Carpe diem

      Просыпаться от холода, как от будильника, стало настолько привычным и обыденным, что практически не приносило дискомфорта, лишь дрожь по всему телу, будто идущую откуда то изнутри. Открыть глаза — ещё половина беды, ведь придётся встать с кровати и начать новый день.       Первое, что почувствовала Одри после пробуждения — это запах ацетона, который она не спутает ни с чем. По соседству живёт героиновый наркоман и девушке удалось по несчастливой случайности некоторое время пребывать в похожей ситуации. Сейчас же этот тошнотворный флёр вызывал лишь болезненную ностальгию, но не светлую, а скорее серую, мол «было и было», пускай в горле застревает ком и становится немного не по себе.       Одри приподнимается и тут же трёт кончик носа, чтобы согреть его. Пальцы невольно дрожат, зубы постукивают и этот звук отдаёт в ноющую голову. Должно быть, болит из-за погоды…       Она опускает ноги на пол и встаёт, хватаясь рукой за изголовье кровати. К тому времени в коридоре уже слышалась возня соседей, на улице ходили люди, проезжали редкие машины (в основном грузовые), но народу было мало, что неудивительно для такой окраины Лондона. Открывать окно не хотелось, пускай и следовало бы впустить в квартиру свежего воздуха. Решив проветрить помещение перед уходом на работу, Одри стянула со спинки стула свитер с длинным воротником — подарок от Людвига. Он был большеват и выглядел несколько забавно, но Мёрфи не могла позволить себе выкинуть или попытаться перешить его, всё-таки память, да и добротная вещица, тёплая. Всякий раз надевая его, она будто возвращается в тот ноябрьский день 1978-го, когда ей исполнился двадцать один год. Должно быть её бы напугала быстротечность времени, впрочем, Одри постепенно принимает тот факт, что оно никогда не остановит свой неумолимый ход, оставляя в прошлом всё то, что когда-то приносило радость. Людвиг говорил: «Прошлое ничего не значит, будущего нет, всё здесь и сейчас», и в чём-то он явно был прав, но всё же Одри, быть может, умом согласна с этим, однако на деле готова до посинения жалеть о содеянном и каждый день напоминать себе о всей той боли, что по неволе пришлось пережить. Пожалуй, именно поэтому ей так тяжело наслаждаться настоящим.       «Хватит наматывать сопли на кулак, возьми себя в руки, тряпка» — приходится говорить самой себе в минуты тоски и уныния. Впрочем, это редко когда могло приободрить её, но всякий раз напоминало о своём предназначении, о своей обязанности. Быть сильной. Мёрфи должна быть сильной. С этой мыслью она несильно пощипала себя за щёки, нужно согнать остатки сна и придать лицу более-менее выспавшийся и здоровый вид, хотя это всё впустую, ведь чтобы выглядеть подобным образом, стоило бы побольше есть, чаще гулять на природе, дышать свежим, не тронутым выхлопами, воздухом и много улыбаться. А ещё бросить курить. Кстати об этом…       Одри взяла пачку сигарет, лежавшую на крышке фортепиано, и достала одну, зажав между пересохшими губами «ракопалочку», как называл это Людвиг. Затем девушка проверила наличие воды в чайнике и убедившись в том, что её нет, понесла его с собой на кухню. Что представляла из себя кухня в этом доме? Это было тесноватое помещение за углом, с окнами, выходящими во внутренний двор. Кухня общая, и в ней царили свои особые порядки, которых должен придерживаться каждый житель этого этажа. Благо, квартир не так уж и много.       Если пройти по коридору и остаться в живых, не сбивши по пути чей-то велосипед, убогую ёлочку или какой-то прочий хлам, а затем завернуть налево, то глазам предстанет давно знакомая картина будничного утра. Кухня была местом встреч, собраний и совещаний; именно за этим прямоугольным столом решались все важные и не очень вопросы, тут готовили и трапезничали, отмечали праздники и находили какое-то утешение в горе… Сейчас за столом сидят дети Осборнов, и, пожалуй, будет уместно их представить.       Мальчишка постарше, уткнувшийся в книгу и даже не заметивший пришедшую Одри с сигаретой в зубах, — Льюис. Ему не так давно исполнилось 14, хотя внешне трудно было определить его возраст, поскольку он сидит весь скрюченный, сгорбленный, такой серьёзный и угрюмый. Льюис увлекался разными точными науками и усердно учился на радость маме. Лишь только когда Мёрфи зажгла газ на плите и наклонилась, чтобы закурить, а затем поставила чайник на огонь, Льюис оторвался от чтения и кивнул в знак приветствия, на что Одри бегло улыбнулась и кивнула в ответ.       На пару лет младше Льюиса был Теодор, которого все звали просто Тео. Этот неугомонный мальчуган — причина седых волос на голове матери и настоящая заноза в заднице. Тео словно притягивал к себе проблемы как магнит, то и дело влипая в разные истории. Его мама стабильно посещала школу раз в неделю, чтобы выслушать все проделки сына. Иногда вместо неё в кабинет директора приходила Одри, и, по правде говоря, это было весьма занятное зрелище. У Тео трудные отношения с Льюисом, они противоположны друг другу буквально во всём, и из-за проделок младшего брата порой достаётся и старшему, поскольку фамилия «Осборн» у всех на слуху, особенно в школе и во дворе. Теодор всегда жал руку при встрече, ему это было в радость. Рукопожатие у мальчика на удивление живое и крепкое, порой он тряс ладонь с таким усердием, что Одри было больно. — Доброе! У нас на завтрак овсянка, будешь?       Тео кипятил воду в неглубокой кастрюльке. Видимо, сегодня его очередь быть за старшего. Больше всего на свете он любил командовать, за что мама порой называет его карманным диктатором. — И вам, — девушка сделала затяжку и приоткрыла окно, чтобы не дымить детям прямо в лицо, — Ты ещё спрашиваешь? Конечно буду. А где мама? — Ушла в очередь за продуктами. — И как давно?       