Сорванный лотос

Вода течёт, огибая молодые бутоны лотоса. Солнце крошится в блики. Цзян Чэн стоит у причала, наблюдая за рекой. Рядом пришвартованы несколько лодок, но Цзян Чэн не может себе позволить взять одну из них и, как в старые времена, уплыть покататься. Адепты, проходящие мимо, не смеют побеспокоить его даже звуком своих диалогов. Спина Цзян Чэна напряжена до предела. Его обуревают невесёлые мысли. Лань Сичэнь отложил на его долю улучшение Фэн-шуя, не зная, какую подлянку совершает. Да, раньше Фэн-шуй тех мест имел абсолютно нормальные показатели, так что возвратить всё на круги своя рядовому заклинателю не составило бы труда. Вся загвоздка состоит в том, что все известные заклинания, улучшающие Фэн-шуй, выполняются только при использовании золотого ядра. Цзян Чэн заводит руки за спину, сцепляя их. «Если я не придумаю новый способ, то придётся отправлять разбираться с этим Лань Ванцзи, — Цзян Чэн скупо улыбается своей абсурдной шутке. — В качестве оплаты за моё гостеприимство». — Матушка. Журчание реки не притупило восприятие. За своей спиной он слышит знакомые шаги. Он отходит немного вбок, давая Юй Цзыюань стать рядом. — Как мне выполнить поручение главы Лань без… — его голос утихает. … без золотого ядра. Юй Цзыюань и без того понимает его. Её взгляд устремлён на водную гладь. Она молчит некоторое время, будто ей и вовсе не задали никакого вопроса. — Посмотри на реку, Цзян Чэн, — Юй Цзыюань делает паузу. — Что ты видишь? Цзян Чэн стоит тут так долго, что он может наизусть перечислить всё, что здесь находится. Но его спрашивают не об этом. — Движение воды, — Цзян Чэн глубоко вдыхает. — В середине поток быстрее, чем у берега. Кое-где есть застои с тиной. Юй Цзыюань удовлетворительно кивает и говорит: — Здесь тесно реке — она землю покинуть стремится. Цзян Чэн поджимает губы. Едва ли кому-нибудь пришло бы в голову сравнить его с теми учёными мужами, которые разговаривают лишь стихами. Однако, он знает, что Юй Цзыюань не пустословит. В её словах может быть спрятана разгадка. «Матушка, почему вы не можете сказать напрямую?» Цзян Чэн прокручивает в голове то, что сказала Юй Цзыюань. «Стремится покинуть землю? … Если посмотреть на карту, то реки похожи на меридианы в нашем организме». — Матушка, вы хотите сказать, что вода подобна ци? — Тёмная и светлая ци. Всё это — лишь поток энергии, — Юй Цзыюань становится перед ним, загораживая обзор. — Если вода застоялась, дай ей путь. Цзян Чэн хмурится. — Но чтобы позволить ей течь куда-то, нужно затратить ресурсы. Юй Цзыюань качает головой. — И ты не можешь найти их? — Она начинает раздражаться. — Ты забыл, что в твоём теле есть семь чакр? Не можешь догадаться, какой воспользоваться? Или только духовное ядро имеет значение? Цзян Чэн пристыженно опускает взгляд. Он перебирает в голове варианты, пытаясь прикинуть, где ущерба от тёмной ци возможно избежать. — Третья чакра? — предполагает он. — Пропускать её через желудок безопаснее всего, так как это самый короткий путь в обход сердца. Юй Цзыюань довольно хмыкает. — Ну наконец-то! Она берёт его за руки и серьёзным тоном предупреждает:  — Впускай и выпускай её. Не пытайся обуздать. Эти потоки тёмной ци слишком мощны, чтобы совладать с ними. Будь проводником. И тогда она не оставит в тебе и следа, — она сильнее сжимает ладони Цзян Чэна. — Но если ты решишь указывать ей путь, тут же заплатишь жизнью. Ты понял меня? Цзян Чэн кивает: — Благодарю Матушку за помощь. Юй Цзыюань смотрит за его спину, и её взгляд холодеет. Сзади слышатся тяжёлые и быстрые шаги. «Кто ещё там несётся?» — Господин Цзян, господин Цзян! К нему подбегает запыхавшийся Вэнь Нин, радостно улыбаясь. «Его в ордене даже бегать правильно не научили? Двигается, как подстреленный фазан», — Цзян Чэн кривится. — Что ещё? — недовольно интересуется