Сорванный лотос

С первым веянием сумерек Цзян Чэн улетает из Пристани Лотоса. Он хочет уничтожить тёмное железо как можно быстрее. «Не хотелось бы прибыть на свадьбу Цзецзе с подобной ношей». Гора Луанцзан холодно, совсем не приветливо скалится, когда Цзян Чэн спускается у подножия пещеры. Тьма, веками текущая в этом месте, помнит его. Он — наверное, единственная душа, которая смогла выжить здесь и выйти из её острых лап. Резкие порывы тьмы нещадно пробивают его до костей, будто ощупывая, заново изучая. В нём всё так же нет золотого ядра, да только тёмной ци накопилось столько, что энергетика Цзян Чэна тоже отравляет всё вокруг. Тьма обжигается о металл заколки, которую Цзян Чэн уже давно носит у сердца. Она неодобрительно ёжится, всё же пропуская в своё нутро. Цзян Чэн не думал, что когда-либо вернётся сюда. Однако, это — единственное место, где можно незаметно высвободить огромное количество тёмной энергии. Цзян Чэн заходит внутрь пещеры, как будто есть смысл от кого-то прятаться. Он без сожаления снимает наручи и кидает их наземь. Тёмное железо помогало Цзян Чэну концентрировать тьму. Наручи были его мощной поддержкой на поле боя, подкрепляя его мощь своею. Но теперь война приобрела другую ипостась и надобность в наручах, как таковых, отпала. За Цзян Чэном уже закрепилась репутация одного из сильнейших заклинателей послевоенного времени. После случая с кланом Балин Оуян, против него вряд ли кто-то выступит напрямую, если не захочет в тот же момент попрощаться с жизнью. Цзян Чэн обрушивает на наручи огромный поток тёмной ци. Энергия наваливается на тёмное железо, пенится, словно волны, бьёт с сокрушительной силой. Из-за битвы тьмы совсем ничего не видно. Цзян Чэна оглушает нескончаемым рокотом. Его обдаёт отблесками битвы двух источников энергии: его и наручей. А казалось бы, что тьма — это единое целое. Цзян Чэн позволяет тьме, вечно подавляемой, использовать своё тело, как проводник. Сердце переносит приступы постоянно нарастающей боли, но Цзян Чэн сильно сжимает челюсти и терпит. Цзян Чэн держит сильный напор долго, очень долго, чтобы было наверняка. Он не хочет оставить и следа от тёмного железа. С помощью его силы Вэнь Жохань развязал войну. А сколько беспощадных сражений из-за него было в прошлом, сколько людей погибло из-за гордости, тщеславия и честолюбия. Не сосчитать, не вспомнить, не осознать. Ещё ни один человек не смог полностью покорить тьму. Это попросту невозможно. Кто бы ни мнил себя всесильным — тьма будет точить его изнутри, пока он будет пожинать плоды своего могущества. Незаметно прокрадётся в душу, отравит все внутренности и кровь, затуманит разум. Вот она — потеря контроля. «Правду говорил Лань Ванцзи, правду, — невесело усмехается Цзян Чэн. — Тьма разрушает тело и душу». Как только повезло Цзян Чэну заметить её влияние — неизвестно. Может, заколка Лань Сичэня, может — молитвы Юй Цзыюань с того света. Кто его знает. Однако, Цзян Чэн рад, что не успел никому навредить. У него осталось не так много дорогих его сердцу людей, чтобы не оберегать их. Даже если оберегать нужно от себя самого. Шум, поднятый его действиями, достигает такой силы, что Цзян Чэну закладывает уши. Он, кажется, целую вечность слушает только стук собственного сердца. Создаётся ощущение, что ещё чуть-чуть — и можно сойти с ума. Цзян Чэн рассеивает тьму и смотрит на результат. С наручами абсолютно ничего не произошло. Они как валялись на земле, так и продолжают валяться. Будто и не было всего того времени. Цзян Чэн недовольно и громко чертыхается. Он разрезает свои ладони, скармливая тьме свою кровь. — Небеса, прошу! — Кричит Цзян Чэн. — Дайте мне ещё чуточку