Тео взглянул на старые часы с римскими цифрами. — Часа три назад. Должна скоро вернуться…       Мальчик почесал затылок и, войдя в кулинарный кураж, даже не забыл подсолить кипящую воду. Затем он отодвинул дверцу шкафа, где на одной из полупустых полок стояла алюминиевая банка с каким-то замысловатым узором, стёршимся от времени. Раньше она была под завязку заполнена чаем, но теперь в ней хранилась крупа. Количество овсянки было строго распределено между жителями этажа, каждому полагалось по 2-3 ложки хлопьев в сухом виде. Этого чертовски не хватало, но так сохранялась возможность растянуть её надолго, пока не получится возможность приобрести ещё.              Льюис поднял взгляд на Одри и наконец заговорил. — Сможешь сегодня, пожалуйста, объяснить мне одну тему по алгебре?       У них были довольно специфические взаимоотношения, ведь с одной стороны он уважал соседку, а с другой она оба были как будто наравне. Одри не требовала от него ни обращаться к ней на «вы», ни безоговорочного послушания. Временами ей даже казалось, что мальчишка ведёт себя сильно старше своего возраста, но это само собой разумеющееся, ведь он самый взрослый мужчина в семье. Отец бросил их, когда Тео только родился, так как не признал его своим сыном и обвинил мать в измене. Одри не знает, правда это или нет, но тем не менее старшие сыновья вообще не похожи друг на друга внешне. — Ничего не могу обещать. А что за тема-то? — Тригонометрические уравнения. — Такое разве проходят в средней школе? — Нет, я просто хочу заранее разобраться…       Мёрфи сделала ещё затяжку и стряхнула пепел в банку из-под кофе. Льюис всегда казался ей чересчур ответственным, даже в какой-то степени тревожным. Порой это проявлялось в совсем странном виде, к примеру он не мог закончить читать книгу на странице, не кратной по своему номеру десяти или пяти. Если параграф заканчивается на 166 странице, то Осборн начнёт следующий и закончит чтение на 170 странице. Ему доставляли большой стресс неидеальные вещи, особенно если он мог бы контролировать их. — Я приду домой поздно. Если ты не будешь спать, то я всё объясню.       Теодор начал по ложкам засыпать овсянку в кипящую воду, считая вслух, чтобы случайно не положить больше допустимого, ведь если кому-то достанется что-то лишнее, то завтра кто-то другой получит меньше. Мальчик стал резво перемешивать кашу, свободной рукой протягивая банку с крупой Одри. — Убери, будь добра.       Мёрфи едва заметно улыбнулась и закрыла банку плотнее, чтобы после поставить её на законное место в шкафу. Девушку умиляло то, каким Тео выглядит сосредоточенным в данный момент. Пускай у него заноза в заднице и острый язык, но к выполнению этой обязанности мальчик подходил со всей серьёзностью. Льстил и тот факт, что мама стала чаще ставить его «за главного», чем Осборн очень гордился и при любой подвернувшейся возможности старался напомнить об этом остальным жильцам. Было трудно не заметить то, как он постепенно становится самостоятельным, как взрослеет. Хотя, усидчивости ему не как и прежде не хватает.       Потушив окурок, Мёрфи закрыла окошко и ещё раз оглядела двор через помутневшие от времени стёкла. Дедушки, спящего на лавочке, уже не было. В окнах других квартир тусклым огоньком горел свет. Небо приобрело синеватый оттенок. Эти предутренние сумерки пугали Одри, вызывая у неё чувство необъяснимой тоски. Всё становилось таким искусственным, таким ненастоящим. Эти краски напоминали о чём-то далёком и забытом, вызывая ностальгию и тревогу. Одри видела это небо и раньше. Оно напоминало ей только о плохом.       Эти чувства можно сравнить с полуденным ужасом. Бывает так, что в яркий и безоблачный день, когда солнце в зените, тебя накрывает иррациональная тревога, как будто вот-вот случится что-то страшное. Мир становится зловещим и застывает в таком виде до тех пор, пока солнце не опустится чуть ниже. Тогда тебя резко отпускает, проходит оцепенение, и ты задаёшься вопросом, а что, собственно говоря, такое произошло? Почему было так жутко?       Людвиг до восемнадцати лет жил в небольшой деревеньке близ Шотландии. И разумеется, в ней был распостранён ручной труд, к которому отец усиленно пытался приобщить единственного сына. Вместе они пасли овец, рубили дрова и косили траву. После переезда в Лондон и знакомства с Одри Людвиг рассказал ей историю о том, как неоднократно на него нападал похожий ужас в момент, когда зной, яркость и тишина постепенно приближались к своему пределу. Солнце зловеще давило потоками света всё живое, замершее в этот миг. Не было слышно птиц, лая собак, даже саранча трещала как-то приглушённо, будто тоже была напугана. Все тени куда-то исчезают, окружающая действительность походит на пластиковый макет. Свет, бьющий сверху, делал пейзаж более «плоским», лишал его деталей и объёма. Происходящее напоминало жуткий сон, только в реальности, однако, именно так мы, зачастую, видим окружающее в сновидениях — мир множества плоскостей, а не объемов, мир резких контрастов между светлыми и затемненными участками.       Вспоминая этот рассказ, Одри допустила мысль о том, что будь рядом Людвиг, никакой полуденный ужас или предрассветные сумерки её бы не пугали. Стоит ли говорить о том, какую боль ей приносит осознание, что рядом его уже никогда не будет?       Трудно жить так же, как раньше, если всё в этих стенах напоминает о твоей потере. Но если притвориться… Можно самой поверить в это. Не до конца, конечно, но выбирая осознанное притворство и не позволяя себе в полной мере проплакаться, прореветься, протосковать и проскучать по Людвигу, Одри создаёт видимость бесконечной силы и хладнокровия. С некоторыми людьми «держать лицо» труднее обычного, особенно с теми, кто прежде видел её слёзы.              Одри шмыгнула носом и сняла с плиты кипящий чайник, налила немного воды в металлическую кружку и вновь обратилась к мальчикам: — Ванная свободна? — Да, Роджер вышел не так давно.       