямой кишке. Нечего им тут сейчас делать, только мешают! Обветренные губы скользнули по плечу выше, неторопливо прокладывая дорожку до шеи, когда несчастного словно отшвырнуло, от чего тот отлетел в ноги и свалился с кровати. Это был его рассудок, последний предохранитель, который рьяно кричал только одно слово: «Беги». Да, это было мудрым решением, бежать в лес и прибить какого-нибудь лося или оленя, чем паренёк и занялся, пока сестра всё так же продолжала безмятежно спать. Прелесть психики заключается в том, что чем больше безумия тебя окружает, тем меньше ты воспринимаешь его всерьёз. Тебе начинают казаться нормальным то, что в другом обществе кажется лютой дикостью, вызывает осуждение, вплоть до вызовов медиков и судебных разбирательств. Ей были неведомы такие слова и понятия, а потому карие глазки безмятежно открылись, с каким-то интересом глядя на дверь, куда только что вылетел её очумелый брат. Она таращилась на проход несколько минут, что-то подмечая у себя в голове и рассчитывая, как вдруг прикусила нижнюю губу и улыбнулась одними кончиками. Интересно. Очень интересно. Значит братан на гормонах слетел с катушек основательно. Ну что ж… Она тоже. Как выгнать сестру из своей комнаты?! Как сказать ей, что ей нельзя там находиться, не потому что ты не хочешь, чтобы она там находилась, а потому что ты хочешь, чтобы она вообще никогда оттуда не выходила!!!??? Вот и Акнология не знал, а у Полюшки в тот день было очень приподнятое настроение. Она напекла блинчиков, была любезна, мурлыкала какую-то песенку себе под нос и делала вид, что не видит, как брат вот-вот умрёт от разрыва сосуда мозга или паховой артерии. Ей было стыдно, но она находила это забавным. Как же ещё развлекаться в этом дурдоме?! Божественное благословение пришло, откуда не ждали, но Полюшка забрала подушку и одеяло, а вечером ляпнула что-то невнятное про плохое самочувствие и пошла спать в свою комнату. Дубак там стоял несусветный, топили в последний раз чёрт знает когда, а потому на то, чтобы согреть комнату ушло добрых полтора часа. Уставшая, вымотанная и вдоволь навеселившаяся сестрёнка, постелила свежее бельё и улеглась спать. Она так отвыкла спать одна, что уже забыла, как это делается, а потому сон не шёл и не шёл, но спустя пару часов, она таки смогла отключится. Чего-то она там видела, картинки были смытыми, но это было неважно, потому что она не видела главного — нависшего над ней младшего брата. Совершенно чёрные и пустые глаза с голодным трепетом глядели на блондинку, рассудком тут даже не пахло, чего не сказать о запахе сестрёнки. Где-то в самой далёкой извилине мозга, под кучей учебников, теорий и «просто кучей» умирал маленький карлик, вбитый ближе к шейным позвонкам. Он бы даже не вспомнил, как оказался в этой комнате, ширму закрыло основательно, но что-то его останавливало. Медленно и совершенно бесшумно паренёк опустился на колени и внимательно вгляделся в спину девушки. Где-то на голубом ободке радужки мелькал рассудок, что проваливался в огромные чёрные зрачки, его отбило основательно, как вдруг Акнология слегка подался вперёд, припав к шее девицы губами, а рука юркнула под одеяло. Тёплая, мягкая, ни с кем делиться не собирается, даже с отцом. Широкая ладонь скользнула по животу и чуть выше, ещё никогда прежде ему не хотелось так сильно укусить кого-то, но только он оскалился, чтобы цапнуть эту крохотную мягкую мочку уха, как тонкие пальцы девичей ручки перехватили ладонь под одеялом и сжали. Если безумие накатывает незаметно, то рассудок возвращается подобно удару молнии, который парализует, разгоняя адреналин по жилам. Полное оцепенение, где-то в голове Анимус