Сорванный лотос

Цзян Чэн вскакивает на ноги. Его ведёт вбок, так что приходится опереться на стену. По его шее начинает стекать кровь. Тошнит. Цзян Чэн громко кашляет. Из-за дыма не только нечем дышать, но ещё и совсем ничего не видно. Голова сильно болит, но Цзян Чэн закусывает губу, концентрируя своё сознание на происходящем. Он чувствует: огня нет. Но и контроль над тьмой ему даётся с трудом. Цзян Чэн активирует наручи, не давая тёмной ци пробраться за пределы его покоев. Он, горбясь от боли, наощупь, двигается по стене, находит окна и открывает их настежь, чтобы в конец не задохнуться. Цзян Чэн пересиливает себя, не обращая внимания на желание свалиться наземь, и встаёт в позицию. Он начинает пропускать сквозь себя тьму, очищая свои покои. Дым начинает медленно рассеиваться. — Цзян Чэн! — В покои врывается Цзян Усянь. Он тревожно вскрикивает. — Лань Чжань, я не вижу Цзян Чэна! Его фигура едва различима из-за дыма. Следом за ним, судя по светлым одеждам, спешит Лань Ванцзи. — Я здесь, — отзывается Цзян Чэн. Он слышит стон Цзян Усяня, полный облегчения. — Что произошло? — Взволнованно спрашивает Цзян Усянь. Цзян Чэн, пытаясь вдохнуть, начинает громко кашлять. — Ничего, — сухо отвечает он. — Как это: ничего? — Вскидывается Цзян Усянь. — Да ты…! Его прерывает отчаянный крик: — Учитель!!! В покои Цзян Чэна врываются ещё два человека: Сюэ Ян и Лань Сичэнь. Сюэ Ян каким-то образом безошибочно находит Цзян Чэна среди чёрных потоков, не теряется в них, прекрасно маневрируя, чего не могут сделать другие. Он подбегает к Цзян Чэну и тоже становится в стойку. Его движения безупречно отточены. Сюэ Ян складывает ладони в направлении очага тёмной ци, одной из ладоней он ведёт по предплечью, потом к району желудка и наконец направляет поток тьмы в окно. Без лишних слов и вопросов Сюэ Ян встал рядом с Цзян Чэном и начал помогать ему. — Цзян Чэн, я спрашиваю ещё раз, — голос Цзян Усяня становится более раздражённым. — Что ты тут натворил? Цзян Чэн хмурится. Каждое слово Цзян Усяня отдаётся в его голове новой волной боли. Ему нечего ответить. Краем глаза он замечает Юй Цзыюань, которая тоже явилась на взрыв. Она обеспокоенно осматривает его, пытаясь вычислить своими зоркими глазами скрытые раны. Цзян Чэн на мгновение прикрывает веки. Её тайна… — Я же сказал, ничего не произошло, — упрямо твердит Цзян Чэн. — Ничего?! — Цзян Усянь взрывается криком. — Ничего не произошло?! Дым понемногу рассеивается, так что Цзян Чэн может видеть его разозлённое лицо. — Да как тебе только совести хватает играть с тёмной ци в Пристани Лотоса?! Ты хоть понимаешь, что ты мог натворить?! Хочешь, чтобы Пристань снова сгорела?! Снова?! Как от Вэней?! — Цзян Усянь в ярости. — Опомнись, Цзян Чэн! Вернись уже на путь меча! Ты… — Заткнись!!! — Глаза Цзян Чэна краснеют. «Решил снова наставить на истинный путь, Цзян Усянь?! А что же твой благоверный не отзывается?!» Цзян Усянь решил выяснить отношения не в том месте и не в то время. Цзян Чэн не допустит, чтобы подобные разговоры слышали другие люди. Да, Лань Чжань — муж Цзян Усяня, Лань Сичэнь тоже, по сути, семья, Сюэ Ян — ученик Цзян Чэна. И всё же это их не касается. Зерно конфликта произросло между Цзян Чэном и Цзян Усянем. Не стоит впутывать в это остальных. Другие не поймут их братской связи, которая почему-то всё ещё упрямо держится, даже настолько истончившись. Другие не знают их прошлое, не ощущают того незримого и родного, что объединяет их. Никому не стоит слышать разговор, которому когда-нибудь всё же суждено будет произойти. — Подобного больше никогда не будет! — Обещает Цзян Чэн. — Здесь я со всем разберусь сам! Иди и занимайся своими делами! Цзян Усянь возмущённо глотает воздух, чтобы сказать всё, что он думает об этой ситуации. — Цзян Ин. Цзян Усянь давится словами и оборачивается к Лань Ванцзи. Обычно спокойное выражение лица искажает неприкрытое