От упоминания этого имени Одри тяжело вздохнула. Роджер — ещё один сосед, настоящий работяга, но очень не общительный, весьма отстранённый. О нём известно меньше всего, но оно и не мудрено, ведь Роджер переехал лишь в конце лета. Он не любил рассказывать о себе, и единственное, что о нём известно, так это то, что он состоит в Партии и, кажется, подрабатывает в похоронной бригаде. О своей семье Роджер не распыляется, возможно, её у него даже нет. Тем не менее, если случаются неполадки в быту, он молча, но помогает. На еженедельных собраниях стоит в углу и никак не участвует, хотя и не пропускает. Это хладнокровие и необщительность то и дело пугало её. Мало ли что у него на уме? — Тогда я умоюсь и вернусь. — Угу-м…       Ванная — самая крайняя комната на этаже, расположенная в самом конце коридора и меньше всего освещённая. Если войти внутрь, можно увидеть кирпичного цвета плитку на полу и стенах, что придаёт ей вид общественной бани. Тут всегда холодно, а единственный источник света — крохотное окошко под потолком, покрытым чем-то зелёным, вероятно, плесенью. Унитаз один единственный, как и ванна с потрескавшейся эмалью, которую принято заполнять кипячённой водой. Горячей из-под крана попросту не было, а холодная, особенно зимой, шла с перебоями.       Одри подошла к раковине и прокрутила ручку крана, полилась ржавая, студёная вода, которая, к счастью, через некоторое время приобрела привычную прозрачность. Рядом с краном стоял стакан с щётками и партийный зубной порошок. Кто-то вступал в Партию ради снабжения талонами, а кто-то, как мама Тео и Льюиса, был просто идейным человеком, что поддерживал действующую власть. Роджер относился к первому типу людей, он почти не посещал собрания партии, в то время как идейная соседка была настоящей активисткой и находилась в почёте. Партийный значок гордо и даже немного зловеще поблёскивал у неё на груди практически всегда. Одри с её деятельностью было страшновато находиться в компании этой женщины, ведь приходится постоянно прятаться, не договаривать. Доносы — вещь очень и очень распространённая.       Мёрфи по хорошему не помешало бы так же вступить, но она не привыкла изменять своим взглядам, пускай и во благо безопасности. А талоны… «Ничего страшного, перебьюсь».       Почистив зубы и умывшись напоследок, девушка бегло взглянула на собственное отражение, которое, по правде говоря, давно перестала узнавать. Возможно именно по этой причине она начала избегать зеркал.       Одри вернулась на кухню. На её лице появилась улыбка, как только она заметила двух девочек, сидящих за столом. Младшие сёстры Тео и Льюиса, близняшки Лилит и Ева, которых Мёрфи постоянно путает. В своей привычной манере девочки хором поздоровались и продолжили уплетать кашу, запивая её кипятком. Им двоим было по восемь лет, но выглядели они совсем маленькими. Они постоянно болели и почти не улыбались. На их осунувшихся личиках всегда читалась тихая печаль. Что одна, что другая каждый день докучали старшим вопросами: «А где папа?». Их основным увлечением было рисование партийными карандашами и постройка башенок из кубиков, при чём Лилит строила, а Ева разрушала, после чего они менялись ролями. Рисовали же они всегда одно и то же — домик, солнышко в углу, кудрявые облака и всю семью в сборе. — Лилит, как ты себя чувствуешь? , — спрашивает Мёрфи. — Я не наелась, — отвечает девочка, сидящая по правую руку от соседки.       Одри запомнила её расположение, чтобы не запутаться. — А ты, Ева? — И я тоже.       Как и всё хорошее, каша тоже кончается. Немного помешкав, писательница взглянула на Тео и потрепала сестёр по макушкам. Иногда надо преодолевать себя, чтобы помочь другим. — Дай им мою порцию. Я сдам кровь после работы, там дают горячее за 450 миллилитров.       Тео не стал возражать или спорить, тем самым задерживая соседку, которая, впрочем, уже ретировалась из кухни. Он понимал, что Одри не играет в благородство, чтобы набить себе цену, она просто поступает так, как велит ей совесть. Так бы поступил каждый на её месте, в том числе сам Тео, будь он уверен, что это пойдёт младшим на пользу и облегчит их безрадостное состояние.       В минуты уныния Одри смотрит на фортепиано, на котором он играл. Вместе с нахлынувшей тоской приходит и какая-то грустная, но радость, точно зачерневшая проталина в конце марта. Пока инструмент стоит здесь, пока лакированное дерево хранит все исполненные мелодии, пока Мёрфи может открыть крышку и провести пальцами по холодным клавишам и пока она помнит, в какой последовательности их надо нажимать, чтобы сыграть мотив «К Элизе», Одри будет знать, что его не забудут. Людвиг не канет в лету.       Она взглянула на настенные часы с римскими цифрами и поняла, что стоит поспешить. «Интересно, смогу ли я доехать на метро?» — думает девушка, собирая всё необходимое в потрёпанный портфельчик из кожзама. В первую очередь, без чего она не может работать — очки, затем словарик, большая тетрадь с черновиками статей и ещё одна точно такая же, но с записанными интервью. Порой приходится брать работу на дом.       Чтобы не окоченеть по дороге на работу, Мёрфи надевает всю тёплую одежду, что может найти сейчас, однако приходится ограничиться брюками и тем самым свитером, поверх которого девушка накинет осеннее пальто, но прежде обмотает шею и голову шарфом. Одри любила работу, но не любила эти каждодневные сборы, особенно зимой. Ехать приходится на другой конец Лондона, а денег на дорогу не всегда хватает. Иначе ей бы пришлось вставать в четыре утра, чтобы к назначенному времени добраться до «Вестника».       Напоследок натянув ботинки и ещё раз проверив, всё ли она взяла, Одри отправилась навстречу новому дню и уже знакомым, ставшим практически родным лицам.       