силы! Превозмогая себя, он снова направляет разрушительную энергию на наручи. Энергии, сошедшиеся в схватке, своим раскатистым рёвом сотрясают гору. Цзян Чэн едва дышит, застывая в мучительной судороге. Кожа на его руках не выдерживает и рвётся. Цзян Чэн вскрикивает от боли. Тьма, не теряя возможности, тут же впивается в раны. Она не щадит Цзян Чэна, своими острыми зубами рвёт кожу дальше. Цзян Чэн не выдерживает. Он падает на колени, пытаясь отдышаться. Тьма, почувствовав свою силу, продолжает пить его кровь. Она, разыгравшись, и не думает останавливаться. Если Цзян Чэн сейчас же этого не прекратит — умрёт. Упадёт и больше не встанет. Его душа, как и хотел Вэнь Чао, захваченная силой горы Луанцзан, никогда не сможет переродиться. Желваки сводит до судорог. Цзян Чэн поднимается на ноги на чистом упрямстве и силе воли. Он активирует Цзыдянь. — Да пошла ты к чёрту! — Яростно выкрикивает он, ударяя плетью по течениям тёмной ци. — Прочь! Тёмная энергия скалится, угрожающе клацает пастью, но отступает. Капли крови тут же срываются с кончиков пальцев. Цзян Чэн поднимает взгляд на тёмное железо, чтобы оценить урон. Наручи выглядят лишь слегка расплавленными. На них не наблюдается каких-то серьёзных повреждений. Цзян Чэн не верит своим глазам. — Демон побери! — Его отчаянный крик эхом отбивается по сводам пещеры. — Да будь ты проклято!!! Он может убить сотни, тысячи людей. Пройтись по всей Поднебесной, оставляя после себя лишь выжженную землю. Он может сотворить какое угодно зло, и никто не сможет ему помешать. Цзян Чэн содрогается от силы своего творения. Тёмное железо и без того было сильно. Однако, благодаря заклинаниям, придуманным Цзян Чэном, и огромному количеству душ, которые заточались в нём во время боёв, оно стало практически неразрушимым. Цзян Чэн, если бы имел золотое ядро, возможно, смог бы совладать с этой непомерной силой. Но золотого ядра у него нет. «Ничтожество, — вымученно выплёвывает Цзян Чэн. — Бессильное ничтожество». Когда он был юн, он был уверен в следующем дне. Всё было относительно стабильно, всё было хорошо. Цзян Чэн знал, что он на верном пути и, чтобы родители — Юй Цзыюань — были им довольны, нужно прилагать ещё больше усилий. Цзян Чэн устало подбирает наручи, засовывая их в мешочек цянькунь. Он больше не хочет надевать их. На самом деле очень страшно ещё больше поддаться тьме. Так страшно, что лучше удушиться. И всё же, Цзян Чэн осознаёт, что у него есть для кого жить, что у него есть те, за кого он несёт ответственность. Цзян Чэн теперь поистине понимает слова Не Минцзюэ, понимает, почему он сражается. Не ради себя, совсем не ради себя. Ради Не Хуайсана. «Жить ради других, — Цзян Чэн усмехается, выходя из пещеры. — Не Минцзюэ, так вот о чём ты мне тогда говорил… Теперь понятно, почему в твоих разговорах так часто мелькает Не Хуайсан, почему ты ставишь семью на первое место. Со смыслом жизни по-другому невозможно». Цзян Чэн тогда не понял Не Минцзюэ. Точнее, понял, но не в полной мере. Не сказать, что с того времени ума прибавилось. Нет. Прибавилось людей, которых Цзян Чэн по-настоящему любит. Людей, ради которых он готов продолжать сражаться со тьмой, которую сам же впустил в себя. Жить вопреки. Жить ради. Цзян Чэн возвращается в Пристань Лотоса с рассветом. Утренняя прохлада поглаживает припухшие из-за отсутствия сна веки Цзян Чэна. Он нетвёрдым шагом идёт в свои покои. Нужно срочно выдумать какой-то иной способ уничтожения тёмного железа. — Ваньинь. Цзян Чэн дёргано оборачивается. В его глазах вспыхивает паника. «Почему ты здесь?» Лань Сичэнь не должен здесь быть. Цзян Чэн не знает, чем занимаются заклинатели из ордена Гусу Лань, когда