разочарование, которое принадлежит именно Цзян Чэну. Брови Лань Ванцзи сведены у переносицы. Он режет острым взглядом. Цзян Чэн не прячет глаз — выдерживает. — Лань Чжань! — Эмоционально отзывается Цзян Усянь. — Разве я не прав?! Лань Ванцзи переводит взгляд на Цзян Усяня: — Цзян Ин, — его голос становится мягче и глубже. Они тоже на одной стороне. Цзян Усянь и Лань Ванцзи буквально мгновение внимательно смотрят друг на друга. Для Цзян Чэна всегда было загадкой, как они умудряются друг друга понимать. После этого Цзян Усянь кидает на Цзян Чэна напряжённый взгляд, цыкает и, поджав губы, выходит вон. Лань Ванцзи, больше не произнеся ни слова, уходит вместе с ним. Цзян Чэн крепко сжимает челюсти. Он понимает, что своими же руками разжигает огонь сомнения в душе Цзян Усяня. Теперь Цзян Чэн в его глазах выглядит именно так, как описывал Цзинь Цзысюань: опасный, неукротимый, сам себе на уме. Цзян Чэн не может окрикнуть, не может рассказать. Он не сомневается в том, что Цзян Усянь понял бы его позицию. Расскажи Цзян Чэн обо всем, Цзян Усянь никогда бы больше не посмел усомниться в нём. Но Цзян Чэну страшно стать слабым в его глазах. Страшно признаться в первую очередь самому себе, что является обузой. Жалким, недобитым, несчастным младшим братцем, который заслуживает только поддержки и помощи. В покоях больше нет тьмы. Сюэ Ян и Цзян Чэн всё очистили. Цзян Чэн глубоко и часто вдыхает. Он должен быть сильным. Он ещё давно, во время войны, решил сохранить свою тайну и нести это бремя в одиночку, не впутывая других людей. От чего ему так больно и так плохо…? Цзян Чэн проводит рукой по затылку. Голодная тьма жадно набрасывается на кровь, своим холодным языком слизывая её с кожи и высасывая из ткани ханьфу Цзян Чэна. — Учитель… — Сюэ Ян мёртвой хваткой цепляется за его руку. Цзян Чэн заглядывает в стеклянные от слёз глаза Сюэ Яна. Его губы едва заметно дрожат из-за того, что он переволновался. Во время войны за ним подобного не наблюдалось. — Всё хорошо, А-Ян, — Цзян Чэн пытается ободряюще улыбнуться. — Не переживай. Сюэ Ян крепко обнимает его. — Учитель… — жалостливо повторяет он. Цзян Чэн начинает успокаивающе поглаживать его по спине. Он чувствует внимательный взгляд Лань Сичэня, но не смеет поднять глаз. Они молча стоят некоторое время, застряв в своих немых мыслях. В покои стучатся. Вэнь Цин заходит и кланяется сначала Лань Сичэню, затем — Цзян Чэну, соблюдая приличия. — Зачем ты тут? — Раздражённо спрашивает Цзян Чэн. — Глава Цзян приказал справиться о вашем здоровье, — отвечает она. Цзян Чэн усмехается. Цзян Усянь такой Цзян Усянь. Даже после новой ссоры он продолжает переживать, несмотря на то, что злится и обижается. — Пошла вон, — получается не сердито, а как-то устало. — Мне не нужна помощь. — Но глава Цзян… — Вон! — Гонит её Цзян Чэн. Он никогда не позволит Вэнь Цин коснуться себя. Она всё поймёт. Она не сможет не понять. Вэнь Цин, недовольно поджав губы, уходит. Цзян Чэн вздыхает. Сумерки давно опустились на Пристань Лотоса. — Иди к себе, А-Ян. Сюэ Ян крепче обхватывает Цзян Чэна: — Я не оставлю Учителя! Цзян Чэн склоняет к нему голову: — Кем же ты меня выставляешь перед главой Лань? — Он тихо журит Сюэ Яна, как будто бы Лань Сичэнь не слышит его речи. — Учителем, которого не слушается собственный ученик? Сюэ Ян капризно хныкает, но всё же отпускает Цзян Чэна. — Желаю Учителю доброй ночи, — он глубоко кланяется Цзян Чэну, прежде всего именно ему выказывая своё уважение. Цзян Чэн слышит, как Юй Цзыюань одобрительно хмыкает. Сюэ Ян как-то странно зыркает на Лань Сичэня, но кланяется и ему. Когда за Сюэ Яном закрывается дверь, Цзян Чэн наконец поднимает взгляд на Лань Сичэня. — Почему ты всё ещё здесь? — спрашивает он. Но это не вопрос — прямая просьба уйти. Лань Сичэнь понимает это. Лань Сичэнь несмело подходит ближе: — Я хотел бы помочь тебе с тем, чем ты занимаешься. — С