впопыхах выкапывал младшего брата, раскидывая по черепушке порванные учебники и собственные экскременты, но это всё где-то там, в извилинах. Акнология стоял на коленях у кровати, ни жив — ни мёртв, дрожащие губы всё также касались шеи, а каменная рука удерживалась изящными пальчиками явно бодрствующей блондинки. Тишина, страх, оцепенение, бессчётные попытки придумать хоть одно логическое объяснение, почему он тут посреди ночи лапает и облизывает сестру. Неприятная ситуация, но ещё неприятнее было то, что Полюшка ничего не делала. Холодный взгляд карих глаз смотрел в стену, её сердце билось ровно, никаких эмоций, от чего парень лишь медленно отстранился и ошалело положил голову на матрац. Он мог вырвать свою руку из хватки сестры и бежать наутёк, как вчера, она бы не стала его догонять, однако он лежал смирно, боясь шелохнутся. Сколько они так пролежали, не ответил бы ни один, ни второй, но спустя, как Акнологии показалось, минут двадцать, несчастный полуночник слегка приподнялся, не без труда вдохнул и попытался вытащить руку из-под одеяла. Цепкие пальчики сомкнулись сильнее, не давая и шанса на побег, и в этот момент на голубых глазах навернулись слёзы отчаяния. — Поля. — рвано выдохнул парень. — Заткнись. — грубо и коротко оборвала сестра. — Поля, я… — Заткнись. — Я просто… — Я тебя сейчас ударю. Повисла тишина, в словах сестры он не сомневался, как вдруг девушка резко потянула руку брата куда-то вверх. Запуганный до смерти, паренёк не сопротивлялся, он был уверен, что сейчас она даст ему в морду с локтя, но вместо этого девушка ловко уложила ладонь себе под ухо, умостилась на широкой лапище и рвано выдохнула. Её пульс тоже ускорился, как кошка, что ластится о руки, девица болезненно сморщилась, и переметнула ладонь брата себе на шею. — Поля? — Заткнись. — злобно прорычала блондинка, дрожащими губами поцеловав проклятую ладонь. — Поля, я… — ДА БЛЯТЬ!!! — крик девчонки всколыхнул дом, та подорвалась на кровати, с крепкой оплеухи вцепилась в отросшие пепельные волосы брата и притянула к себе. По её щекам текли слёзы, у неё была истерика, а на лице мелькала гримаса ярости, злобы, обиды и просто фраза: «да ебись оно всё!!!». — ТЫ МОЖЕШЬ ПРОСТО ЗАТКНУТЬСЯ ИЛИ НЕТ!!!??? Даже если бы она дала ему шанс ответить на этот вопрос, он бы не смог, потому что в тот же миг блондинка намертво впилась в губы брата. До крови закусывая губы этого проклятого, сшитого из двух дефектов, нечто, девушка впивалась когтями в шею, не щадя ни их, ни кожу. В отличии от брата, её кукуха не поехала… Она послала её матом и вышвырнула с пинка, чтобы эта паскуда её вообще не бесила, а то ходит тут, только жить мешает. Волшебный щелчок в голове, последний предохранитель сорван, после чего Акнология сгрёб девицу в охапку и повалил спину. Бесконечный страх, бесконечное отчаяние, жуткие опыты, безнадёга и почти ежедневная температура ниже нуля на улице сломает любую волю и нрав. Человек — социальный зверь, и у него есть потребность в таких вещах, как тепло, любовь, дружба, уверенность в завтрашнем дне. Если человек этого не получает слишком долго, то психика не только умирает за ненадобностью, она выкручивает центры мозга, отвечающие за удовольствие, желание, либидо — так устроено любое сознание. Единственная разница между братом и сестрой — она просидела в этом аду на два года дольше. Всё было, как в тумане, она целовала его губы, вообще забыв обо всём. Что такое «социальные нормы» она не знала. Отец, два брата и скотина: вот вся её социальная среда последние семнадцать лет, и впервые в жизни её это начало устраивать. Казалось, рассудок сейчас разорвёт от избытка эмоций, как в один