встают, но уж точно не гуляют около чужих покоев. Улыбка спадает с лица Лань Сичэня. — Ваньинь, твои руки… Цзян Чэн, руководствуясь каким-то глупым, детским порывом, заводит их за спину. Он совсем забыл об осторожности. Тьма, насытившись, прижгла его раны. Теперь его ладони изодраны ломаными кровавыми полосами. Лань Сичэнь начинает подходить, а сердце Цзян Чэна пускается галопом. Убежать бы. Цзян Чэн смог доверить Лань Сичэню тайну Юй Цзысюань, но разве её тайна может сравниться с тем, что похоронил в себе он? Если задуматься, то Лань Сичэнь — единственный человек, который может помочь Цзян Чэну. Он может тайно уничтожить тёмное железо, не повредив фэн-шуй. Однако, Цзян Чэн не сможет ему всего объяснить. Не сможет рассказать, по какой причине он сделал эти наручи, почему сошёл с верного пути. Цзян Чэн остаётся стоять, как стоял — Лань Сичэнь уже увидел свежие раны. «Тупица! — Ругается Цзян Чэн. — Надо было скрыть иллюзией!» Лань Сичэнь легонько тянет его за рукав: — Ваньинь. Цзян Чэн беспомощно хмурится. Он позволяет Лань Сичэню аккуратно взять его за предплечья и осмотреть изуродованные кисти рук. Лань Сичэнь горько вздыхает, прикрывая на мгновение веки. «Пытается успокоиться», — понимает Цзян Чэн. Лань Сичэнь даже не смеет прикоснуться к покрасневшей, слегка опухшей коже ладоней. Он внимательно осматривает раны, медленно поворачивая руки Цзян Чэна. Будто считает все ссадины, будто пытается вообразить насколько было больно Цзян Чэну. Судя по его выражению лица, ему самому будто тоже больно. Он не дурак. Лань Сичэнь теперь знает, каким образом появляются подобные раны. Пытаться увиливать или отталкивать грубостью — глупо. Цзян Чэн, тяжело и тихо дыша, ждёт вопросов. Вот то, чего он боялся. Цзян Чэн забылся и попался в собственную ловушку — не освободиться, не вырваться. Подпустив Лань Сичэня так близко, Цзян Чэн стал зависим и слаб. Лань Сичэнь, безусловно, во многом помог ему. Он имеет право узнать, что происходит. Столько раз помогая, он не мог не накопить вопросов, не мог не задуматься о причинах того или иного события. Вот только Цзян Чэн не сможет рассказать. Потеря золотого ядра — не та вещь, в которой он хотел бы когда-нибудь сознаться. Всё, что случилось после нападения на Пристань Лотоса — не то, что можно рассказать. — Ваньинь, если я могу помочь… — Голос Лань Сичэня слегка дрожит. — Прошу тебя… Цзян Чэн хмыкает. У него нет выбора. Он прекрасно понимает, что сам не справится. Не уничтожит, не выдержит той разрывающей боли, не справится. Его тело не выдержит той повышенной нагрузки, которую нивелировало бы золотое ядро. Он не хочет оставлять ни Сюэ Яна, ни Вэнь Юаня, ни… — Пойдём, — Цзян Чэн жестом манит Лань Сичэня за собой, приглашая в свои покои. Цзян Чэн, не желая беспокоить повреждённых рук, локтем открывает двери и проходит к столу. Лань Сичэнь садится рядом. Цзян Чэн мельком смотрит на Лань Сичэня и сразу же достаёт мешочек цянькунь. Упрямиться и отмалчиваться нет смысла. Только не с Лань Сичэнем. Только не с ним. Цзян Чэн не справится со всем сам, без него. — Это последняя часть тёмного железа, — каждое слово негромкое, но четкое, словно ножом режет пространство. На стол с характерным звоном вываливаются наручи Цзян Чэна. Взгляд Лань Сичэня тяжелеет, теряется. Он, верно, ничего не понимает. Цзян Чэн догадывается, как лицемерно выглядит в данный момент: сам же на совете орденов требовал уничтожения, сам же носил последнюю из существующих частей на себе. Цзян Чэн переворачивает наручи внутренней частью вверх и проводит по ним пальцами. Защитные заклинания пропадают. — Пожалуйста, уничтожь это, — его голос с каждым словом становится всё