Уже стоя в вагоне и рассматривая других пассажиров, Мёрфи повторяла про себя, точно мантру: «Вот бы Яков сегодня пришёл, вот бы он не накидался с утра пораньше». Где-то слева от девушки отчаянно кашлял мужчина в возрасте, Одри немного отодвинулась от него и покрепче сжала поручень, но это не уберегло её от встречи лбом с чужой спиной. Писательница утешалась мыслью о том, что на следующей станции народу будет поменьше, поскольку на ней находится единственный в Лондоне вокзал, открывающий людям дорогу загород. Одри с чувством ностальгии вспоминает, как вместе с Шерри зайцем они ездили на поезде до какого-нибудь Хартфордшира, где воровали яблоки и груши с частных участков.       Новое утро выдалось действительно пасмурным, холодным для мужчины, работающего в том же издательстве, что и Одри. Яков скучал по майскому солнцу и тёплому ветерку. В такую погоду как сегодня приятно смотреть, как потрескивая, горят в печи дрова. И ведь правда, так отрадно на душе становится, когда в воскресное утро есть возможность проваляться в постели до обеда или пойти на кухню со стулом и пледом, и сесть, обмотавшись, и смотреть на языки пламени в скромной печушке, напоминающей своим видом советскую буржуйку. А если ко всему этому великолепию добавить кружку чая да пару квадратиков шоколада, то жизнь начинает казаться сказкой. Яков любил сладкое и главным поставщиком его была сестра Маша, что жила в Союзе и на всякий праздник всегда отправляла брату аж четыре плитки его любимой «Алёнки». В СССР одна такая стоит целых 80 копеек, поэтому мужчина смаковал каждый кусочек, и по кубику угощая коллег. На 80 копеек, как он сейчас помнит, можно было купить 3 буханки хлеба.       Фёдоров стоял посреди общей кухни в домашней майке-алкоголичке и растянутых шортах и ждал, пока закипит чайник. Пронзительный свист не заставил себя должно ждать и Яков быстро снял его источник с плиты, залил кипятком травы на дне алюминиевой кружки, получив своеобразный чай. Ну, как сказать чай? Эта жижа как раз таки меньше всего напоминала его, полупрозрачная, мутноватая вода с травянистым привкусом, который для непривыкшего обывателя может показаться тошнотворным. Зато не очередное пойло, да и запах вроде приятный, как у тягучей микстуры. Чтобы не пить один «чай», мужчина открыл плитку «Алёнки» и немного взволнованно развернул блестящую фольгу, отломил одну полоску и стал смаковать сладость по квадратику, нарочно растягивая данный процесс. Удивительно, как с переездом он вдруг в полной мере понял, как тяжело становится, когда нечего есть. Яков родился в 1950 году, в Томске, и по правде говоря почти не застал послевоенных лишений. Семья была обеспеченной, мальчику было предоставлено всё необходимое, чтобы реализовать себя как следует. В юности он бы и не подумал, что в двадцать девять лет для него настоящей радостью будет шоколад на завтрак и «буржуйка» в воскресное утро. Как жаль, что сегодня вторник. Яков не любил вторники в той же степени, как и не любил понедельники.       Мужчина почесал подбородок, покрытый щетиной, и посмотрел на дно кружки. Порой он представляет себя предсказателем и делает вид, что точно по кофейной гуще, Яков умеет читать и по чаинкам. Он с безысходным интересом вглядывался в очертания «рисунка», но так и не смог ничего увидеть. Впрочем, как и всегда. Фёдоров просто балуется.       «Позавтракав», мужчина направился в свою комнату, чтобы собраться на работу. В коридоре по прежнему пусто и одиноко, среди соседей нет никого, кто мог бы составить ему компанию в это утро. С соседями у Якова натянутые отношения не только потому что почти все они состоят в Партии, но и из-за сомнительного образа жизни Фёдорова, а также его происхождения. Когда он только заселился в эту квартиру, то и недели не прошло, как поругавшись с соседом из-за какой-то мелочи, Яков обрёк себя на косые взгляды. К счастью, в последнее время его это не тревожит.       Он зашёл в комнату под номером «33». Неизвестно, осознанно или нет, но Яков окружил себя привычными для советского быта вещами. Тоска по дому накатывала периодами, но со временем мужчина понял сам для себя, что тоскует больше по людям, окружавшим его на Родине, нежели по чему-то конкретному, вроде пионерского лагеря, гимнастёрки или куклы-неваляшки, с которой так любила играть Маша. Он заметил, что все советские атрибуты детства ассоциируются у него с определённым человеком. Пионерлагерь — первая любовь Якова, девочка, с которой он занимался в одном кружке по английскому языку. Гимнастёрка — конечно же школьные товарищи. Пожалуй, самое беззаботное время в жизни Фёдорова, когда единственное, что его волновало — это как отпроситься погулять у отца и сходить в кино вместо скучных уроков. Неваляшку для Маши купил сам Яков со своей первой зарплаты. Фёдоров смотрит на голую стену с потёртыми, выцвевшими обоями и где-то на подсознании хочет повесить на неё ковёр.       Мужчина раскрывает шкаф и краем глаза смотрит на себя в зеркало, подвешенное к внутренней стороне дверцы. Гладит себя по подбородку и тихо бормочет на русском: «Оброс что-то». Яков достаёт бежевого цвета рубашку и надевает её поверх майки. С ней вообще связана одна история, приключившаяся с Яковом три года назад в баре. Тогда они отмечали день рождения владельца заведения, и в середине веселья незнакомый Якову мужик в момент произнесения тоста, явно перебрав, не смог удержать в руке бокал с коньяком и пролил содержимое на сидящего рядом Фёдорова. Пятно не удалось оттереть, поэтому Яков постирал рубашку со своими коричневым носками. Цвет сел как родной, пятна почти не видно. Новую рубашку покупать слишком расточительно, ведь порой даже на еду едва хватало, не то, что на новые вещи. Одри один его пиджак штопала уже в пятый раз. А пиджак был хорошим, 6 лет в нем ходил и только дырки на локтях появлялись. Тем не менее, в последние годы уж очень он свободно сидит…       Собравшись и завязав волосы в хвост, писатель взял со стола некоторые вещи, подготовленные ещё с вечера, и утрамбовал их в сумку поплотнее, чтобы сверху влез плед. Зимой за рабочим местом прохладно. Мужчина, выйдя, закрыл дверь на ключ, затем спустился вниз по лестнице и, натянув шапку на уши, покинул дом.       