Сорванный лотос

Цзян Усянь иногда поглядывает на то, как Цзян Чэн торопливо просматривает документы и часто поднимает взгляд на благовония, чтобы определить время. Цзян Усянь молчит то ли боясь начать разговор, то ли просто незаинтересованный в поведении Цзян Чэна. Цзян Чэн старается поскорее закончить с делами. Вчера он обещал Лань Сичэню приготовить суп из лотосов. Цзян Чэн даже встал пораньше. В руки попадает письмо из Нечистой Юдоли за подписью Не Хуайсана. «Не Минцзюэ стал поручать ему дела клана? — Цзян Чэн немного удивляется. — Скорее всего, всё ещё курирует Не Хуайсана, не оставляя полной самостоятельности». В расследовании отказано. Цзян Чэн поджимает губы. «Похоже, в Нечистой Юдоли справятся и без меня». Однако, разрешается прибыть для изучения монстра. Условия в письме излагаются кратко и по делу. Не в манере Не Хуайсана. Цзян Чэн уже было откладывает письмо, но замечает странную деталь. Снизу бумаги отчётливо видны следы от капель. Бумага не поменяла цвет, лишь стала слегка неровной. Да и вряд ли Не Хуайсан стал бы что-то распивать, сидя над документами. Капли не выглядят так, будто что-то было разлито. Скорее, будто они периодически падали на бумагу. Цзян Чэн сводит брови у переносицы. Он не хочет делать поспешных выводов, но… — Мне нужно будет уехать на пару дней, — говорит Цзян Чэн. Цзян Усянь заинтересованно поднимает голову, но ничего не спрашивает. Верно, заметил, что каждые попытки что-либо узнать заканчиваются руганью. — Да, конечно. Цзян Чэн складывает письмо и прячет его за пазуху. Он не знает, что происходит в Нечистой Юдоли, но нехорошее предчувствие сдавливает лёгкие. Он берёт следующий документ, оказывающийся отчётом о ночной охоте на восточных землях. Цзян Чэн быстро помечает основные детали. — Цзян Чэн, ты куда-то торопишься? — осторожно спрашивает Цзян Усянь. Цзян Чэн ведёт плечом, дописывая заметки. Цзян Усянь терпеливо ждёт, пока он закончит. — Я кое-что обещал главе Лань, — отвечает Цзян Чэн. «Обещал приготовить для него суп из корня лотоса, если быть точнее». Он не хочет делиться подробностями. Цзян Чэн всего лишь сдержит слово и приготовит суп для Лань Сичэня. Однако, почему-то это кажется слишком сокровенным, чтобы произнести подобное вслух. Он берёт следующий документ, но чувствует, что Цзян Усянь продолжает смотреть на него. — Ну что ещё? Цзян Усянь по-доброму улыбается, смотря на Цзян Чэна: — Можешь идти, когда сочтёшь нужным, — говорит он. — Не беспокойся о делах, ладно? Взгляд Цзян Чэна становится напряжённым. — Ты и так очень помогаешь мне, хотя это, по сути, не входит в твои обязанности, — объясняет Цзян Усянь. — Я очень благодарен тебе за это, но глава Лань приехал, чтобы повидаться с тобой. Не думаю, что он сможет ещё долго пребывать в Пристани Лотоса. Он же Верховный заклинатель в конце-то концов. Это даже хорошо, если ты отвлечёшься от работы, проведёшь с ним время и немного развеешься. — Глава Лань давно не видел Лань Ванцзи, — упрямо возражает Цзян Чэн. — Думаю, он приехал к нему. Цзян Усянь задумчиво поднимает глаза к потолку: — Разве? Цзян Чэн поджимает губы. Спасибо. Непривычно слышать от него такие слова. Раньше подобное было в порядке вещей, сейчас — нет. Цзян Чэн хотел бы снова заподозрить, что Цзян Усянь хочет отодвинуть его от дел клана, но не может. Искренняя улыбка Цзян Усяня не позволяет ему это сделать. Цзян Усянь, похоже, действительно просто хочет, чтобы Цзян Чэн, постоянно заваленный делами, хоть немного отдохнул. Цзян Чэн продолжает смотреть на Цзян Усяня, стараясь докопаться до истины. Сколько между ними было разногласий, сколько недопонимания, но Цзян Усянь всё так же пытается наладить их отношения, сделать так, как было раньше. «Глупец», — Цзян Чэн опускает взгляд и сильно сжимает челюсти. Цзян Чэн столько раз отталкивал его, столько раз проводил черту. Цзян Усянь