чем? С тёмной ци? — Угрюмо уточняет Цзян Чэн. — Уходи, Лань Сичэнь. А то и о тебе слухи пойдут. Цзян Чэн отворачивается к Лань Сичэню спиной, показывая, что разговор окончен. — Ваньинь… — Лань Сичэнь обхватывает ладонь Цзян Чэна двумя руками. — Я знаю, что твои намерения чисты и добродетельны. Прошу тебя, позволь помочь… Цзян Чэн задыхается от всей лавины чувств, которая заключена в тихих словах Лань Сичэня. Как несмело, как ласково, как исступлённо его сердце взывает к сердцу Цзян Чэна. Тёплые руки Лань Сичэня немного подрагивают. — Не стоит связываться с тьмой ради такого человека, как я, Лань Сичэнь, — Цзян Чэн освобождает свою руку и крепко сцепляет ладони перед собой. — Тебе незачем марать свои душу и карму. Хватит и того, что вы с Не Минцзюэ сделали для меня. За своей спиной Цзян Чэн слышит страдальческий вздох. — Ты что-то изобретаешь, — Лань Сичэнь всё-таки не оставляет попытки уговорить его. — Возможно, я смогу помочь с теоретической частью. Я обещаю, что не коснусь тьмы. Только позволь мне помочь тебе. Я переживаю за тебя… Вдруг в следующий раз взрыв будет сильнее? «И что с того?! — Хочется закричать Цзян Чэну. — Что с того, что я наконец-то сдохну?!» Но сам же понимает: если в следующий раз взрыв будет более сильный, Юй Цзыюань так и останется в заключении в Пристани Лотоса во веки веков. Цзян Чэн переводит выжидающий взгляд на Юй Цзыюань. Можно ли рассказать? Юй Цзыюань поджимает губы и сводит брови у переносицы. Она некоторое время внимательно смотрит на Лань Сичэня, понимая что-то только ей известное. Наконец Юй Цзыюань принимает решение и кивает. Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Лань Сичэнь, — серьёзно говорит он. — Поклянись, что всё, что я сейчас скажу, останется между нами. Если ты откажешься помочь мне, то просто сохранишь всё в секрете. Лань Сичэнь не размышляет ни мгновения: — Клянусь! Цзян Чэн поворачивается к Лань Сичэню и смеряет его тяжёлым взглядом. Он долго молчит, не зная, с чего начать. Лань Сичэнь не торопит его. Цзян Чэн опускает взгляд, потому что у него нет сил рассказывать об этом, смотря в глаза Лань Сичэня. — Души моей Матушки после смерти не рассоединились, — он пытается не выдавать своих истинных эмоций, скрываясь под налётом серьёзности. — Я ищу способ помочь ей. Лань Сичэнь судорожно вздыхает. Он никогда не сталкивался с подобным. — Госпожа Юй… Она сейчас здесь? — спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн не это ожидал услышать. Совсем не это. — Да, — скупо отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь нервно сглатывает слюну: — Я могу… …Увидеть её? Цзян Чэн кидает вопросительный взгляд на Юй Цзыюань. Она положительно кивает головой. Цзян Чэн взмахивает рукой. Юй Цзыюань теперь может видеть не только он. Ресницы Лань Сичэня вздрагивают. Он низко и почтительно кланяется: — Благодарю за доверие, госпожа Юй. Я не подведу вас. Юй Цзыюань рефлекторно касается своей руки, на которой раньше был Цзыдянь. Только Цзыдянь теперь находится у Цзян Чэна, а у неё ничего нет. — Пусть будет так, глава Лань, — отвечает Юй Цзыюань. Она легко кланяется и выскальзывает из покоев. Цзян Чэн прикрывает веки, тяжело вздыхая. Он делает это не ради себя, но ради Юй Цзыюань. И всё же Лань Сичэнь познал его слабость. Это так неприятно, так досадно. Теперь он перестал быть таким же сильным — каменным — в глазах Лань Сичэня, каким был до этого. Цзян Чэн привык быть перед всеми несгибаемой горой, привык никогда не жаловаться. Он никогда бы не подумал, что именно с Лань Сичэнем он поделится своими проблемами. Как бы не рассыпаться от своего откровения. Как бы не пожалеть. — Ваньинь, — Лань Сичэнь отвлекает его от тяжёлых дум. — Спасибо. Спасибо, что доверился. Цзян Чэн не знает, что ответить на это. Ему нечего сказать. Сейчас, стоя перед Лань Сичэнем, он слишком явно ощущает то, насколько он потерян. — Можешь