По пути на работу Яков встретил пару знакомых лиц, включая одного информатора. Тот тоже шёл куда-то по своим делам. Они с Фёдоровым обменялись взглядами и коротко кивнули друг другу. Но стоило Якову пройти мимо, как ему стало немного не по себе. Этот дядька не вызывал доверия, ещё и предоставлял сомнительную информацию за кругленькую сумму. На эти 7 фунтов можно было жить месяц, если хорошенько постараться. Но раз Олдридж ему доверяет, то, наверное, паучье чутьё на этот раз обмануло Якова?..       Фёдоров шёл по бульвару, который уже к этому моменту перестал быть безлюдным. Жил он совсем недалеко от работы, вполне спокойно можно добраться пешком. Тем не менее, даже во время короткой пешей прогулки мужчина старался не смотреть по сторонам, а в особенности не заглядывать в лица прохожих. Внутри всё содрогалось от вида иного измождённого человека. Пару раз он встречался с ними глазами и мужчине становилось как-то по особому тревожно. Он вспомнил, что такое же чувство он испытывал на похоронах бабушки перед тем, как крышка её гроба захлопнулась. Ему всякий раз мерещелись мертвецы в лицах прохожих.       На работу Яков добрался без происшествий. Здание «Вестника» представляло собой двухэтажный дом, окрашенный в жёлтый цвет. Раньше здесь была частная библиотека, пока десять лет назад его не выкупил Стивен Олдридж, начинающий предприниматель и по совместительству основатель газеты. У Олдриджа во владении есть парочка мелких лавок по Лондону, но о «Вестнике» знает весьма ограниченный круг людей. Он уже давно не руководит ничем, кроме издательства, поэтому всё чаще просто сдаёт помещения своих магазинчиков под аренду. Благо, те расположены на одной из главных улиц, так что Олдридж пускай и не шикует, но и не бедствует. С Яковом его связывает дружба, а свёл их судьбы простой случай…       Фёдоров зашёл в кабинет и удивлённо приподнял брови, снимая шапку вместе с пальто и вешая их на крючок вешалки, стоящей в углу. Обычно Одри приходит раньше всех, но в этот день Яков оказался первее. Почему же? Он положил сумку на свой стол и взглянул в окно. Небо уже было привычного светло-серого оттенка, низко проплывали белоснежные облака. Кажется Фёдоров понял, почему Мёрфи старается приходить пораньше раз за разом. Ради этой особенной тишины и умиротворения можно и встать пораньше. Яков любил этот утренний покой, саму возможность начать рабочий день размеренно и неторопливо. Писатель сел за стол, достал из сумки сначала плед, после письменные принадлежности и блокнот. Он всё никак не мог сосредоточиться на работу, то и дело зависая над листом бумаги.       Однако ступор длился не так долго, ибо он услышал тихие шаги. Поэтому Яков принял максимально серьезный и рабочий вид, быстренько что-то набросал, чтобы выглядеть уже вовсю вовлечённым в процесс. Фёдоров за столько лет научился различать обладателя тех или иных шагов. Мужчина вопросительно поднял глаза и брови, когда в комнату вошла Одри, припорошённая снегом и пахнущая морозной свежестью. Яков встретил её улыбкой, что сама по себе наползла на лицо. — Солнце, — начал тот со своего привычного обращения к ней. — сегодня ты припозднилась. Пробки?       Он немного прищурился и издал смешок, наблюдая за тем, как Мёрфи снимает верхнюю одежду и поправляет слегка влажные от снега волосы. — Нет, просто с Берлина прилетела. Гостила у бабули. — монотонно произнесла девушка, раскрывая портфель прямо на ходу. — Ну и как она там поживает? — Яков повернулся к ней лицом и сложил руки на спинке стула. — Просто замечательно. Просила вот передать тебе это. — она несильно сжала его нос между указательным и средним пальцами, пока проходила мимо.       Яков поморщился и рассмеялся, поворачиваясь обратно к столу. Одри села за свое место и положила портфель поближе к стене, чтобы не мешался. — Хе-хе, вижу, у кого-то сегодня хороший настрой. — Я тоже вижу, неужто опять с утра пораньше принял на душу? — Ты меня обижаешь, ведь я самый заядлый трезвенник в нашем коллективе! — театрально сказал Яков.       Порой Одри кажется, что он отучился не на учителя английского, а на клоуна. — С каких это пор самое разное пойло от пива до стеклоочистителя считается полезным для здоровья? — Ладно-ладно, сдаюсь, ты меня уделала. А если серьезно, то я и правда вчера и сегодня и глотка не сделал.       Он не видел её лица, но представил, как Одри вздыхает и убирает волосы со лба. Она так и сделала. — А то-то я не чувствую запаха перегара. Что за праздник? А, нет, прости, не верно спросила. Если праздники, то ты как раз таки пьешь. Ты не заболел? — Солнце, у нас завал. Мы с Зиком не выполнили норму этого месяца, поэтому сегодня будем пахать, как лошади. — Не я вас заставляла играть в карты. — Зато я выиграл, ха-ха, — верно подметил Яков и подпер лицо ладонями, — Мне даже жалко Зика, думаю, стоит ему поддаться в следующий раз, а то какой-то больно печальный у него вид. — Только когда доделаем декабрьский выпуск. Скоро Рождество, лучше не оставлять всю работу на праздники… — Кстати об этом, — Фёдоров снова повернулся к подруге лицом. — Мне тут птичка нащебетала… — Да что ты?.. — Да-да… Птичка нащебетала, что к нам хотела устроиться одна миледи.       Одри хмыкнула и откинулась на спинку стула. — Но ты отказала ей. Почему? Четыре головы лучше трёх во всяком случае. — Ты настолько отчаялся, что уже ищешь себе даму среди студенток? Не всё потеряно, Яков, думаю какая-никакая, но ровесница тебе даст. — Ты, солнце, не ёрничай. Не в этом дело.       