тише и тише. — Потому что я не могу. Лань Сичэнь как-то ошалело тянется к наручам. Едва коснувшись, он отдёргивает руку: тёмное железо, освобождённое из-под власти Цзян Чэна, обжигает. — Ваньинь… — Лань Сичэнь едва слышно зовёт его. Лань Сичэнь как-то совсем растеряно то открывает, то закрывает рот, силясь ещё что-то сказать. У него слегка подрагивают руки. — Ты сам их сделал? — интересуется Лань Сичэнь. — Сам, — безразлично отвечает Цзян Чэн. Он немного напрягается, ожидая вопросов посерьёзнее. Пытается скрыть стресс, что давит на грудную клетку. Цзян Чэн не знает, что будет делать, если Лань Сичэнь спросит о чём-то, на что Цзян Чэн не сможет дать ответа. Злиться и кричать на Лань Сичэня захочешь — не получится. Рассказывать всё, как есть — сил нет. Лань Сичэнь несколько раз растерянно кивает: — Красивые, — Лань Сичэнь почему-то улыбается. Он прячет наручи в мешочке цянькунь и убирает его в рукав. «И это всё? — Цзян Чэн ведёт бровью. — Ты только об этом спросишь меня?» Цзян Чэн совсем не понимает Лань Сичэня. Разве его не должно интересовать, где Цзян Чэн раздобыл тёмное железо в военное время, пока Вэнь Жохань бросал все силы на поиски недостающих деталей для его печати? Цзян Чэн не отдал свои наручи в Гусу сразу же после войны, как сделали это другие главы орденов. Подобное как минимум должно вызвать подозрения. Лань Сичэнь же слышал слухи, не мог не слышать. Так почему же ни о чём более не спрашивает? «Неужели ты настолько мне доверяешь…» Цзян Чэн касается ладони Лань Сичэня, чуть сжимая её. Он сосредоточенно всматривается в лицо Лань Сичэня, пытаясь понять, что он на самом деле думает обо всём. — Сичэнь, я… Лань Сичэнь заинтересованно склоняется к нему, слегка улыбаясь. Он и правда не собирается расспрашивать. Во взгляде Лань Сичэня нет сомнений — одна ласка. Неожиданно все слова вылетают из головы Цзян Чэна. Он не может описать и половины тех чувств, коими преисполнилась его душа. Цзян Чэн не замечает ни ноющей боли в руках, ни того, как твёрдый покров на ранах режет и без того чувствительную кожу. У Цзян Чэна уже давно нет золотого ядра, но улыбка Лань Сичэня согревает его изнутри. Цзян Чэн увязает в глазах Лань Сичэня. Во взгляде спокойном, чистом, ясном. Душа Цзян Чэна тянется к душе Лань Сичэня, смывая с себя последние мазки недоверия и стыда. Они познавали друг друга осторожно, скорее вынуждено. Их встречи, их разговоры были чередой обстоятельств: прежде всего положения, чуть позже — обучения, в дальнейшем — войны. Они знали о существовании друг друга всю жизнь, оставаясь практически незнакомцами. Сейчас же, за совсем небольшой период времени, они успели разделить друг с другом слишком много, чтобы позволить себе хоть немного отдалиться, на полшага разойтись друг от друга. Раньше Цзян Чэн думал, что нет в мире настоящей, верной, всепринимающей любви. Сейчас Цзян Чэн понимает, что вот же она, прямо перед ним. Глядит на него своими добрыми очами, внемлет каждому слову, обволакивает своею несмелою заботой. Пусть любой разбой — Лань Сичэнь постоит за него, защитит спину, возьмёт острый меч в руки или властное слово. Не слепая любовь, не глупая страсть, не пустое увлечение — дар Небес, не меньше. «Разве я заслужил тебя?» Цзян Чэн точно знает, что он ничего подобного не заслужил. Подобная любовь живёт в легендах, книжках, фантазиях, но никак не наяву. Цзян Чэн невольно понимает: он не может отказаться от всего этого. Не может отдать кому-то другому эти тёплые руки, глубокий тон голоса, лёгкий запах сандала. Всё это — его. Его и больше ничьё. Если Лань Сичэнь хочет есть суп из корня лотоса каждый день, то Цзян Чэн готов его готовить. Не потому что