же упрямо, несмотря на все грубые слова, бился о них, пытаясь прорваться и узнать, что же произошло тогда, что же происходит сейчас. Цзян Чэн хотел, чтобы Цзян Усянь оставил его в покое. Он думал, что если они отдалятся друг от друга, то всем будет легче. Не будет. Цзян Усянь, испуганный отрешённостью Цзян Чэна, наоборот не отставал от него и пытался докопаться до истины. Но Цзян Чэн, ослеплённый своим долгом, не замечал этого. Сам упрямо шёл на конфликт, стараясь не замечать беспокойства Цзян Усяня. Тёмная энергия принесла ему много врагов. Цзян Чэн не помнит, в какой момент он записал в их ряды и Цзян Усяня. Он начинает перебирать воспоминания в своей памяти. Вот Цзян Усянь находит его, омытого кровью Вэнь Чжулю, и заступается за него, не давая Лань Ванцзи в обиду. Вот перед осадой Безночного города Цзян Усянь застаёт Цзян Чэна в окружении призраков, а чуть позже снова отстаивает его интересы. «Так когда же я подумал, что ты не на моей стороне?» — горечь крепкой верёвкой оплетает горло. Разве не Цзян Усянь переживал о том, как пройдёт церемония побратимства, больше, чем Цзян Чэн? Разве не он приказал позвать портного, чтобы у Цзян Чэна было новое ханьфу? Он хотел, чтобы Цзян Чэн выглядел достойно. И когда произошёл конфликт с Сюэ Яном, Цзян Усянь тоже был там, у Дисциплинарного зала, тоже беспокоился. Получая письма от Цзинь Гуаншаня и ему подобных, Цзян Усянь не стал выступать против Цзян Чэна. «Глупец!» — Цзян Чэну хочется схватиться за голову и вырвать все волосы, но его тело деревенеет. Жертва, что хотел принести Цзян Чэн, никому не нужна. Он сам выдумал и внушил себе, что так будет легче. Видел, как Цзян Усянь переживает за него, как пытается наладить общение, и всё равно продолжал слепо гнуть свою линию, продолжал несправедливо обижать Цзян Усяня. Цзян Чэн вспоминает, как угрожал Цзян Усяню смертью Лань Ванцзи. Абсолютный ужас охватывает сознание. Угрожать смертью любимого человека… Как это низко, как подло, как… Как Цзян Чэн только смел говорить подобное? Он содрогается от этого воспоминания. Цзян Чэн понимает: желание сбежать было продиктовано отчаянием. Цзян Усянь, потерявший стольких дорогих людей, просто бы не пережил смерти Лань Ванцзи. Только не его. Цзян Чэн, охваченный тёмной ци, ни единым словом не дал усомниться в последствиях непослушания. Цзян Чэн несёт ответственность за каждую пролитую слезу Цзян Усяня. Слово — тоже оружие. Цзян Чэн в совершенстве овладел им, опрыснув свой клинок ядом тьмы. Он ранил много людей, но больше всего ран носит в себе Цзян Усянь. «Глупец!!!» Верёвка на горле сжимается. Цзян Чэн вспоминает, почему он покинул Южный фронт: зависть, неприятие, злость. Было легче игнорировать всё это, было легче сбежать. Эти чувства Цзян Чэн вылил на войне, убивая Вэней. И всё же осталось лёгкое послевкусие чего-то мерзкого, неприятного, горького. Цзян Чэн убедил себя, что не хочет быть главой ордена. Хочет. Ещё как хочет. Но одно дело — хотеть, другое — иметь право. Цзян Чэн неожиданно понимает корень конфликта — он поступал не сердцем, но умом. Он просчитал всё, что мог: и растановку сил после войны, и наилучший вариант для ордена Юньмэн Цзян, и даже несколько вариантов на случай, если что-то пойдёт не так. Не просчитал главного — он не хотел этого. Делал, но не хотел. Жадно цеплялся и продолжает цепляться за власть в клане, завидует Цзян Усяню из-за любви Цзян Фэнмяня, хотя он уже давно лежит в могиле, хотя Цзян Усянь ни в чём не был виноват. Он не выбирал рождаться в такой ситуации. Он ни в чём не виноват. Многие делали выбор за него, не давая вдохнуть свободы. Многие, как и Цзян Чэн. Признаваться себе в своих низких порывах подобно пытке. Как будто Цзян Чэн достаёт из повреждённой, уже почти зажившей плоти, вросшиеся иглы. В сердце чувствуется характерная для тёмной ци боль. Насмерть. Пусть задушит