Мёрфи надела очки и повернулась к Якову. — Сказки какие-то она писала. Что-то между бульварными романами и небылицами. Зачем нам литературные калеки? — Мне кажется, ты слишком категорична. Если у тебя высокие требования к себе, это не значит, что они должны распространяться на окружающих. — С чего это ты о ней заговорил? — Честно? Думаю, что работа пойдёт быстрее. Да и Олди планирует с нового года печатать по два выпуска в месяц, втроём нам нелегко будет управиться. — И ты планируешь брать кого попало? — Ну, беру не я, а Стив. Ей стоит дать шанс.       Одри промолчала на этот раз. Олдриджу легко угодить, можно даже не стараться, на самом то деле. Мёрфи пугало то, что та недо-писака обидится и расскажет всё кому надо. Да и Шерри, конечно, тоже облажался, так быстро рассекретив имена и даже приведя Кэтти в гости к Одри. Писательница подумала: «Она ведь и адрес мой помнит, наверное». Решив сместить фокус с Бин, Мёрфи с усмешкой поинтересовалась у коллеги: — А та птичка часом не Шерри? — Как ты угадала?       Со стороны Мёрфи послышался тихий смешок. Яков вытянул ноги и сложил руки на животе. — Даже не знаю, Яков, даже не знаю… — она запрокинула голову назад, качнувшись на стуле. — И прекрати ухмыляться.       Рабочий день протекал в усиленном темпе, поскольку никому не хотелось засиживаться здесь допоздна. Даже перекур прошёл в какой-то спешке, всё не взатяг и нервно, подгоняя друг друга. Стив любит шутить, что Яков и Одри приходят на работу уже шестой год только чтобы покурить у входа. Зик же в свою очередь метался из кабинета в кабинет, то подправляя свои статьи, то помогая в отделе печати, то бегая до Олдриджа, чтобы что-то уточнить. Наверное, ему тяжелее всего приходится, но Зик не привык жаловаться. На послезавтра у него запланировано интервью, так что волнение о предстоящем событии помогает не обращать внимание на нынешнюю усталость. До этого Зик брал интервью лишь в сопровождении кого-то из своих коллег, но совсем скоро ему придётся сделать это самостоятельно. Ему даже доверят камеру! Остин не мог усидеть от одной только мысли обо всём этом.       Ближе к восьми часам Одри осталась доделывать отчёт для начальника. Она понимала, что вряд-ли успеет в госпиталь на сдачу крови, слишком припозднилась. Оставалось лишь надеяться, что после встречи в баре у неё найдутся силы приготовить что-нибудь на ужин. Были бы продукты…       Девушка оглядела отчёт и бегло перечитала его, чтобы выявить наличие ошибок. Подправив написанное в некоторых моментах, Одри наконец встала из-за стола и уже хотела сказать что-то Якову, но поняла, что тот ушёл. «Странно» — подумала она, — «Я почему-то чувствовала его присутствие». Списав всё на усталость и недоедание, Мёрфи сняла очки и потёрла глаза, так быстро налившиеся свинцом. Она бы не отказалась от чашечки кофе.       Зимой темнеет рано, но часов до девяти на улице, в общем и целом, ещё безопасно. С наступлением комендатского часа жизнь в неблагополучных районах только начинается. Как говорится, город засыпает, просыпается мафия, а имя ей Яков. Тот всегда себя шуточно называл главой алкогольной мафии, ибо знал толк в спиртных напитках и верно соотносил цену спиртного к его качеству, даже с завязанными глазами. Рабочий день закончился, а значит можно и тяпнуть бокальчик, даже если это будет томатный сок, разбавленный водкой. Сегодня выдался действительно сложный день, все дела сделаны, а значит можно отпраздновать. Где-то на подкорке сознания мужчина понимал, что подобный способ борьбы со стрессом мало чем помогал, в конце концов он знал, что алкоголь — депрессант, однако ничего действеннее, чем просто напиться и забыться, Фёдоров пока не предпринимал. Он стал завсегдатаем в Ye Olde Mitre, — местном баре, ставшим ему уже вторым домом. Это место было довольно-таки популярно среди местных. Там можно было увидеть как работяг, которые пашут 10 часов в сутки, так и игроков, которые спускали последние деньги в карты, проигрывая целые состояния в азартном угаре. Встретили Якова как родного, каждый второй пожимал ему руку и кивал. Это был привычный ритуал, поздороваться с каждым лично. У Якова было много знакомых, но друзей он мог пересчитать по пальцам одной руки. Мужчина сам по себе был довольно общительным, он стремился в любом месте окружить себя людьми, однако всех этих посетителей бара объединяло неведение. Никто из них не знал, где и кем работал Яков. Кто-то говорит, что он дома пишет романы, а потом выпускает их под каким-то псевдонимом. Второй доказывает, что мужчина работает под прикрытием на Партию или что он советский шпион. Много разных небылиц ходят о Фёдорове, и только его друг — Элайджа или просто Эл знал правду о Якове. Те еще с университетских годов дружили, даже после проходили практику в одной школе в графстве Эссекс. — Эл, друг мой, давно не виделись! Сколько лет, сколько зим! — воскликнул Яков и протянул руку для рукопожатия через барную стойку. — Яков, если для тебя два дня это долго, то боюсь представить, что ты скажешь, когда мы расстанемся на неделю! — посмеялся Эл, крепко пожимая руку другу.       Из-за смеха Федоров не сразу заметил девушку подле себя, что скромно сидела за барной стойкой и смотрела на входную дверь, явно кого-то ожидая. Для мужчины это было приятным удивлением, ведь такую чистую, ухоженную и хорошо одетую барышню не каждый день встретишь не то что в баре, да даже просто на улице. Одетая с иголочки, она не вписывалась, выделялась. — Добрейший вечерочек, прелесть. И какими ветрами занесло такую очаровательную леди в нашу скромную обитель? — спросил Яков и сел через один стул от девушки, чтобы не смущать ее. Он был мужчиной галантным и никогда бы себе не позволил нарушить личное пространство других людей. — Добрый вечер. У меня здесь назначена встреча.       