момент девица ловко перехватила шею брата, увернулась от страстного поцелуя и крепко прижала белёсую голову к своей груди. Сил у паренька было достаточно, чтобы расколоть рядом стоящую тумбочку пополам, но на груди сестрёнки он лежал смирно, пока всё тело била крупная дрожь. Карие глаза потерянно и с какими-то потугами что-то сообразить, медленно скользили по потолку, как вдруг девчонка широко оскалилась, запрокинула голову и тихо засмеялась. — Поля. — рвано выдохнул брат, осторожно поднимая глаза на явно тронувшуюся сестричку. — Я сошёл с ума? Девушка медленно подняла голову, лицо её озаряла отнюдь нездоровая улыбка, но это было неважно. Заглянув в голубые глаза и потерянное личико, блондинка двумя пальцами коснулась уголков губ брата и слегка приподняла: — Улыбайся, Брат… Улыбайся. — Поля… Всё плохо. — Нет, всё хорошо. — томно выдохнула девушка, поцеловала брата в лоб, рухнула на подушку и блаженно подкатила глаза. — Всё, наконец-то, хорошо. — Поля… Мы сошли с ума. — Нет… Мы всегда такими были. *** Аппарат с кофе безжалостно жужжал, разгоняя остатки мелатонина в крови юного гения. Работа есть работа, и выполнять её нужно, но детский организм четырнадцатилетнего мальчика нуждался в законных десяти часах сна, что с графиком не сильно совпадало. Нет, на Северной Базе никто не эксплуатировал детский труд, нагрузка на Самуила была не критичная, однако регулярные подъёмы и чёткий график порой утомлял, чего не сказать про местный «Вечный Двигатель»! Полюшка вошла в помещение, едва ли не пританцовывая! Настроение было на высоте, энергия пёрла со всех концов, сейчас она выпьет кофе и как всё по геномам разложит! — Доброе утро! — громогласно заявила старушка, ловко выуживая кружку и ставя в второй аппарат с кофе. — Как спалось?! — Ещё бы поспал. — обречённо выдал ребёнок. — А вы, я погляжу, бодрячком. — Я выспалась! — с непередаваемой гордостью выдала бабка, отпивая кофе и блаженно закатив глаза. — Я проспала целых пять часов! Да я вообще зверь, я полон сил, сейчас как пойду в лабораторию и всё исследую! Как я сейчас всё исследую, закачаетесь! Ну, бывай, молодой, вершим историю! — Боги, как вы это делаете? — Что именно? — Вы так бодры с утра… В чём ваш секрет? — … — Полюшка с пару секунд молчала, подошла к пареньку и улыбнулась «акульей улыбкой голодного людоеда». — Я просто каждое утро встречаю с улыбкой… Тебе тоже советую. — иссохшие пальцы коснулись кончиков губ мальчишки и потянули вверх. — Видишь, это не больно и очень бодрит. Развлекайся, а я пошла пилить ДНК! На этой весьма неоднозначной ноте, Полюшка подхватила свой кофе и довольная направилась в сторону своего рабочего места. Она проспала целых пять часов без сновидений, в ней энергии на трое суток, она сейчас вырежет все геномы и свернёт дезоксирибонуклеиновую кислоту в узел! Идя на выход с кухни, как хозяйка мира, старуха столкнулась в проходе с Шаготтой. Специалист Проектов «Альфа и Омега» улыбнулась коллеге, поздоровалась и проводила ту взглядом, после чего глаза женщины устремились на собственное чадо. Самуил стоял на кухне и как-то криво и задумчиво улыбался, на что Шаготта лишь усмехнулась и пошла наливать себе кофе. — Ну, какие на сегодня планы, Самуил? — Мама. — в пол голоса отозвался мальчик и как-то осторожно глянул на мать. — Можно я тебя спрошу кое-что? — … — Шаготте не понравился тон сына, но она всё же отпила кофе и тихо выдохнула. — О чём? — А с Полюшкой точно всё хорошо? — … — Шаготта неуверенно глянула на дверь, оглядела своего сына, уголки губ едва заметно приподнялись, и родительница чуть слышно, но очень твёрдо выдала едва ли не в приказном тоне. — Улыбайся, Самуил… Улыбайся.