рассказать подробнее, что именно ты планируешь сделать? «Тебе хочется после тяжёлой дороги заниматься всем этим? Лучше иди и отдохни». Цзян Чэн всё же выполняет его просьбу: — Я хотел сделать печать, которая разделила бы её души. Я уже придумал заклинание, дело осталось за материалом. Тут и возникает главная проблема — ничего не подходит. Ни бумага, ни ткань, ни металл, ни камень не могут выдержать заклинания. Лань Сичэнь понимающе кивает и некоторое время молчит. — Я думаю, это потому, что видеть её можешь только ты, — поразмыслив, сообщает Лань Сичэнь. Цзян Чэн ведёт бровью, совсем не видя взаимосвязи между этими двумя вещами. — Видеть её можешь только ты, — объясняет Лань Сичэнь. — Ты её сын, то есть часть её ауры есть в тебе. Думаю, если сделать амулет из того, что принадлежало ей при жизни, должно сработать. Теперь Цзян Чэн понимает. Звучит вполне логично. Есть лишь одна загвоздка: всё, что принадлежало Юй Цзыюань при жизни, сгорело в пожаре. Остался лишь Цзыдянь. Но древнее духовное оружие нельзя переделать. — Поставь защиту на покои, — Цзян Чэна озаряет идея. — Я кое-что придумал. Лань Сичэнь быстро окутывает барьером покои Цзян Чэна. Цзян Чэн взмахом руки запирает окна и зажигает свечу на столе. После Юй Цзыюань ничего не осталось в этом мире. Ничего, кроме Цзян Чэна. Он — кровь от её крови и плоть от плоти. Цзян Чэн снимает наруч с левой руки. Он было касается рукава, желая оголить предплечье, но замирает. «Если Лань Сичэнь увидит его порезы, то могут начаться вопросы». — Закрой глаза, — просит Цзян Чэн. Лань Сичэнь медлит, обеспокоенно вглядываясь в глаза Цзян Чэна. — Если что-то пойдёт не так, то как же я смогу помочь, если ничего не буду видеть? Цзян Чэн поджимает губы. С одной стороны, Лань Сичэнь прав, но с другой — Цзян Чэну страшно показывать ему ещё одну свою сторону. — Я не знаю, — честно отвечает Цзян Чэн. Он тяжело вздыхает, горько усмехаясь: — Может, наконец-то уже хоть что-нибудь действительно будет хорошо? Лань Сичэнь сам тянется к левому рукаву. Цзян Чэн замирает. Лань Сичэнь кончиками пальцев касается запястья Цзян Чэна, словно спрашивая разрешения. Цзян Чэн никак не реагирует. Он ждёт. Лань Сичэнь медленно ведёт пальцами к локтю, подцепляя ткань рукава. Его взору открываются множество шрамов. Брови Лань Сичэня болезненно приподнимаются, из его груди вырывается тихий вздох. Придерживая ткань рукава большим пальцем, остальными он нежно, едва ощутимо, водит по исполосованному предплечью. Его ресницы дрожат. Дыхание Цзян Чэна сбивается. Он прикрывает веки и глубоко вдыхает через рот. Их освещает только небольшой огонёк свечи. Цзян Чэну кажется, что всё летит к гулям под хвост. Ночь всегда приносит безумие. Цзян Чэн знает это по себе. После захода солнца тёмная ци начинает бурлить в нём с неведомой силой. Цзян Чэн с Лань Сичэнем делит иное безумие. Цзян Чэну хочется оттолкнуть его, выгнать из Пристани Лотоса. Но Цзян Чэн сам позволил Лань Сичэню вмешаться в свою жизнь. Назад уже не вернуться. Чувство, подобное безумию, невозможно обуздать. В поступке Лань Сичэня нет ни пошлого флирта, ни душащей жалости. И всё же эти трепетные касания кажутся чересчур интимными. Цзян Чэн почему-то ощущает себя голым. Как будто Лань Сичэнь не рукав его приподнял, а сбросил все одежды на пол. Цзян Чэну хочется прикрыться, хочется скрыть свои старые побелевшие шрамы. Только это не спасёт его. Лань Сичэнь уже знает о них. — Почему их так много? — Почему-то шёпотом спрашивает Лань Сичэнь. — Некоторые ритуалы требовали, — врёт Цзян Чэн. — Раны от тёмной ци не заживают полностью. У него теперь никакие шрамы не заживают, но об этом Лань Сичэню знать не обязательно. Лань Сичэнь издаёт тихое мычание, словно всё понимает. — Будь проклята всякая война, — еле слышно говорит он. Цзян Чэн поднимает взгляд на Лань Сичэня, который не может оторваться от него. Они стоят друг напротив