насмерть. В душе Цзян Чэна поднимается всепоглощающая буря. Смятение, ненависть к себе, ярость. Цзян Чэн, охваченный паникой, понимает: он сам виноват в том, что они с Цзян Усянем отдалились друг от друга. Он забылся. Излишняя паранойя превратила настороженность Цзян Усяня в страх и ненависть, заботу — в месть и коварство, доброту — в раздражение и злобу. Нечем дышать. Цзян Чэн вспоминает, что Лань Ванцзи ещё во время их первой встречи после потери ядра, говорил о лечении в Гусу. Это была не идея Цзян Усяня. Он не хотел избавиться от Цзян Чэна. Лишь помочь, как умел сам, как посоветовали. «Как же так вышло?» Цзян Чэн косится на свои наручи, сделанные из тёмного железа. Он думал, что всё контролирует, что тьма не влияет на него. Цзян Чэн был уверен, что делает лишь лучшее для своей семьи, для своего клана. Теперь же, Цзян Чэн понимает: по своей глупости, по гордости, по слепоте душевной, он причинил очень много боли. Он не заметил, как тьма захватила его разум. Цзян Чэн не заметил, как поддался ей и начал совершать ошибки, начал сомневаться в тех, кто не давал повода. Прости! Цзян Чэн хватается за грудь в районе сердца. Заколка, подаренная Лань Сичэнем, уже не спасает. — Цзян Чэн! — Обеспокоенно восклицает Цзян Усянь. — Цзян Чэн, тебе нехорошо? Цзян Чэн загнанно смотрит на Цзян Усяня. Кажется, будто пелена сходит с его глаз, будто резкость улучшается. Прости меня! Цзян Чэну хочется покаяться перед Цзян Усянем. Хочется закричать, что Цзян Усянь не виноват, что это Цзян Чэн заблуждался и, сойдя со светлого пути, потерялся в круговороте судьбы. Верёвка обращается змеёй, которая с каждым выдохом всё туже сжимает глотку. Ни одно слово не слетает с губ. — Цзян Чэн, ты так побледнел… — Цзян Усянь болезненно сводит брови. — Давай позовём Вэнь Цин! Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Уймись, Цзян Усянь, — он поднимается на ноги. — Мне нужно идти. Цзян Чэн спешит выйти вон. Цзян Чэн ошибался. Тьма причинила значительный вред его душе. Она ослепила его. Цзян Чэн думал, что всё делает правильно. Однако, Цзян Чэн забыл, что Цзян Усянь, точно так же, как и он сам, любит свою семью и пытается сделать её счастливой. Цзян Усянь не оставил Цзян Чэна, но пытался помочь. «От наручей нужно избавиться, — решает Цзян Чэн. — Так больше не может продолжаться». Он уничтожит их. Нельзя продолжать носить на себе тёмное железо. Кажется, что дышать становится легче. Цзян Чэн заходит на кухню и слышит громкое, но нестройное приветствие от всех, кто служит на кухне. — Господин чего-то желает? — Спрашивает один из поваров. Цзян Чэн легко кивает: — Я хочу приготовить суп из корня лотосов. Глаза повара на мгновение распахиваются от удивления, но тут же наполняются теплотой. Все знают, что Цзян Яньли часто готовила этот суп, чтобы порадовать своих братьев. — Пожалуйста, господин, пройдите за мной. Повар ведёт Цзян Чэна к месту, в котором обычно готовила Цзян Яньли. Сейчас его прибирают, но не используют — в знак уважения. Цзян Чэну приносят ингредиенты и необходимую кухонную утварь. — Мы можем помочь господину с готовкой? — интересуется один из слуг. Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Нет, я сам. Первым делом он идёт мыть руки, помня о необходимости гигиены. Пусть даже кажется, что руки чистые. Это не отговорка. Цзян Чэн снимает наручи, пряча их в мешочек цянькунь, закатывает рукава и по локти моет руки, затем насухо их вытирая. Цзян Чэн помнит, что и в какой очерёдности нужно делать. Пусть он и приготовил суп под присмотром Цзян Яньли всего лишь один раз, зато он много раз видел, как она это делает. «Я хочу, чтобы всё было, как раньше. Я помню, что ты тоже этого хотел, — думает Цзян Чэн. — А-Сянь, я постараюсь. Я обещаю, что постараюсь исправиться». Он начинает разрезать свиные рёбра на части. Движения Цзян Чэна, несмотря на не очень