он. Вэнь Нин, дыша ртом, сипло отвечает: — Глава Цзян очнулся! Мир замирает. Цзян Чэн не верит своим ушам. Складка меж бровей исчезает. Цзян Чэн срывается на быстрый шаг — побежал бы, если бы за ним не наблюдали. «Нужно держать себя в руках». И всё равно он перепрыгивает лестницы, почти налетает на служанок и даже не оборачивается, когда его кто-то окликает. Он врывается в покои Цзян Усяня. Возле кровати сидят Цзян Яньли и Лань Чжань, который действительно ни на миг не отходил от Цзян Усяня со дня прибытия. Вэнь Цин в углу готовит какие-то лекарства. Но Цзян Чэн не смотрит ни на кого кроме Цзян Усяня. Он полулёжа отвечает на чью-то фразу. Цзян Чэн понимает, что не может сдвинуться с места, завороженно смотря на происходящее, до конца не веря в его реалистичность. Безграничное счастье и радость наполняют его. Не сон ли это? Цзян Усянь замечает его и широко улыбается: — Цзян Чэн, — его голос ещё глухой из-за долгого молчания. — Почему ты стоишь там? Не сон. Цзян Чэн не замечает того мгновения, когда он, забыв о других людях, о приличиях, о собственных принципах поведения, подлетает к Цзян Усяню, падает на колени у кровати и крепко обнимает его. Цзян Чэн приходит в чувства только тогда, когда ещё слабые руки Цзян Усяня прижимают его ближе. Цзян Чэна начинает потряхивать. Он прячет лицо, чтобы никто не видел, как слёзы наполнили глаза. — Цзян Усянь, — его голос такой загнанный, такой несмелый. — Если ты ещё раз посмеешь не уклониться от чужой атаки, я сам же тебя прикончу! Цзян Усянь устало фыркает. — Слышишь меня? Добью тебя прямо там! — Не унимается Цзян Чэн. — Даже труп в Пристань Лотоса не принесу! Оставлю на растерзание диким псам! — Хорошо, — тихо соглашается Цзян Усянь. Этот диалог понятен лишь им двоим. В нём нет ни капли угроз или злости, которые так силится показать Цзян Чэн. Лишь облегчение. Облегчение, что Цзян Усянь снова с ним, а не лежит безвольной куклой, что всё по мере возможностей возвращается на круги своя. Цзян Чэну нужно столько всего рассказать Цзян Усяню, стольким поделиться. Про новые земли, про братский союз, про своего ученика, про восстановление резиденции… Цзян Чэну хочется с ним всем поделиться, ведь Цзян Усянь пропустил так много. Но ничего страшного. Он наверстает, он обязательно наверстает. Цзян Чэн не хочет рассказывать о том, как было тяжело. Нет. Лишь о положительных событиях. Цзян Чэн отстраняется от него и замечает, что в глазах Цзян Усяня тоже стоят слёзы. Но несмотря на это, Цзян Усянь улыбается. Широко и счастливо, как улыбался и до войны. И Цзян Чэн улыбается в ответ. Наконец-то в его семью сможет вернуться покой. — Цзян Чэн, Лань Чжань сказал мне, что ты взял на себя все дела ордена, — Цзян Усянь кидает в бок тёплый взгляд. — Я ещё денёк полежу, а там буду всем заниматься сам. — Ещё чего! — Цзян Чэн рьяно поправляет одеяло Цзян Усяню. — Я тебе встану! Так встану, что кости будут заживать до следующей весны! Цзян Чэн кидает обозлённый взгляд на Лань Ванцзи. «Какой чёрт горный тебя за язык тянул, рукав ты обрезанный? Что ещё твой благочестивый рот соизволил извергнуть? — Цзян Чэн готов плеваться. — Этот идиот же действительно завтра подпрыгнет и станет работать с утра до ночи, а потом свалится без чувств! Я тебя за этим к Цзян Усяню пустил, чтобы ты мне проблемы создавал?!» — Пока не восстановишься, будешь лежать, как миленький, — уже более спокойно добавляет Цзян Чэн. — И будешь пить лекарства. А то привяжу и всем разошлю весть, что глава Цзян прикован к кровати, и попрошу навестить тебя. Цзян Усянь хитро щурится, улыбаясь: — Ты такого не сделаешь! Цзян Чэн принимает грозный вид. — Нарываешься? Цзян Усянь быстро поднимает ладони вверх в мирном жесте: — Цзецзе, Цзецзе, — жалобно причитает он. — Цзян Чэн меня обижает. Разве можно так с больными-то? Цзян Чэн