друга с опущенными головами, забывшие о своих масках. Откровение, разливающееся между ними, мурашками проходится по всеми телу. Пока Лань Сичэнь вот так касается его, у Цзян Чэна ничего не болит. Боль от раны уходит на второй план, головокружение пропадает, даже усталость куда-то исчезает. — Ваньинь, — негромко зовёт Лань Сичэнь. — Делай то, что считаешь нужным. Он не требует от Цзян Чэна перестать пользоваться тьмой, не просит вернуться на путь меча. Они оба помнят, через что им пришлось пройти на войне. Благодаря использованию тёмной ци, они выигрывали с малыми потерями и быстро продвигались вперёд. Лань Сичэнь не играет с Цзян Чэном в праведность и мораль. Многие грехи у них общие, часто делимые в военном быту. Он не препятствует Цзян Чэну, не отговаривает его. Лишь тихо всхлипывает, когда Цзян Чэн начинает разрезать свою плоть тёмным потоком энергии. Кровь начинает мелкими струйками стекать к ладони. Тёмная ци хочет поглотить новую порцию крови, но Цзян Чэн не позволяет. Он заставляет её сжимать кровь под большим давлением, создавая прочный материал. Для того, чтобы вышло хоть что-то более-менее прочное, требуется много крови. Цзян Чэн перестаёт думать о том, чтобы сделать печать или подвеску. «Хотя бы кольцо». Вскоре Цзян Чэн чувствует слабость. Он пошатывается, но остаётся стоять на ногах. — Ваньинь! — Лань Сичэнь тут же подхватывает его сзади за локти, помогая сесть на пол. Цзян Чэн прикусывает губу. Он должен справиться. Тьма начинает вырезать иероглифы на поверхности кольца. Цзян Чэну приходится опереться на Лань Сичэня. «Небеса, прошу, пусть получится, — мысленно молится Цзян Чэн. — Не ради меня, но ради Матушки…» Он напряжённо вглядывается в сгусток тёмной ци. Вдруг вся тьма впитывается в кольцо. Цзян Чэн замирает, не понимая, что происходит. — Ваньинь, ты смог, — говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн смотрит на свою руку. И верно: рана затянулась. Это значит… — Матушка! — Зовёт Цзян Чэн, вскакивая на ноги. — Матушка, у нас получилось! Но никто не приходит. Цзян Чэн ошалело оглядывается. Кровь кипит в нём. — Ваньинь… — Напряжённо зовёт Лань Сичэнь. — Ты не видишь госпожу Юй? … Цзян Чэн поворачивается к нему. Этот вопрос звучит более, чем странно. Цзян Чэн усмехается: — А ты, что ли видишь? Во взгляде Лань Сичэня мелькает что-то неясное: — Она стоит перед тобой. Цзян Чэн резко бледнеет. Из-за того, что он вместе с кровью вывел из своего организма и тьму, он не видит её. — Матушка… — Голос Цзян Чэна дрожит. — Совершим ритуал на Вашей могиле. Так будет правильно. Он даже не может увидеть её в последний раз. Цзян Чэн идёт к дверям. Лань Сичэнь следует за ним. — Тебе не обязательно идти со мной, — говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь грустно улыбается: — Но я хочу пойти. Цзян Чэн поджимает губы и окутывает их иллюзией. Глубокой ночью никто не увидел бы их. И всё же Цзян Чэн осторожничает. Они идут молча. Цзян Чэн выпускает поток тёмной ци. Она выведет их к месту захоронения Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня. Оказывается, Цзян Усянь похоронил их в лесу за Юньмэном. То место ещё не полностью покрылось травой. «Матушка…» Цзян Чэн выставляет вперёд руку с кольцом. Его забирают не сразу. Для Цзян Чэна было немного странно, когда кольцо как будто само по себе поднялось с его руки. Наверное, Юй Цзыюань уже надела его. Кольцо начинает быстро становиться прозрачным. Цзян Чэн закусывает губу, наблюдая за сием действием. Он не должен показывать своих чувств. Иначе Юй Цзыюань снова захочет остаться. Всё снова придётся делать заново. Лишь когда кольцо полностью пропадает, Цзян Чэн не выдерживает. Его колени подкашиваются и пачкаются в земле. Цзян Чэн склоняет голову. Матушка!!! По щекам Цзян Чэна стекают горячие слёзы и градом опадают в землю. С одной стороны он рад, что она наконец обрела покой, но с другой — он