Посетительница ответила как-то сухо, без подробностей. Было видно, что она не рассчитывала сегодня заводить знакомств. — Вижу, вы здесь впервые? Позвольте представиться, меня зовут Яков Фёдоров. Я здесь, так сказать, частый посетитель… — …местная легенда, — с усмешкой произнёс Элайджа, протирая стаканы для пива. — Да, верно. Приятно познакомится, меня зовут Кэтти Бин, — шёпотом сказала девушка, немного наклонившись и выждав, пока Эл отойдёт, чтобы взять заказ у другого посетителя.              Его умиляла эта консперация. — Мне тоже очень приятно. Не будете против, если я вас угощу чем-нибудь? — Яков сразу смекнул, что девушка не из простых смертных и услышав ее фамилию, его подозрения оправдались. Однако решил промолчать, это не его было дело — расспрашивать, что это делает девушка подобного рода в таком баре. — Не стоит, мне неудобно. Спасибо. — Ох, все в порядке. Хочу сказать, что здесь отличное разливное пиво и шотландский виски. Но это так, просто к слову…       Мужчина среди пьяных разговоров, улюлюканья, возгласов и звона бокалов различил знакомые шаги. Успев промямлить короткое «вот чёрт», он быстро обернулся и сконфуженно улыбнулся. Его внимательные глаза заметались по каждому углу бара, ища, за что бы зацепиться. Искать оправдания времени уже не было. — Яков, ты споить её собираешься? , — послышался знакомый, чуть осипший голос. Это была Одри. Её посетители бара тоже могли назвать своей, поскольку она частенько забирала Якова домой после пьянок. Каждый знал, что раз Фёдоров завалился сюда после работы, то вероятнее всего скоро подтянется и Мёрфи, точно попугайчики-неразлучники, две палочки Twix. — Как же ты вовремя, солнышко! Я тут как раз с новой барышней познакомился, хочешь присоединиться? — спросил мужчина и указал на свободное место между ним и Кэтти, когда подруга подошла к ним. — Эта барышня пришла ко мне. Она на собеседовании, поэтому будь добр, оставь свои шуточки при себе, — ответила Одри и заняла место, — Привет, Эл, — словно для галочки поздоровалась девушка, кивнув. — Когда это ты успела познакомиться с ней, красавица? Скажи честно, она тебе угрожает? Моргни дважды, если она тебя обижает! — спросил Яков, обращаясь к Кэтти. Правда Одри, не оценив шутки друга, дала ему отрезвительный подзатыльник. Весь этот диалог Кэтти была в недоумении от происходящего и не могла вымолвить и слова. — Ладно-ладно, дамы, делайте свои дела, а я вас спокойно послушаю и выпью. Эл, мне как обычно, будь добр. — Хорошо, дружище, — Сказал Элайджа, откупоривая бутылку с джином, — А вам? — Можно сок? — Кэтти кротко улыбнулась и открыла сумочку, чтобы достать кошелёк. — У нас только тыквенный. — Давайте его.       Яков опустил глаза вниз. Он сдержал смешок при виде того, как ноги Кэтти не достают до пола. В сравнении с весьма рослой Одри Бин выглядела как-то уж очень миниатюрно.       Эл подал Фёдорову кружку с джином и взглянул на Одри. — А ты что-нибудь хочешь? — Мне ещё домой надо добираться. — Не обязательно же спиртное. — Так я и не про это. Проезд в метро стоит денег. — Так переедь поближе к работе, почему нет? — Нет, у меня рядом университет.       Эл изогнул густые брови и почесал затылок. — Вот оно как… Я думал, ты уже закончила. Ну знаешь, впечатление такое…       Яков отпил джин из кружки и подпёр голову рукой, наблюдая за диалогом. На самом деле он бы и сам не сказал, что Одри ещё студентка. В его понимании студент — кто-то до смешного безалаберный и безответственный, погрязший в долгах. У студента спросишь, порой, свободен ли он, и тот обязательно должен ответить: «Нет, у меня пересдача». Впрочем, по себе не судят. — Мне ещё чуть-чуть. В марте выйдем на учёбу, ближе к лету сдадим последние экзамены, а в июле и августе на практику. А там и до ноября и выпускного недолго. Пока не знаю куда отправят на практику, но надеюсь не на археологические раскопки или реставрацию.       Попутно Одри доставала очки из сумки, пока Кэтти поспешно, как бы невзначай, клала ей в руки черновой вариант статьи. Эл же в свою очередь уже наливал тыквенный сок в стакан, после чего взял несколько монет, которые Бин достала из кошелька. — И куда бы ты хотела? — При кафедре было бы замечательно. — сухо ответила девушка, опуская глаза вниз, чтобы прочесть черновик Кэтти. — Ахах, боже, Яков, — внезапно заулыбался Эл, — А помнишь, как нас с тобой отправили в Эссекс? Какой ужас. Мы два месяца тухли в деревенской школе, пытаясь обуздать двадцать неграмотных лбов. Один, кстати, до сих пор письма мне пишет. Генри, помнишь такого? — Помню-помню… Как давно это было… — Да не так уж и давно… Как раз лет восемь назад. Ты тогда своим русским акцентом испортил всю малину, дети начали повторять за тобой, и потом их родители жаловались на нас.       Яков рассмеялся и отпил ещё пару глотков, убирая левой рукой волосы со лба. Он, по правде говоря, редко вспоминал это время, но всякий раз, когда Элайджа начинал свою речь о студенческих годах, не смог сдержать улыбку. — Но жить два месяца в хлеву было не так уж и весело. Хотя, признаюсь честно, мне, как человеку, который всю жизнь проторчал в городе, явно пошёл на пользу этот опыт.       Кэтти с интересом слушала разговор двух закадычных друзей. Она опустила голову на стол и подложила под неё две ладони, подняв глаза на мужчин и следя за каждым своим пытливым взглядом. Ей это напоминало томные вечера в компании отцовских коллег и товарищей, когда они обсуждают темы, не до конца понятные юной девушке. Она искренне хотела бы тоже поддержать беседу, но почему-то боялась показаться глупой. Всё-таки жизненный опыт у всех разный и в силу возраста Бин повидала куда меньше того же Якова или Эла. — Это да… надо бы и мне выбраться куда-нибудь. А то клянусь, тут каждый зачахнет. Тоска смертная, особенно зимой. Вот вы чувствуете какую-то предновогоднюю атмосферу? Да тут всем всё равно на это ваше Рождество. Это праздник для тех, у кого есть деньги на подарки и стол. — Ну как же? Вон, сироты готовят какие-то библейские сценки, будут ставить представление в Филармонии. А отпраздновать можно и без подарков… Главное же не это… — Ты то и без подарков отлично веселишься уже который год, — внезапно сказала Одри, оторвавшись от чтения статьи, — Настолько, что тебя хер дотащишь и уложишь, всё резвишься и резвишься. — А может я бы и не отказался от подарка от тебя, — покачав головой ответил Яков. — Мне было бы очень приятно. — Посмотрим, — на выдохе произнесла та. — Как будешь себя вести.       