и бровью не ведёт, не ведясь на жалобную манипуляцию. — А-Сянь, — Цзян Яньли поправляет его волосы. — А-Чэн беспокоится за тебя. Ты действительно должен полностью восстановиться, прежде чем приступить к делам ордена. Цзян Усянь обиженно дует губы, выражая своё несогласие. «Как дитя малое», — фыркает Цзян Чэн. — И если ты будешь хорошо себя вести, я буду каждый день готовить тебе суп из лотоса, — добавляет Цзян Яньли. Цзян Усянь сразу оживает. — С рёбрышками? Цзян Яньли положительно кивает. Обида в тот же момент исчезает с его лица. — А с тобой я не поделюсь, — Цзян Усянь указывает пальцем на Цзян Чэна. — Да? — Цзян Чэн приподнимает бровь. — Я сам возьму и съем всё мясо, так что тебе ничего не достанется. Цзян Усянь даже рот приоткрывает от возмущения. — Цзецзе! Цзян Яньли заливисто смеётся, счастливо блестя глазами. — Лань Чжань! Лань Чжа-аань! — Цзян Усянь тянет к нему руку. — Как ты можешь молчать в подобной ситуации? Улыбка Цзян Чэна заметно гаснет. «Я уже и забыл, что этот монах присутствует здесь». — Я куплю тебе столько мяса, сколько ты захочешь, — Лань Ванцзи аккуратно берёт протянутую ему руку. — Всё, что захочешь. Цзян Ин, ты только поправляйся. Цзян Чэну становится не по себе от интимности интонации. Потому что это звучит как: «Я отдам тебе весь мир». Безграничная привязанность, безусловная любовь. Цзян Чэн окидывает Лань Ванцзи внимательным взглядом. Ему кажется, что он уже слышал похожую интонацию ещё от кого-то… Цзян Чэн цыкает, не желая дальше развивать мысль. — Мне нужно идти, — он встаёт. Цзян Усянь сразу переводит на него встревоженный взгляд. — Куда ты? Ты же только пришёл. Цзян Чэн старается не смотреть на Лань Ванцзи, чтобы не выдать реальную причину своего побега. — Накопилась куча бумаг, — он беззлобно усмехается. — Я приду к тебе завтра. Цзян Усянь активно кивает. — Тогда принеси мне гостинцев! Цзян Чэн фыркает. «Вот пройдоха!» Он ничего не отвечает и уходит, прикидывая, где можно потренироваться. Ему нужно проверить теорию, которой поделилась Юй Цзыюань. Если этот способ сработает, то значит, появится способ очищения скоплений тёмной энергии, при котором не нужно будет тратить силы золотого ядра. Он проходит через один из садов, которые облагораживала Цзян Яньли. Вот уж где Цзян Чэну нужна была помощь, ведь он ничего не смыслит в растениях. — Гэгэ! Цзян Чэн вздрагивает. Он настолько углубился в свои думы, что перестал замечать реальность. Вэнь Юань кидается к его ноге, обнимая. Цзян Чэн не понимает, как он оказался тут. Только разве что… Цзян Чэн усмехается: «Адепты решили впускать всех детей, что идут ко мне, только лишь чтобы не напороться на наказание?» Цзян Чэн даже думать не хочет о том, как именно Вэнь Юань объяснял адептам, кто же такой его «Гэгэ» и кем является. — Гэгэ, я принёс игрушки, — Вэнь Юань садится на стопу Цзян Чэна. Он начинает придирчиво перебирать соломенные игрушки, чтобы дать одну из них Цзян Чэну. В Юньмэне так много детей. Неужели такой хороший ребёнок, как Вэнь Юань, не смог завести друзей? У Цзян Чэна слишком много забот, чтобы таскаться ещё и с ним. Да, он помог когда-то его семье. Но это ничего не значит. — А-Юань, почему ты не играешь с другими детьми? Вэнь Юань замирает. Он как-то слишком судорожно сжимает в своих маленьких пальчиках игрушки. Вэнь Юань встаёт, отстраняясь. — Гэгэ, они ненавидят меня, — Вэнь Юань говорит это так чётко и осознанно, что у Цзян Чэна падает сердце. Он поднимает осмысленный взгляд, так редко присущий детям в столь нежном возрасте. Вэнь Юань и не думает плакать: на его лице отражается лишь ледяной холод разочарования и понимания. — Они ненавидят меня, потому что моя фамилия — Вэнь, потому что мои родственники убили кучу людей и сделали много зла, — он отступает на несколько шагов. — Если Гэгэ тоже ненавидит меня, то