не был готов её отпустить. Его плечи начинают подрагивать из-за беззвучных рыданий. Почему же именно сейчас?!.. Цзян Чэн беззвучно шевелит губами: — Матушка, Матушка, Матушка, Матушка, Матушка…! Цзян Чэн из-за того, что вместе с кровью вывел из себя тьму, не смог увидеть её в последний раз. Ни услышать, ни обнять. Он больше ничего не сможет. Теперь он по-настоящему чувствует себя сиротой. Не тогда, после смерти Цзян Фэнмяня, но сейчас, когда Юй Цзыюань «умерла» во второй раз. Она больше не придёт к нему, не успокоит, не даст совет, не скажет острого слова. Она больше не будет рядом. «Заберите меня с собой!» — Мысленно молит Цзян Чэн. Цзян Чэн чувствует такое сильное отчаяние, что действительно готов прямо сейчас умереть. Пусть его закопают здесь, рядом с ней. Ей же так тоскливо здесь, в холодной земле. Ей же так одиноко там, в загробном мире, дожидаться своей очереди на перерождение. «Пожалуйста, Матушка, заберите!» Цзян Чэну хочется закричать от переполняющей его боли. Но из-за того, что он не один, он не издаёт ни звука. «Почему я не умираю? Почему я не могу умереть?! — Цзян Чэн комкает в ладонях ткань своего ханьфу. — Почему я должен оставаться здесь? Во имя чего?!..» Смерть и не думает сжалиться над ним и оградить его от страданий. Она даже не заинтересована в его душе. «Я хочу быть с Вами, Матушка! — Цзян Чэн сильно сжимает челюсти, чтобы сдержать свои жалкие всхлипы. — Я хочу быть с Вами!» Лань Сичэнь опускается рядом на колени и совершает два поклона, как положено делать предкам. Он не относится к семье Цзян, но его уважение, его почтительность к Юй Цзыюань затрагивает душу Цзян Чэна. Он тоже опускается в поклоне Земле и Небу. Сил едва ли хватает разогнуться. Цзян Чэну тяжело даётся второй поклон: совершая его, он признаёт, что Юй Цзыюань окончательно ушла в иной мир. Цзян Чэн не может разогнуться. Он опирается лбом о рёбра ладоней, чтобы не упасть лицом в грязь. Цзян Чэн не может перестать плакать. От долгих слёз заложило нос. Он пытается тихо вдыхать ртом. Цзян Чэн старается подавить в груди все свои чувства. Рядом с ним другой человек. Цзян Чэн не должен плакать. Это унизительно. И всё же он никак не может совладать с собой. Цзян Чэн впивается ногтями в свои ладони. «Почему всё не может быть, как раньше?! — Вопрошает Цзян Чэн. — Почему именно она должна была умереть?! Почему не я?!» Лань Сичэнь касается его плеча. Это отрезвляет Цзян Чэна. Он резко вскидывается и грубо хватает Лань Сичэня за руку. Прочь! Свет луны озаряет мокрые щёки Лань Сичэня. Цзян Чэн давится своими словами. Лань Сичэнь тоже плачет. Лань Сичэнь плачет вместе с Цзян Чэном, разделяя его боль. Лань Сичэню действительно не всё равно. — Здесь никого нет, — тихо говорит Лань Сичэнь. Его голос дрожит. Лань Сичэнь нежно касается щеки Цзян Чэна, большим пальцем вытирая слёзы. — Ваньинь… — его голос полон печали. — Нас никто не видит. Мы можем… … Плакать… … Горевать… … Быть. Лань Сичэнь смаргивает свои слёзы, скорбно поджимает губы. Он понимает боль Цзян Чэна, он пропускает её сквозь себя. У него тоже когда-то умерла мать. Цзян Чэн надрывно всхлипывает. Он, забыв о своём стыде и гордости, кидается Лань Сичэню в объятия. — Сичэнь… — жалобно зовёт Цзян Чэн. — Сичэнь… Он прячет своё лицо в основании шеи Лань Сичэня, обхватывая его шею. Цзян Чэн тесно прижимается к нему, уже не сдерживая свои стенания. Лань Сичэнь крепко прижимает его к себе. Цзян Чэн чувствует руку на своей талии, но и не думает вырываться. Другая рука Лань Сичэня скользит по шее Цзян Чэна и зарывается в волосы. — Ваньинь… — его голос хрипит из-за кома в горле. Цзян Чэн ещё сильнее прижимается к Лань Сичэню. Он впивается пальцами в плечи Лань Сичэня, заставляя его склониться к себе ещё ближе. Они касаются друг друга висками, делят один и тот же сорванный пульс на двоих. Каждый из них горюет по собственной матери, каждый из них жалеет