должен отплатить за доброту Лань Сичэня, не потому что это будет выгодно для ордена Юньмэн Цзян, но потому что Цзян Чэн сам этого хочет. Удивительно, но с Лань Сичэнем хорошо. Везде и всегда хорошо. Гулять бы вместе вечерами и любоваться луной, продолжать делиться горестями и радостями, разговаривать и молчать — продолжать стоять на стороне друг друга. В груди несмело трепещет чувство, оголодало просящее большего. Оно, совсем не избалованное телесной близостью, жаждет коснуться, глубоко вдохнуть, восстать из пепла нелёгкого прошлого, познавая чужое, но что-то точно такое же, как и оно само. Обняться бы так же, как тогда, когда они были наедине. Чтобы долго, тесно, мучительно-сладко. Чтобы Лань Сичэнь уже наконец осмелился и… Нет! Не бывать подобному! Цзян Чэн резко отдёргивает свою руку, будто обжёгшись. Он, сведя брови у переносицы, гонит, стремительно выкидывает из своей головы непозволительные мысли. Сердце всё ещё с силой бьётся о рёбра, будто хочет дотронуться до заколки, подаренной Лань Сичэнем. Цзян Чэну кажется, что ему и жарко, и холодно одновременно. «Я не… — Цзян Чэн всё никак не может сформировать мысль полностью. — Я не…» — Болит? — заботливо спрашивает Лань Сичэнь, смотря на руки Цзян Чэна. Цзян Чэн отрицательно качает головой. «Заживёт, — думает Цзян Чэн. — На войне и похуже ранения были». — Думаю, дева Вэнь могла бы помочь тебе, — предполагает Лань Сичэнь. Цзян Чэн несколько резко отвечает: — Не нуждаюсь я в её услугах. «Умирать буду, к этой ведьме не пойду, — Цзян Чэн недовольно поджимает губы. — А тут всего лишь пара царапин». Не любит он Вэнь Цин, на дух не переносит. Есть в ней что-то, что начинает раздражать каждый раз, когда она находится рядом. Даже к Вэнь Нину он не испытывает подобной неприязни. Лань Сичэнь смешливо фыркает: — А в моих? Он достаёт из рукава мешочек цянькунь, некоторое время выискивает в нём что-то и достаёт небольшую деревянную баночку. Он открывает крышку, являя взору Цзян Чэна зеленоватое содержимое. — Это заживляющая мазь, — объясняет Лань Сичэнь. — Изготовлена из целебных растений Облачных Глубин. Он ставит баночку перед Цзян Чэном, негласно предлагая помазать руки. Цзян Чэн медлит — он и без того смущён своими мыслями и желаниями. — Я ею ещё не пользовался, — Лань Сичэнь понимает его поведение по-своему. Цзян Чэн хмыкает, принимая уверенный вид: — Даже если бы и пользовался, мне всё равно, — отвечает он, нанося немного мази на руки. Ощущения приятные, успокаивающие. Целебные свойства мази сразу же начинают проявлять себя. Раны перестают раздражающе чесаться. — И много лекарств ты носишь с собой? — Цзян Чэн заинтересованно заглядывает в мешочек цянькунь. Ничего не видно. Лань Сичэнь, заметив его любопытство, приоткрывает цянькунь. — Готов на все случаи жизни, — шутит Лань Сичэнь. — Это очень продуманно, — соглашается Цзян Чэн, размазывая мазь между пальцами. — Надо бы и мне что-то подобное приобрести. Лань Сичэнь кивает, загадочно улыбаясь: — В Гусу продаются самые лучшие наборы. Цзян Чэн считывает хитрые нотки в его голосе. Он фыркает, прекрасно понимая намёк: Лань Сичэнь зовёт его в гости. Если Цзян Чэн скажет, что не хочет приехать в Облачные Глубины, то несомненно обидит Лань Сичэня. Если скажет, что хочет — Лань Сичэнь без зазрения совести найдёт способы, чтобы всячески поспособствовать этому. «Ах, Лань Сичэнь, Лань Сичэнь, — усмехается Цзян Чэн. — Не зря именно ты являешься главой ордена, а не Лань Ванцзи». — Нужно проверить, — Цзян Чэн принимает правила — флирта — игры. — Нужно купить в Юньмэне и в Гусу, а потом сравнить. Лань Сичэнь ведёт бровью. С одной стороны Цзян Чэн негласно согласился приехать в