большой опыт в готовке, довольно уверенны. Почему-то сейчас Цзян Чэн твёрдо убеждён в том, что всё пройдёт удачно, и он не совершит ни одной ошибки. Он кладёт рёбра в глиняную кастрюлю. Нужно удалить кровавые крошки. Цзян Чэн заливает их водой и добавляет немного соевого соуса и кулинарного вина. Весь алкоголь из вина выпарится, а аромат и лёгкий вкус — останутся. Цзян Чэн ставит кастрюлю на небольшой глиняный сосуд. Цзян Чэн хочет позвать слугу, чтобы он разжёг огонь в сосуде, но потом всё же подавляет в себе это желание. «Нет, — упрямо думает Цзян Чэн, идя за ветками для розжига. — Я со всем справлюсь сам. Мне не нужна ничья помощь». Он даже не просит камни для розжига огня, извлекая искру из тёмной ци простым щелчком пальцев. Пока вода ещё не дошла до кипения, Цзян Чэн начинает чистить корень лотоса, выкидывая концы и срезая шкурку. Он иногда поглядывает на кастрюлю, но из-под крышки пока не появилось ни одного языка пара. Цзян Чэн разрезает корень лотоса на широкие куски, чтобы было удобно брать их палочками. — Цзян Ваньинь. Собственное имя разносится почти над самым ухом. Цзян Чэн так задумался, что даже не почувствовал чужого присутствия. Он откладывает нож и оборачивается. — Лань Сичэнь, — Цзян Чэн пытается сдуть с лица выбившиеся из пучка прядки. — Хочешь посмотреть? Лань Сичэнь смущённо ведёт плечом и аккуратно убирает волосы Цзян Чэна за ухо. Румянец тут же расцветает на щеках Лань Сичэня из-за того, что он осмелился сделать подобное. Цзян Чэн лишь благодарно улыбается. — Ты же не против? — Робко спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн качает головой. Он хочет ответить, что совсем не против, но крышка кастрюли начинает подпрыгивать и стучать о глиняные стенки. Цзян Чэн быстро снимает кастрюлю с огня. — Ни капли, — наконец отвечает Цзян Чэн, доставая недоваренные кусочки рёбер. Он отставляет кастрюлю на край стола, чтобы позже, как вода остынет, вылить её. Лань Сичэнь становится сбоку и молчит, не смея мешать разговорами. Он наблюдает, как Цзян Чэн чистит сладкую кукурузу. Лань Сичэнь внимательно подмечает каждое движение Цзян Чэна. Щёки Цзян Чэна немного раскраснелись от пребывания в тёплом и немного душном помещении. Лань Сичэнь лобызает взглядом сосредоточенное, от того и нахмуренное лицо Цзян Чэна, закатанные, будто у слуги, рукава. Цзян Чэн наложил иллюзию на свои порезы, поэтому никто их не видит. Только Лань Сичэнь знает, что они там есть. Цзян Чэн, несмотря на своё положение, не брезгует готовкой и тратит своё драгоценное время на то, чем обычно не занимаются благородные господа. Ради Лань Сичэня. Только ради него одного. Лишь чтобы порадовать и вкусно накормить. Цзян Чэн в пару движений крупно нарезает имбирь. Он берёт другую кастрюлю и аккуратно складывает туда ингредиенты. — Финики тоже? — уточняет Лань Сичэнь. Цзян Чэн усмехается: — И ягоды годжи, и зелёный лук, — перечисляет Цзян Чэн, кидая в кастрюлю несколько шариков белого перца. Лань Сичэнь хлопает глазами, наблюдая, как перец оседает на дне. Цзян Чэн помнит, что Лань Сичэнь не переносит острое, но также Цзян Чэн знает, что белый перец намного мягче обычного. Пусть суп из корня лотоса хоть отдалённо напоминает суп Цзян Яньли. Цзян Чэн сократил количество перца до минимума, чтобы от него осталась только лёгкая пряность. — На этом самое интересное закончилось, — шутливо объявляет Цзян Чэн. — Теперь до кипения, а потом на маленьком огне всё это будет вариться целый час. Запомнил? Лань Сичэнь понятливо кивает, улыбаясь. — Сможешь повторить? Лань Сичэнь фыркает и отрицательно качает головой. — Стыдно признаться, но я совершенно ничего не смыслю в этом, — негромко сообщает он. — Когда я был в бегах, то питался исключительно ягодами или орехами. Сколько ни пытался что-то приготовить — всё выходило из рук вон плохо. Цзян Чэн чуть склоняет голову вбок: — Может, это потому что у тебя не было учителя? Улыбка Лань Сичэня становится грустной и очень тёплой одновременно. — А-Яо много раз пытался научить меня. Цзян Чэн поджимает губы, услышав имя этого человека. Иногда Цзян Чэн действительно задумывался, как же так получилось, что Лань Сичэнь не заметил в Мэн Яо ничего противоречивого. Неужели у Мэн Яо был настолько огромный талант к лицемерию и притворству? Или Лань Сичэнь настолько добр, что готов оправдать и Мэн Яо? Найти оправдания даже для такого человека. Для Мэн Яо, который ранил и предал Не Минцзюэ, который причинил всем столько зла и боли. Цзян Чэн не думает, что сможет когда-нибудь понять подобное. «Простить и принять того, кто прогнил внутри…» Весь его весёлый настрой в миг теряется. Он отворачивается от Лань Сичэня якобы для того, чтобы помешать суп. Но не нужно ничего мешать, приправы раскроются и без дополнительного вмешательства. Цзян Чэн не верит, что подобное возможно только из-за того, что Мэн Яо был дружен с Лань Сичэнем. Цзян Чэн не может поверить, что подобное возможно. Однако, так и есть. Вода начинает кипеть. Цзян Чэну откровенно лень идти за щипцами, чтобы вынуть ветки и уменьшить огонь, поэтому он просто при помощи тёмной энергии перекрывает доступ воздуха тем, что находятся по бокам. Как только огонь будет затухать, какая-то часть веток будет освобождаться, чтобы поддерживать нужную температуру. Цзян Чэн добавляет ещё немного соевого соуса. — Что ж, тебе будет скучно ждать столько времени, — говорит Цзян Чэн, накрывая суп крышкой. — Можешь идти. Я пошлю за тобой, когда всё будет готово. — Но я хочу остаться с тобой, — отвечает Лань Сичэнь. «…Навсегда» — читается в его глазах. Цзян Чэн ведёт бровью. «Делай, что хочешь». — Мне нужно помыть руки, — говорит Цзян Чэн, уходя к бочкам с водой. Лань Сичэнь идёт за ним следом. Лань Сичэнь сам берёт ковш и зачерпывает воды. Цзян Чэн благодарно кивает, с готовностью принимая помощь. Самому омывать руки не очень удобно. Цзян Чэну кажется, что это выглядит очень символично. Лань Сичэнь, когда-то омывавший его душу от тёмной ци при помощи мелодии гуциня, сейчас омывает водой его руки. — Ты нашёл что-нибудь, что касается проблем с золотым ядром? — интересуется Цзян Чэн, отряхивая руки. Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — К сожалению, то, что есть в библиотеке Гусу, тебе уже известно, — его голос полон извиняющихся нот, будто бы он в чём-то виноват. — Проблемы с чакрами или поражение тёмной энергией. Цзян Чэн кивает. Ни первая, ни другая причины не подходят. Сюэ Ян открыл все чакры. А урок с тёмной ци Цзян Чэн преподал ему ещё в военном лагере. Похоже, та лихорадка действительно появилась только из-за переутомления. Цзян Чэн ни капли не огорчён подобным выводом. Сейчас с Сюэ Яном всё хорошо. — Ваньинь, я постараюсь найти ещё что-нибудь, — обещает Лань Сичэнь. Цзян Чэн качает головой: — Не стоит более беспокоиться об этом. Лань Сичэнь внимательно смотрит на него, будто изучая заново. Цзян Чэн почему-то вспоминает о письме Не Хуайсана. — Когда ты уедешь, я отправлюсь в Нечистую Юдоль, — делится Цзян Чэн. — Переживаешь за Не Минцзюэ? — догадывается Лань Сичэнь. Цзян Чэн неопределённо ведёт плечом, ничего не отвечая. Ему стыдно за свои страхи и неуверенность. Но те следы на бумаге… — Я полечу с тобой, — говорит Лань Сичэнь. — Заодно вместе убедимся, что всё хорошо. Цзян Чэн усмехается. Лань Сичэнь поддерживает все его начинания, согласен со всеми его мыслями. Разве это не счастье? Цзян Чэну повезло, что в его жизни есть Лань Сичэнь. — После обеда будем собирать лотосы, — Цзян Чэн довольно щурится, смотря на небосвод. — Да, сегодняшний день прекрасен, — поддерживает Лань Сичэнь. Цзян Чэн переводит на него взгляд и замечает, что Лань Сичэнь глядит на него. Он понимает, что Лань Сичэнь совсем не погоду восхвалял. Они