себя и другого одновременно. У них одна боль. Они не кричат, не выдавливают из себя громких рыданий. Они едва ли громче ветра. Каждый из них задыхается от слёз, прильнув друг к другу. Цзян Чэн слышит всхлипы Лань Сичэня. И это так странно, что Цзян Чэн перестаёт замечать весь остальной мир. Только слёзы Лань Сичэня имеют значение. Лань Сичэню не стыдно плакать перед ним. Не боязно показывать свои чувства. А, может быть, и страшно, просто он доверяет Цзян Чэну. «Почему? — Не понимает Цзян Чэн. — Почему ты настолько доверяешь мне? Чем же я заслужил такое отношение?» Они вместе высвобождают свою горесть и вместе постепенно обретают облегчение. — Сичэнь… — Тихонько зовёт Цзян Чэн. — Сколько тебе было, когда твоя мама умерла? Он не называет её «госпожа Лань». Эта ситуация, когда их души с Лань Сичэнем находятся так близко друг к другу, не терпит титулов. Лань Сичэнь горько вздыхает, будто его грудь сжали в тиски: — Семь… Он говорит тихо-тихо, будто это — один из его сокровенных секретов. А, может, просто голос оставил его. Сердце Цзян Чэна болезненно вздрагивает. Цзян Чэну кажется, что ему вогнали нож в грудь — настолько ему больно за Лань Сичэня. Цзян Чэн ещё сильнее, совсем до судорог в мышцах, обнимает Лань Сичэня. Его крепко-крепко прижимают к себе в ответ. Цзян Чэну кажется, что его ребра сейчас сломаются и вонзятся в лёгкие, наполнив их кровью вместо кислорода. Только Цзян Чэну не жалко. Ему хочется ещё сильнее прижаться к Лань Сичэню, сплавиться с ним. Разделить его боль точно так же, как и Лань Сичэнь делит пополам боль Цзян Чэна. «Такие хорошие люди, как ты, не должны страдать…» Потерять мать в таком раннем возрасте… Цзян Чэн лишь отдалённо может представить маленького Лань Сичэня. Он старше Лань Ванцзи, но всё же он не получил достаточно любви. «Осознавал ли ты тогда, что значит «смерть»?» Цзян Чэн не осмеливается задавать ещё какие-то вопросы. Лань Сичэнь и так доверил ему многое: свою честность, свою поддержку, своё по-детски ранимое сердце. Цзян Чэн хотел бы быть в тот момент с Лань Сичэнем. Не для того, чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё наладится. Нет. Эти лживые слова никогда не прозвучат между ними. Цзян Чэн хотел бы тогда оказаться рядом, чтобы обнять его так же крепко, как обнимает сейчас. «Я понимаю твою боль точно так же, как и ты понимаешь мою», — от этой мысли Цзян Чэн грустно улыбается. — Сичэнь… Лань Сичэнь чуть поворачивает голову к Цзян Чэну: — Ваньинь… — тихо шепчет он на ухо. Его горячее дыхание щекоткой облизывает кожу. Цзян Чэн чувствует, что тихие слёзы всё ещё катятся из глаз Лань Сичэня. Цзян Чэн хотел бы сказать ему так много. Рассказать о том, какая на самом деле была Юй Цзыюань, спросить про самые радостные моменты из детства Лань Сичэня. Поделиться тем, что хотел бы возвести на этом месте алтарь в честь обоих усопших родителей. Доверить тайну о своём ядре, вспомнить каждый момент, когда Лань Сичэнь помогал ему. К сожалению, Цзян Чэн не может найти подходящих слов. Все фразы, что придумали люди, не могут описать и вершины тех чувств, которые сейчас испытывает Цзян Чэн. Всего этого потока не достаточно. — Спасибо, что ты есть в моей жизни, — единственное, на что хватает сил у Цзян Чэна. Дыхание Лань Сичэня сбивается от подобного заявления. Он начинает трепетно перебирать волосы Цзян Чэна, приятно лаская кожу головы. Лань Сичэнь находит новый язык, который более обширный, чем человеческая речь. Через прикосновения он рассказывает о нежности, что разливается в его сердце. Молчаливо. Не произнося громких слов, не прося взаимности в ответ, даже, по сути, не признаваясь ни в чём. Будто то, что происходит сейчас, среди ночного леса, является для них нормой. — Я счастлив, что ты есть в моей… Его слова звучат по-другому, нежели слова Цзян Чэна. В них заложен другой смысл. Он затрагивает нечто глубокое, бесценное, вечное. Цзян