гости, с другой — неизвестно, когда это произойдёт. — Я кое-что обещал тебе, — Лань Сичэнь переводит тему. Один взмах руки — на столе появляется картина. Глаза Цзян Чэна широко распахиваются. Персиковые деревья будто сошли на полотно Лань Сичэня. Кажется, будто листья на деревьях слегка шевелятся, перебираемые лёгким летним ветром. — Сичэнь, это… — Он не может оторвать взгляда от картины. Хочется смотреть и смотреть. — Я не видел, чтобы кто-то так точно отобразил то, что видит. Цзян Чэн бегло осматривает свои покои: — Только куда повесить… — Бормочет он. — Куда же… Губы Лань Сичэня приоткрываются в удивлении: — Ты хочешь повесить это здесь? Цзян Чэн кивает, не понимая, что так удивляет Лань Сичэня: — А где повесил свой пейзаж Не Минцзюэ? — В кабинете, — отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн вдруг понимает. Повесить в покоях — это слишком личное. Однако Цзян Чэн осознаёт, что не хочет ни с кем делиться подарком Лань Сичэня. Хочет самолично любоваться персиковым садом. Сделать эту картину своим маленьким тайным сокровищем, о котором едва ли кто-то будет знать. Цзян Чэн поднимается на ноги. — Так ты поможешь мне выбрать место? — интересуется Цзян Чэн, втирая в ладони остатки мази. Лань Сичэнь за улыбкой прячет свои эмоции: — Если только ты позавтракаешь со мной перед отъездом. Цзян Чэн кивает, легко соглашаясь. Он понимает, что предлагает Лань Сичэню осмотреть свои покои. Демонстрируя подобное поведение, Цзян Чэн признаёт, что Лань Сичэнь — не просто названый брат, не просто друг, не просто союзник. Он ступил на тонкий лёд. Ещё шаг — провалишься. Однако, Цзян Чэн не может остановиться. Он ходит за Лань Сичэнем, слушая, как он рассуждает вслух. Ничего не говорит против, когда Лань Сичэнь заходит за ширму и видит ложе Цзян Чэна. — Здесь много свободного места, — говорит Лань Сичэнь, указывая на часть стены, возле кровати. Если Цзян Чэн повесит картину в этом месте, то просыпаясь и засыпая, он сможет любоваться персиковым садом и вспоминать — о Лань Сичэне — церемонию побратимства. Вероятно, Лань Сичэнь предусмотрел подобное. — Хорошо, — соглашается Цзян Чэн, будто и не догадывается ни о чём. Будто, это ничего и не значит. Они зовут слуг, оставляя всю работу на них, и уходят завтракать. Они заходят в общий зал, по которому уже распространился приятный запах каши с семенами лотоса. — Учитель! Цзян Чэн оборачивается, замечая за одним из столов машущего ему Сюэ Яна. Он ест в одиночестве. Цзян Чэн сразу же направляется к нему, даже и не думая искать для него с Лань Сичэнем отдельный стол. — Здравствуй, А-Ян, — Цзян Чэн садится около Сюэ Яна. — Учитель, доброе утро, — Сюэ Ян широко улыбается, смотря на Цзян Чэна. — Вам хорошо спалось? Создаётся ощущение, что он даже не заметил присутствия Лань Сичэня. Слуги, заметив прибытие Цзян Чэна и Лань Сичэня, сразу же подносят им еду. — Всё хорошо, А-Ян, — Цзян Чэн зачерпывает каши. — Помнишь, ты хотел съездить в Нечистую Юдоль? Он специально делает паузу, замечая, как заинтересованные огоньки вспыхивают в глазах Сюэ Яна. — Так вот, — продолжает Цзян Чэн. — В этот раз я возьму тебя с собой. Сюэ Ян чуть не подпрыгивает с места — настолько силён его восторг. — Спасибо! — Громко вскрикивает Сюэ Ян, из-за чего многие на него оборачиваются. Сюэ Ян обводит их самодовольным и немного надменным взглядом. Мгновение. Перед Цзян Чэном снова тот Сюэ Ян, которого он хорошо знает: почтительный и весёлый. — Этот ученик премного благодарен. Цзян Чэн кивает, ничего не отвечая. Лань Сичэнь, сидящий напротив Сюэ Яна, иногда поглядывает на него. Они едят так, как положено в Гусу — молча. На людях Лань Сичэнь предпочитает без