Эла всегда забавлял их стиль общения. Он взглянул на Кэтти и, указывая большим пальцем на друзей, одними губами сказал: «Женатики». Бин же заулыбалась и закивала. — А ты чего лыбу давишь? — обратилась писательница к Кэтти. — Я бы на твоём месте так не улыбалась. — Это она так шутит, не переживай. Я уже отсюда вижу, всё у тебя хорошо.       Элайджа заметил, что джин у Якова уже закончился. Тогда он своевременно подлил ещё. Фёдоров уже покрылся лёгким румянцем, а в его глазах поселился некий, свойственный многим выпившим людям, туманец. — Ну, чтож… — начала вдруг Одри. — Вижу ты подправила некоторые моменты, привела иные цифры в статистике.       Кэтти резко выпрямилась и приблизилась к лицу Одри, но та лишь отдалилась и ещё раз пробежалась взглядом по тексту. Тогда Бин подумала: «Надо же, она примерно помнит, что было в прошлом варианте статьи». — И как вам?       Одри поправила очки и потёрла переносицу. Сказать, что написанное никуда не годится — значит соврать. Но в то же время оно не дотягивает, хотя, вероятно, все на первых порах пишут разного рода посредственность. — Неплохо. Может быть, Олдридж даже оценит по достоинству. Пиши о том, что знаешь, не стоит пытаться сочувствовать тем, на чьём месте ты никогда не была. Глядишь, и не только коммерцию начнёшь писать. — А это значит?.. — А это значит, что я тебе сейчас напишу адрес и ты будешь должна подойти к нему завтра в назначенное время.       Кэтти захлопала в ладоши и с озорством обняла писательницу, но та лишь отпихнула её со словами: «Давай без этого». Бин порылась в сумке и в итоге нашла лишь карандашную подводку, которой и была выведена необходимая информация в уголке одной из страниц. Яков в честь данного события залпом осушил третью кружку джина, чтобы после вытереть усы и застучать ей по столу, призывая Эла налить ещё. — Мне кажется, тебе достаточно. — Да… Половинку плесни…       Одри подпёрла голову рукой и стала наблюдать за действиями коллеги. Тот сначала посмотрел на дно кружки и хмыкнул, будто ожидал увидеть там что-то кроме пустоты. Затем шмыгнул чуть красным носом и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он заметил, даже нет, почувствовал её взгляд на себе. — В чём дело? — спрашивает Фёдоров, изо всех сил стараясь сфокусироваться на знакомой фигуре, — Это для раскрепощения.       Она вздыхает и снимает очки, отдаёт черновики обратно Кэтти. Она всё не решается прервать их, сказав, что ей пора бежать, что скоро метро перестанет ходить. — Ты забавный, когда пытаешься казаться трезвым. Лучше не надо.       Яков открывает рот, точно хочет что-то ответить, но лишь кивает и разворачивается на стуле, намереваясь встать. — Мне надо… Это… Носик припудрить… — Яков, здесь нет туалета. Стой… — пытается его остановить Элайджа.       Он делает шаг и ноги неловко подкашиваются, а Одри хватает его за воротник пиджака и встаёт следом, помогая не упасть. — Сколько он выпил? Я не проследила. — Три.       Одри хочется сказать что-нибудь гаденькое, как-нибудь съязвить, но она одаривает Элайджу обречённо-уставшим взглядом и подтягивает Фёдорова к себе, помогая ему встать на ноги. — Запиши на его счёт. Нам пора. — А… А я?       Кэтти поспешно складывает бумаги в сумку и бегло глядит на своих без пяти минут коллег. — Шерри разве тебя не должен встретить? — Нет, он только довёл. — Будто я ожидала от него иного. Пойдёшь с нами. Куда тебе потом надо?       Бин будто оживилась и спрыгнула со стула. Её не смущал не самый трезвый вид Якова, болезненно-бледное лицо Одри. — На станцию. Она закрывается в одиннадцать. — А-а…– внезапно дал о себе знать Фёдоров.– Тут не далеко! Я провожу. — Боже правый, лучше молчи, — проворчала Мёрфи ему в ответ, — Ты успеешь, не волнуйся. Но разве родители не ждут?       На личике Кэтти появилась смущённая улыбка. Она шла на выход из бара, а за ней Одри тянула Якова. — Они думают, что я на вечеринке. — Даже так? И во сколько ждут? — Сказали, чтобы до часу уже была у себя в кровати.       Одри улыбнулась чему-то своему. Мужчина тем временем уже шагал более твёрдо; он шёл между двумя девушками, что-то бормоча себе под нос на русском.       Троица поднялась. Сам бар находился в подвальном помещении, что помогало не привлекать к нему внимание в будние дни. Густое ночное небо встретило их низкими облаками и звёздами, едва различимыми на иссиня-чёрном полотне. Тогда Мёрфи подумала, что в деревне близ Шотландии, где жил Людвиг, звёзды видны каждую ночь.       Скользкий асфальт кто-то присыпал песком, благодаря чему снизилось количество падений, а вместе с тем переломов, ушибов и растяжений. Кэтти удивительно спокойно было в компании этих двух людей. Даже несмотря на то, что первая встреча с Одри была, мягко говоря, не самой удачной, и на то, что Яков так безбожно накидался перед дамой. — Миссис Мёрфи…       Одри удивлённо вскинула брови. Она успела отвыкнуть от этого обращения. — Да? — А почему Яков пьёт?       Она немного удивилась такому вопросу, хотя про себя подметила, что он был вполне резонным и логичным. Девушка привела бы сотни причин, рассказала бы много историй, поведала о том, с чем столкнулась сама. Да толку? Пускай Яков расскажет об этом сам. Одри лишь тихо произнесла, пряча его замёрзшую ладонь у себя в кармане: — Потому что напившись легче отказаться от чувств во избежание страдания.