Чэн не пугается этого смысла, позволяя ему существовать. Цзян Чэн не отпускает Лань Сичэня. Они оба стоят на коленях, до невозможного прижавшись к друг другу. Цзян Чэн не может отпустить Лань Сичэня. Лань Сичэнь не желает отпускать Цзян Чэна. Время потеряло значение. Цзян Чэн не знает, сколько они так стоят. Он как будто действительно умер. Не чувствуя ни неудобства, ни усталости, Цзян Чэн продолжает обнимать Лань Сичэня. Лишь облегчение окутывает их — стук сердец вытесняет горечь воспоминаний. — Сичэнь, нам нужно возвращаться… — говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь тихо соглашается: — Да, ты прав … — в его голосе Цзян Чэн слышит улыбку. И никто из них ещё долго так и не решается первым отстраниться друг от друга. Наверное, каждый из них понимает: когда они выйдут из лесу, всё это закончится. И каждый из них прав в своих суждениях. Цзян Чэн фыркает. Он неспешно ослабляет хватку на плечах Лань Сичэня. Его ладони стекают вниз, боясь даже дотронуться до оголённой части шеи Лань Сичэня. Руки Лань Сичэня медленно — совершенно нехотя — выпускают из своих крепких объятий. Лань Сичэнь поднимается на ноги. Цзян Чэн же понимает, что он настолько устал, настолько перенервничал за последние дни, что просто не может встать. Цзян Чэн не помнил, когда хорошо спал или ел: откуда же взяться силам? Он поднимает смущенный взгляд на Лань Сичэня, не решаясь сказать о своей слабости. Однако, Лань Сичэнь, кажется, всё и сам понимает. — Ваньинь, — он протягивает Цзян Чэну руки, чтобы помочь подняться. Цзян Чэн лишь мгновение смотрит на его раскрытые ладони. Они сегодня показали друг другу то, что не показывали никому другому: свои слёзы, своё горе, свою душу. Разве можно теперь стыдливо думать о проявлении собственной слабости после всего, что произошло этой ночью? После всех несказанных слов и молчаливых объятий закрываться друг от друга вновь кажется немыслимой глупостью. Цзян Чэн улыбается уголками губ и принимает помощь Лань Сичэня. Он опирается на его крепкие руки. Лань Сичэнь снова притягивает его к себе. — Тебе нужно привыкнуть, — он поспешно объясняет свой порыв. Цзян Чэн молчаливо соглашается, чувствуя покалывание в ногах. Он бы и сам хотел бы остаться подольше в этом лёгком состоянии. Чтобы ночной ветерок освежал его дыхание и подсушивал покрасневшие веки. Цзян Чэна клонит в сон после пережитой бури эмоций. Он снова пуст. Но не пуст так, как был ранее. Он пуст от боли, будто бы ночь, объятия, слёзы забрали все его переживания. Цзян Чэн вместе с Лань Сичэнем молчаливо шагают в Пристань Лотоса, практически ни разу не касаясь друг друга даже кистями рук. Они оставили своё безумие в лесу, снова надев свои обязанности и титулы. Как будто те, ночные, — не они. И всё же они стали ближе. Намного ближе, чем были до этого. Теперь Цзян Чэн знает точно: Лань Сичэнь действительно на его стороне и ни на чьей более. Никогда не предаст, никогда не оставит. «Это же хорошо, верно?» Цзян Чэн оглядывается. Лес как стоял, так и стоит, сохраняя их секрет, как и множество чужих, в своём чреве. Травой зарастают могилы, светлой печалью, уже не местью, зарастает боль. Цзян Чэн отомстил за Юй Цзыюань на войне. Он помог ей уйти в иной мир. Цзян Чэн сделал всё, что мог, и всё же ему кажется, что этого всё-таки недостаточно. Многое можно было бы сделать ещё при её жизни. Чего он по глупости и из-за эгоизма не сделал. Не ценил её так, как следует. Цзян Чэн постарается больше не совершать подобных ошибок с дорогими ему людьми. Он ещё не отпустил Юй Цзыюань. Это придёт позже, с течением времени. Юй Цзыюань навсегда останется в его сердце. Она — неотделимая часть его сущности. Он благодарен за всё то, что она дала ему, за всю заботу, за поддержку, за воспитание. За то, что была рядом. Цзян Чэн хотел бы ей сказать об этом, но, к сожалению, это невозможно. «Спасибо, что Вы были моей Матушкой…»