возвращаются к готовящемуся супу. Больше ни о чём не говорят. С Лань Сичэнем даже молчать уютно. Цзян Чэн проверяет суп на готовность. Он наливает в плоское маленькое блюдце немного бульона, проверяя, не пересолено ли. Удовлетворённый результатом, он вынимает из кастрюли лук и имбирь. Они отдали все свои полезные свойства, так что их можно выкинуть. Цзян Чэн ставит кастрюлю и две тарелки на поднос. К ним подходит слуга: — Господин, где вы хотели бы отобедать? Цзян Чэн задумывается лишь на мгновение: — На веранде. Слуга кланяется и спешит доложить столовые приборы на поднос. Он сам накроет на стол и приберёт на кухне, Цзян Чэну незачем утруждаться. Цзян Чэн наконец спускает рукава. Они неспешно идут по саду, направляясь к беседке. Когда они приходят, кастрюля с супом стоит посередине, окружённая множеством других блюд. Цзян Чэн сам разливает суп из корня лотоса по тарелкам. Он старается положить Лань Сичэню побольше мяса. — Спасибо, — Лань Сичэнь улыбается. Он с предвкушением смотрит на суп, но не приступает к еде. «Снова ждёте меня?» Цзян Чэн иногда поражается, насколько Лань Сичэнь может быть таким внимательным к нему, таким участливым и трепетным в мелочах. Цзян Чэн наконец садится на своё место и зачерпывает бульон, но не спешит пробовать. Он-то знает, каков суп на вкус. Проверял перед подачей на всякий случай. Цзян Чэн с замиранием сердца наблюдает, как Лань Сичэнь неспешно зачерпывает бульон. Цзян Чэн даже перестаёт дышать из-за волнения. Он очень хочет, чтобы Лань Сичэню понравилось. Слуги позаботились о том, чтобы принести множество блюд для них. Если Лань Сичэню что-то не понравится, то он может спокойно начать есть что-то другое. Лань Сичэнь отпивает бульон и рефлекторно жуёт его, будто пытаясь глубже понять его вкус. Цзян Чэн чуть склоняется вперёд: — Не очень остро? Лань Сичэнь качает головой. На его лице появляется нежная улыбка. — Совсем немного, но это острота не жгучая, а приятная, — он пробует ещё раз. — Мне очень нравится. Это самый вкусный суп, что я когда-либо пробовал. В ордене Гусу Лань не приемлют приправ, а от острого отказались и подавно. Цзян Чэн даже удивился поначалу, когда как-то увидел, как Цзян Усянь подкладывает Лань Ванцзи очень острую еду. Но, видимо, рядом с Цзян Усянем Лань Ванцзи привык есть острое. Иначе как объяснить то, что, сколько бы Цзян Усянь ни перчил еду, на лице Лань Ванцзи не появлялись покраснения или капли пота. Цзян Чэн переводит взгляд на свою пиалу и сжимает губы в полоску, чтобы не выдать своей довольной улыбки. «Это всего лишь суп, не более, — напоминает себе Цзян Чэн. — Ты льстишь, потому что хочешь сделать мне приятно. Скорее всего, за свою жизнь ты перепробовал очень много блюд, которые по вкусу намного превосходят мою посредственную готовку». Цзян Чэн приступает к своему супу. Приятное тепло разливается по желудку. Наваристый бульон отдаёт лёгким сладковатым послевкусием. Цзян Чэн совсем не чувствует остроты — и это главное отличие от супа Цзян Яньли. Но это не так уж и важно. Цзян Чэн наблюдает за тем, как Лань Сичэнь кушает с аппетитом. Эта сцена отдаётся тёплой наполненностью в душе Цзян Чэна. Суп в приготовлении совсем не сложный, но на лице Лань Сичэня отображается наслаждение. И будто не глава Великого ордена, не Верховный заклинатель сидит перед Цзян Чэном. Просто «Сичэнь». Без благородной и известной фамилии, без тяжёлого прошлого — лишь душа, лишь правда, лишь искренность. Лёгкий ветер развевает его волосы, светло-голубое ханьфу подчёркивает изысканную светлую кожу. В его карих глазах царит спокойное течение счастья. — Я могу взять ещё твоего супа? — Несмело спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн легко кивает. Лань Сичэнь было поднимается, но Цзян Чэн жестом останавливает его. — Ты мой гость, — объясняет Цзян Чэн, беря пиалу Лань Сичэня. — Позволь