я больше никогда не буду докучать ему. Цзян Чэн только сейчас замечает мелкие ссадины, выглядывающие из-под поношенного ханьфу Вэнь Юаня. Их слишком много, чтобы списать на последствия игр. «Они избивали тебя? — Цзян Чэн не может задать эти вопросы вслух, но они обухом отдают по затылку. — Хоть кто-нибудь из твоей семьи знает об этом?» Он же просто ребёнок… Ребёнок, чудом выбравшийся из ада. Ребёнок, чьё спасение не принесло ему счастья. Родители и дети Юньмэна, прекрасно помнящие зверства Вэней, не могут не винить даже побочную ветвь, несмотря на все заслуги Вэнь Цин и Вэнь Нина. Чужие среди своих, а среди чужих… тоже чужие. Остаткам Вэней нет места в Поднебесной. Где бы они не появились, везде будут гонимы. В Юньмэне на них не совершают видимых нападок лишь потому, что сам Цзян Усянь привёл их сюда. Но это не значит, что ненависть и неприязнь иссякли в сердцах людей. Цзян Чэн валится на колени перед Вэнь Юанем, сгребая его в крепкие объятья. — Я не ненавижу тебя, А-Юань, — едва слышно говорит Цзян Чэн, болезненно сводя брови у переносицы. — Приходи ко мне, когда захочешь… Его голос срывается. Он глубоко вдыхает, чтобы хоть немного успокоиться. Ему нужно сказать кое-что важное Вэнь Юаню. — Я всегда буду рад тебе. Цзян Чэну так жаль. Он, так яростно убивавший Вэней на войне, испытывает ужасную боль, слушая речи Вэнь Юаня. Почему? Почему ему кажется, что его каменное, гордое сердце прямо сейчас разорвётся на части? — Запомни, А-Юань, то, что я тебе сейчас скажу, на всю жизнь, — Цзян Чэн проводит дрожащей ладонью по голове Вэнь Юаня. — Дети не виновны в грехах родителей, не должны нести ответственность за их проступки. Вэнь Юань надрывно и громко всхлипывает и крепко хватается за шею Цзян Чэна. — Ты не сделал ничего плохого, — Цзян Чэн сильно кусает губу, чтобы не разрыдаться вместе с Вэнь Юанем. — Отпусти себя. Твоя совесть чиста. — Гэгэ… — Вэнь Юань захлёбывается от слёз. — Гэгэ-эээ… Цзян Чэн больше ничего не говорит, лишь успокаивающе гладит Вэнь Юаня по голове. Ему было так же важно сказать эти слова, как и Вэнь Юаню — услышать их. Признать, что не все Вэни — зло, что среди них есть чистые сердцем люди… Цзян Чэн догадывался об этом где-то в глубине своего сердца, но не мог принять эту информацию. Сейчас, держа в своих объятиях Вэнь Юаня, ребёнка с нелёгкой судьбой, отвергнутого не только своими сверстниками, но и целым миром, разве может Цзян Чэн отказаться от него? Разве может оттолкнуть и снова погрязнуть в своих слепой ненависти и обиде? — Гэгэ… Гэгэ…– Вэнь Юань всё зовёт и зовёт его. У Цзян Чэна немного затекло тело от неудобной позы. Поэтому он встаёт на ноги, беря Вэнь Юаня на руки. Цзян Чэн позволяет Вэнь Юаню выплакать всё, что накопилось у него в душе. «Даже после войны его горести не закончились…» Цзян Чэн прекрасно знает, что такое одиночество: насколько оно мучительно, как быстро поселяет пустоту внутри. Он не хочет, чтобы Вэнь Юань это испытывал. Ни он, ни любой другой ребёнок на свете, чью семью забрала война. Цзян Чэн поднимает взгляд и замечает фигуру, сквозь которую проникает солнце. Юй Цзыюань недовольно сводит брови у переносицы, подходя к нему. Цзян Чэн вздрагивает, потому что происходящее расценивается, как предательство с его стороны. Вэни — враги. И ещё несколько поколений будет помнить об этом, пока эта фамилия не растворится в летах. — Твоё поведение не достойно законного наследника ордена Юньмэн Цзян, — она говорит это сквозь сцепленные зубы. — Ты забылся, Цзян Чэн. Она не говорит ничего оскорбительного, но её слова острыми иглами вонзаются в плоть Цзян Чэна. Он беззвучно шевелит губами: — Матушка, он не такой, как они. Его понимают. Юй Цзыюань рассерженно скалится и укоризненно качает головой. — Я видела, как Вэни забирают твоё ядро! — её неожиданный призрачный