необходимости не нарушать правила своего ордена. Они втроём выходят из общего зала трапезной, сразу направляясь к месту отбытия. Там их поджидают несколько заклинателей, которые будут перевозить дары, что Цзян Чэн приказал приготовить. Ничего особенного, лишь некоторая часть урожая того, что удалось собрать за последние несколько дней. — А-Ян, в Нечистую Юдоль ты полетишь со мной, — говорит Цзян Чэн. Сюэ Ян послушно кивает, сжимая в руке Цзянцзай. Лань Сичэнь, опытный заклинатель, не будет подстраиваться под скорость Сюэ Яна. Путь до Нечистой Юдоли очень долгий. Сюэ Ян не выдержит его, если будет лететь на мече даже на своей обычной скорости. Поля сменяются реками, реки — лесами, леса — горами. Во время полёта Лань Сичэнь держится как можно ближе к Цзян Чэну, но не заводит разговора. Цзян Чэн наблюдает, как Лань Сичэнь и Сюэ Ян иногда поглядывают друг на друга, пока один из них не видит. В Нечистой Юдоли встречать их выходит только Не Хуайсан. «Неужели Не Минцзюэ настолько занят делами?» — Удивляется Цзян Чэн. — Цзян-сюн! — Не Хуайсан радостно подбегает к нему, вешаясь на руку. — Как дорога? Всё прошло хорошо? Цзян Чэн хмыкает. Он только было хотел сказать, чтобы Не Хуайсан отцепился от него, как замечает на его руке широкий след почти сошедшего синяка, полностью обвивающего запястье. Взгляд Цзян Чэна темнеет. Не Хуайсан, заметив его выражение лица, будто бы невзначай натягивает ткань рукавов до самых пальцев. — А кто это рядом с тобой? — Не Хуайсан раскрывает веер, начиная легко обмахиваться. — Твой ученик? Сюэ Ян, кажется? — Приветствую второго господина Не, — Сюэ Ян почтительно кланяется. Не Хуайсан кланяется в ответ. Верно, Не Минцзюэ всё-таки не удалось укрыть от Не Хуайсана то, что он был в плену у Вэнь Жоханя. — Пойдёмте же, — тон Не Хуайсана всё такой же весёлый. — Дагэ ждёт вас. Он идёт впереди вместе с Сюэ Яном, указывая путь и о чём-то рассказывая. Цзян Чэн оглядывается, проверяя, не смотрит ли кто на них. После этого Цзян Чэн подходит к Лань Сичэню ближе положенного. Он, пряча их руки за тканью рукавов, касается его ладони. Лань Сичэнь обрывисто вздыхает и немного краснеет от подобной близости, но Цзян Чэн не обращает внимания на его реакцию. Он, взявшись с Лань Сичэнем мизинцами, большим пальцем начинает быстро выводить иероглифы.  — «Ты видел это?» — Цзян Чэн снова оглядывается вокруг. — «Видел что?» — коротко спрашивает Лань Сичэнь, нежно выводя иероглифы на внутренней стороне ладони Цзян Чэна. — «Огромный синяк на его руке», — объясняет Цзян Чэн. — «О, да. Наверное, он поранился на тренировке». «Какой, к демону, тренировке?! — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. — На тренировке захочешь так пораниться — не получится!» Он замечает, что Не Хуайсан собирается обернуться, так что приходится быстро вырвать свою ладонь из цепкого захвата Лань Сичэня. Цзян Чэн не успевает поделиться своими мыслями с Лань Сичэнем. Однако, и без этого Лань Сичэнь, проведший очень много времени на Тренировочном поле в Облачных Глубинах, не может не знать подобного. — Так что ты думаешь об этом, Цзян-сюн? — Спрашивает Не Хуайсан. — А о чём ты говорил? — Не стесняясь того, что не слушал, спрашивает Цзян Чэн. — Цзян-сюн! — Обиженно восклицает Не Хуайсан. — О чём же ты таком задумался? Цзян Чэн говорит первое, что приходит на ум: — Любовался этой частью сада. — Ах, да, он прекрасен, — соглашается Не Хуайсан. — Цзян-сюн, не знал, что ты любишь подобное. Не поверишь, но в том году Дагэ для сада привёз в Нечистую Юдоль… Цзян Чэн снова слышит, но не слушает. Он кивает время от времени, будто бы поддерживая разговор. Его разум заполняют мысли совсем не о садах.