мне позаботиться о тебе. Глаза Лань Сичэня загораются такой невообразимой нежностью, что Цзян Чэну приходится стремительно отвести взгляд. Верно, Лань Сичэнь принял эти слова ближе, чем следовало. «Не реагируй так, — Цзян Чэн наливает Лань Сичэню ещё одну порцию супа. — Я, как и ты, рос, как наследник ордена. О нашем благополучии заботились множество людей. Я — всего лишь один из них». Среди всего разнообразия блюд, Лань Сичэнь выбирает только суп из корня лотоса. Он наслаждается каждым кусочком. Изголодавшийся не телом, но душой. Люди каждый день дарят ему своё внимание, своё уважение и обожание. Цзян Чэн уверен, что на Лань Сичэня заглядываются не только девушки, но и парни. Большая половина Поднебесной мечтает о том, чтобы стать для него спутником на пути самосовершенствования. И всё же он сидит рядом с Цзян Чэном и подбирает крупицы… «Почему я?» Цзян Чэн снова задаётся этим вопросом. Ему очень хочется спросить об этом Лань Сичэня. Только он не может. Иначе их хрупкая связь, трогательное доверие и откровенность рассыплются прахом по ветру. Всё это держится на обмане. Обмане Цзян Чэна. Как будто он не видит, как будто он не знает ни о чём. Игра в дружбу, невнимательность и глупость. Цзян Чэн чувствует, что никогда в жизни не признается в том, что догадался о чувствах Лань Сичэня. Иначе всё обесценится, придёт к начальному пункту. Как будто бы Цзян Чэн из жалости и корысти общается с Лань Сичэнем. Как будто бы ему важно, чтобы Верховный заклинатель действовал, не забывая об интересах Юньмэна. Как будто бы все те объятия, все добрые слова, все моменты сближения — лишь оплата. А что же тогда является тем… Всем? Когда они, играясь, тайно пробирались после отбоя в покои Лань Сичэня, а потом проговорили почти всю ночь. Когда их души и дыхания замирали, пока Лань Сичэнь касался шрамов на предплечье. Когда они осмелились показать друг другу свою истерику, укрытые ночью. Когда они обнимались столько раз — и утешая друг друга, и по пьяни — обретая спокойствие. Что это? Чья прихоть? Оплата ли? Игра? Цзян Чэн тоже не касается других блюд, доливая себе остатки супа. У Лань Сичэня была возможность прийти в чью угодно жизнь и сделать её лучше. Но его выбором стал Цзян Чэн. «Сколько всего ты сделал для меня…» — Цзян Чэн вспоминает все общие моменты. И глупую ссору из-за плаща, и то, как Лань Сичэнь принёс ему оздоровительные травы после того, как у Цзян Чэна всего лишь пошла кровь из носа. Лань Сичэнь был всегда дружелюбен, несмотря на тяжёлый характер Цзян Чэна. Ещё во время войны неумело пытался помочь вернуться на путь меча, а вскоре осаждал точно такие же порывы Лань Ванцзи. Потому что, похоже, уже тогда принял сторону Цзян Чэна. Лань Сичэнь разрешил конфликт с орденом Балин Оуян в пользу Пристани Лотоса. Также он отдал Юньмэну очень много завоёванных земель. Даже тогда, в Нечистой Юдоли, Лань Сичэнь прежде всего попытался утешить Цзян Чэна после разговора с Цзинь Гуаншанем. И только из-за своего простодушия показал больше, чем хотел бы. Потом же, когда Цзян Чэн оттолкнул его, Лань Сичэнь не спал всю ночь и на следующий день попросил у Цзян Чэна прощения, хотя ни в чём не был виновен. По просьбе Цзян Чэна перерыл всю библиотеку Гусу Лань, изучив все доступные книги о золотом ядре, помог разделить души Юй Цзыюань. И главное — принял Цзян Чэна таким, каков он есть. С выбором тёмного пути, с неизмеримой гордостью, грубостью, вечными сомнениями и метаниями, тревожной привязанностью, ненавистью — в Цзян Чэне не три яда, а намного-намного больше — не выйти из круга сансары, не очистить карму. «Я так задолжал тебе, — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. — Так задолжал…» Единственное, что приходит на ум Цзян Чэна, когда он пытается вспомнить свои добрые поступки для Лань Сичэня — кража тела Мэн Яо. Когда Цзян Чэн предложил Лань Сичэня