крик, полный отчаяния, слышит только Цзян Чэн. — Я слышала твои крики, наблюдала, как сознание покидает твои глаза! Цзян Чэну кажется, что он сейчас умрёт. Потому что он не хочет вспоминать ту ночь. Его тело прекрасно помнит ту разрывающую боль, помнит, как Вэнь Чжулю намеренно растягивал его страдания, замедляя действия своей способности. В тот момент ему казалось, что жизнь вскоре покинет его. Что, может, всё это не напрасно, ведь Цзян Усянь и Цзян Яньли останутся живы. И всё равно ему было больно и тошно. Никто не мог разделить его страдания в тот момент. Он крепко сжимал челюсти и сдерживал слёзы, чтобы даже в свои последние, как тогда казалось, мгновения не терять лицо. Вэнь Чао пил вино, наслаждаясь его агонией. Они тогда решили отыграться на Цзян Чэне за все хлопоты, что принёс им орден Юньмэн Цзян. Вэнь Чжулю истязал Цзян Чэна, не щадя собственных сил. После того, как его лишили ядра, его руки и ноги развязали. Цзян Чэн, полностью лишённый сил, повалился наземь, истощенно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Тогда Вэнь Чао попытался стянуть с руки не сопротивляющегося Цзян Чэна Цзыдянь, но ничего не получилось. Вэнь Чао, раздосадованный своей неудачей, со всей силы пнул Цзян Чэна ногой по лицу. Из носа Цзян Чэна в тот же момент потекла кровь, но он даже не мог поднять руки, чтобы остановить её. «Найдите плеть, — прорычал тогда Вэнь Чао. — Сегодня он получит наказание вместо Цзян Усяня». Слуги, старавшиеся всегда угодить своему господину, принесли не только плеть, но и длинные ферулы, покрытые резными иероглифами. Они и заинтересовали Вэнь Чао. Он, позабыв о своём начальном замысле, взял одну из ферул и, примеряя её размер, приказал перевернуть Цзян Чэна на спину и оголить его грудь. Когда его поручения выполнили, он замахнулся и ударил с такой силой по груди Цзян Чэна, что ферула, сделанная на заказ мастерами из Гусу, сломалась. Сандаловое дерево, прославленное своей прочностью, не выдержало такого напора. Из горла Цзян Чэна вырвался оглушающий вопль. Цзян Чэну показалось, что ему пробили грудь и раздробили все кости, превратив плоть в кашу. Из его рта полилась кровь, пачкая пол. Пришлось собрать все силы для того, чтобы повернуть голову на бок и не захлебнуться. Он никогда не забудет сумасшедший блеск в глазах Вэнь Чао, который тогда завороженно и с неким возбуждением смотрел на Цзян Чэна. Он взял в руки следующую ферулу и замахнулся. Вэнь Чао бил в одно и то же место, делая рану на груди Цзян Чэна глубже, шире и длиннее. Он не успокоился, пока не сломал о Цзян Чэна все ферулы. А потом полуживого Цзян Чэна выкинули на гору Луанцзан… Все эти воспоминания ураганом проносятся перед глазами Цзян Чэна. — Я была там, рядом с тобой, но ничего не могла сделать! — Глаза Юй Цзыюань полны непролитых слёз. — Мои руки не могли остановить их, ферулы проходили сквозь меня, не задерживаясь ни на миг! Цзян Чэну тогда казалось, что он умрёт, никем не похороненный. Что никто не найдёт его тело, что не будет плакать, узнав о его страданиях. Ему было так горько от того, что одиночество пронзало его насквозь. Его окружало столько палачей, но ни один из них не проникся его муками. — Я была вынуждена наблюдать за тем, как эти изверги измываются над моим единственным сыном! — Она сильно сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки, но прославленная выдержка подводит Юй Цзыюань. — Мне оставалось только кричать и выть вместе с тобой! Я хотела бы, чтобы все эти мучения выпали на мою долю, но я была уже мертва! Я никак не могла помочь тебе! Цзян Чэну кажется, что он снова переживает те пытки. Но теперь его воображение показывает ещё и призрак его матери, который безуспешно пытается защитить его. Тогда Цзян Чэну казалось, что он один. Один на всём белом свете. Но сейчас, когда Цзян Чэн слушает