на роль Верховного заклинателя или позволил Лань Ванцзи прибыть в Пристань Лотоса, он всего лишь следовал своим интересам. Не более. По сравнению с деяниями Лань Сичэня это всё — капля в море. По сравнению с самоотдачей Лань Сичэня, Цзян Чэн — чёртов эгоист. «Я не заслуживаю всего этого, — понимает Цзян Чэн. — Я не заслуживаю тех людей, что находятся рядом со мной». — Я бы ел это каждый день, — признаётся Лань Сичэнь. Цзян Чэн невесело усмехается, отвлекаясь от своих размышлений. — Нельзя есть одно и то же каждый день, — отвечает Цзян Чэн. — Иначе можно пресытиться, а более того — блюдо перестанет нравиться и надоест. — Нет, — протестует Лань Сичэнь, смотря в свою опустевшую тарелку. — От такого нельзя устать. Цзян Чэн ничего не отвечает, оставляя последнее слово за Лань Сичэнем. Он не будет спорить или доказывать свою правоту. Это незачем. «Ты и мной когда-нибудь пресытишься, — мысленно уверяет его Цзян Чэн. — Вот увидишь». — Гэгэ! Цзян Чэн оборачивается. К ним бежит Вэнь Юань. Сюэ Ян идёт за ним быстрым шагом. — Гэгэ, вот ты где! — Вэнь Юань с разбегу кидается Цзян Чэну на шею. Цзян Чэн едва ли удерживается в сидячем положении. Он улыбается, усаживая Вэнь Юаня на колени. — Учитель, — Сюэ Ян кланяется сначала Цзян Чэну, а позже Лань Сичэню. Он садится совсем рядом с Цзян Чэном, ревниво смотря на Вэнь Юаня. — Покатаемся на лодке, — сообщает Цзян Чэн, проводя ладонью по голове Сюэ Яна и приглаживая растрёпанные после тренировок и занятий волосы. Сюэ Ян широко улыбается. Они встают и идут к причалу. Несколько лодок свободны. Цзян Чэн бегло осматривает их и выбирает самую подходящую. Он первый ступает на борт с Вэнь Юанем на руках и усаживается спиной к носу лодки. — Сюэ Ян, тебе помочь? — интересуется Цзян Чэн. — Я сам, — отвечает Сюэ Ян. Он садится посередине, Лань Сичэнь — лицом к Цзян Чэну, у кормы, чтобы соблюдать равновесие. Цзян Чэн касается печати, вырезанной на лодке. Заклинание активируется, они отчаливают. Вэнь Юань, сидящий подле Цзян Чэна, весело хихикает. Цзян Чэн срывает пару коробочек с семенами, кидая их на середину лодки. Теперь каждый может полакомиться семенами. Хоть все и пообедали, но семена лотоса настолько вкусные, что оторваться будет невозможно. Он закидывает в лодку ещё несколько лотосов. Цзян Чэн раскрывает мешочек, доставая три небольших ножика. Он протягивает по одному Сюэ Яну и Лань Сичэню, чтобы им было легко очищать плоды от шкурки. Конечно, можно очистить семена лотоса при помощи зубов, но это выглядит очень неэстетично.  — А мне? — обиженно спрашивает Вэнь Юань, наблюдая, как Сюэ Ян уже достал почти все семена из своей коробочки. — А-Юань, я начищу для тебя, — отвечает Цзян Чэн. Он не хочет, чтобы Вэнь Юань случайно порезался. Цзян Чэн лучше сделает всё сам. Он делал это сотни, тысячи раз. Цзян Чэн отточенным движением быстро достаёт семена из одной из коробочек. Пару движений ножа — и он уже протягивает Вэнь Юаню целую горсть очищенных мягких семян. Вэнь Юань радостно хлопает в ладоши и пробует одно семечко на вкус. — Гэгэ, очень вкусно! Цзян Чэн улыбается. Он знает этот вкус наизусть. Сладкий, немного вяжущий. Цзян Чэн срывает лист лотоса, заворачивает его в кулёк и высыпает туда очищенные семена. — Держи крепко, А-Юань. Вэнь Юань с готовностю забирает очищенные семена. Цзян Чэн собирает обрезки кожуры со своего ханьфу, выкидывает их в мешок и берёт следующую коробочку. — Гэгэ, а почему ты не лущишь коричневые семена? — Интересуется Вэнь Юань. — Они уже перезрели, — отвечает Цзян Чэн. — И пригодны только для посадки других лотосов. Вэнь Юань понимающе кивает, делая умный вид. «Такой забавный», — думает Цзян Чэн. Сюэ Ян протягивает Цзян Чэну сжатую ладонь: — Учитель тоже должен есть, — и говорит это таким серьёзным тоном, будто взрослый совсем. Цзян Чэн легко улыбается, принимая семена:  — Спасибо.