ужасающую исповедь Юй Цзыюань, он понимает, что его боль делилась на двоих. В ту тёмную беззвёздную ночь он был не один. Юй Цзыюань страдала вместе с ним. И от осознания этого Цзян Чэну становится легче и хуже одновременно. Потому что он не хотел бы, чтобы её и без того измученная душа видела это, потому что он до безумия благодарен ей. — Как ты смеешь держать на руках их щенка? — она задыхается от возмущения. — Он вырастет в таких же уродов, как они! Цзян Чэну так хочется подойти и обнять её, но сейчас, с Вэнь Юанем на руках, он не может этого сделать. Это будет оскорблением для Юй Цзыюань, обесцениванием её жертв и страданий. Она оттолкнёт его и правильно сделает. Но отпустить Вэнь Юаня он тоже не может. Отчаяние наполняет его душу. Тысячи мыслей проносятся в его голове. Теперь он не знает, кто же он такой. Война сломила его принципы, разорвала его уверенность в себе. Цзян Чэн теперь не знает: где — чёрное, а где — белое; кто — праведен, а кто — порочен. Всё смешалось. Что бы он сейчас не сделал, всё приведёт к пропасти. Чем больше Цзян Чэн думает, тем сильнее запутывается, боится и мучится. Порой нужно принять решение, от которого будет зависеть наша судьба. И не только наша… Цзян Чэн, укачивая ребёнка своих поверженных врагов, осознаёт кое-что очень важное, но ясное, как день: Вэнь Юань — и наследие паршивых Вэней, и ребёнок, которому жаль за то, что сотворили люди из его клана. Непорочное существо, которому пришлось слишком рано столкнуться с гнилой реальностью. — Матушка, — из его горла не доносится ни звука. — Он не такой, как они. Позвольте мне доказать это. Юй Цзыюань зло усмехается: — Смотри, Цзян Чэн, как бы ты не пригрел змею у себя за пазухой! — она поднимает ладонь, демонстративно загибая мизинец. — Две змеи! Она взмахивает рукавами и быстро уходит, скрываясь между павильонов. Цзян Чэн опускает веки, сильно сжимая челюсти. «Матушка, простите меня». Он плохой сын. Недостойный Юй Цзыюань. Как же он может, как смеет, поддавшись своим глупым чувствам, так расстраивать её? — Гэгэ, — неожиданно подаёт голос Вэнь Юань. Цзян Чэн не может выдавить из себя и звука. Если он скажет хоть слово, то расплачется прямо здесь и сейчас. Но Вэнь Юаня не смущает его молчание. — Гэгэ, прости нас, пожалуйста. Цзян Чэн невесело хмыкает. Вэнь Юань просит у него прощения за то, чего не совершал. И без того сложная ситуация становится просто неразрешимой. — А-Юань, А-Юань… — Цзян Чэн немного откидывается назад, перенося вес Вэнь Юаня с рук на тело. — Ты действительно заслуживаешь своё имя… Цзян Чэн шмыгает носом. Он сделает всё возможное, чтобы война никогда не повторилась. Чтобы не было детей, как Вэнь Юань, которым нет нигде пристанища. Чтобы не было детей, как Сюэ Ян, которым приходится идти на всё ради собственного выживания. Чтобы не было детей, как он сам, которым пришлось повзрослеть за одну ночь. — Заслуживаю своё имя? — Вэнь Юань немного успокаивается, но слёзы всё равно катятся у него из глаз. Цзян Чэн грустно улыбается, выуживая из своего рукава платок. — Да, — он промакивает слёзы Вэнь Юаня, аккуратно касаясь разгорячённой и чувствительной кожи под глазами. — Ты искренний и добросердечный ребёнок. Постарайся пронести это в своём сердце на протяжении всей своей жизни. Хоть Цзян Чэн и не может унять дрожь в руках, он невесомо гладит Вэнь Юаня по румяной щёчке. Вэнь Юань весело смеётся, ластясь к его ладони: — Хорошо, Гэгэ! Я обещаю! Цзян Чэн кивает. Он понимает Юй Цзыюань. Люди из ордена Вэнь бесчестно убили её и чуть не уничтожили её семью. Она в праве злиться даже на Вэнь Юаня. Это правда её сломанной души. — Учитель. Цзян Чэн оборачивается и видит весело улыбающегося Сюэ Яна. Но Цзян Чэна не обманешь. Он замечает его напряжённый взгляд, который острым клинком впивается в Вэнь Юаня. — Сюэ Ян.